Часть 6. «Pas de deux»

По улицам слонялся изнуренный дневной жарой народ: кто-то просто коротал время, ведомый скукой, кто-то тащился с пакетами из тех немногочисленных магазинов, которые работали по ночам. По тротуару, босиком и без рубашки, неторопливо шел высокий мужчина. Он никого не трогал, ни с кем не разговаривал, а только наблюдал своими глубоко посаженными глазами за тем, как люди создавали ажиотаж на грани климатической катастрофы и паника понемногу охватывала извечно спокойные тихие места, не ведавшие суеты. Никому вокруг не было дела ни до него, ни до его странного вида, хотя едва ли его вид можно было назвать странным в условиях невыносимой жары. Он знал этот город, как свои пять пальцев, и почти каждый дом, каждый угол здесь имел для него свою историю: старое здание университета, давшего ему заветную «корочку», узкий скверик с фонтаном, в котором удобно было назначать деловые встречи, или вон то кафе прямо через дорогу, где его в 92-м чуть не завалили бандюки. Романтика, да и только. Он понятия не имел, куда шел, и ему по большому счету было все равно. Лишь бы не сидеть в четырех стенах, изнывая от скуки, и не искушаться дурными мыслями, которые не мог воплотить в присутствии лысого чудилы. Среди невзрачных построек и серых массивов жилых домов его глаз привлек дом культуры — единственное в этом захолустье место, где люди могли заниматься чем-то для души, а особо талантливые имели шанс зарекомендовать себя и побороться за самую желанную, самую ценную для местных награду: уехать отсюда раз и навсегда. Там и школа балетная была, и современным танцам учили; кружки всякие по рисованию, лепке, фотографии, даже актерское мастерство преподавали с недавнего времени — на любой вкус и цвет, так сказать. Снаружи фасад украшала мозаика советских времен, где на каждой стене нашли свое место тематические сюжеты, спортивные и эстетичные, и хоть зимой в помине не пахло, прямо над крыльцом уже красовалась афиша главного культурного события года — новогоднего балета «Щелкунчик» в исполнении местной труппы. А труппа в этом ДК, невзирая на масштабы города, обитала профессиональная, на контракте и даже со спонсорами. Прошлой осенью активно гастролировала и дала прикурить столичным танцорам — по крайней мере так рассказывали по радио. И едва бледный Гость задумался об этом чуточку серьезнее, как что-то внутри щелкнуло: Эврика! И ноги сами потянули его к входной двери. Она оказалась не заперта, хотя должна была быть таковой, и, со скрипом отворившись, пустила ночного посетителя в тамбур. Ни души. Только лампочка противно трещала в каморке у охранника. Сам охранник на месте отсутствовал — по крайней мере, его не было видно в окошке, однако позже стало ясно: он на посту, просто лежал головой на столе, пряча лицо за согнутыми руками, пока сбоку от него работал без звука маленький телевизор, где показывали в записи футбол. Казалось, он элементарно спал в свое оплачиваемое время и беспокоить его лишний раз не стоило, однако чутье подсказывало Гостю, что это не так. А поскольку чутью своему он привык доверять, то решительно заглянул в каморку, не боясь быть замеченным, протянул руку и, взяв мужика за волосы, аккуратно приподнял ему голову, обнажая взору стеклянные глаза на фоне мертвенно-белой кожи и кровь под носом, что едва успела засохнуть. Сломанная шея — именно так решил высокий, исходя из того, как свободно двигалась в его руке голова относительно остального тела, обмякшего и по-прежнему теплого. Однако едва ли ему в широком смысле было дело до того, от чего конкретно этот неудачник отбросил концы: умер и умер, проблем-то. Никто еще с этого света еще живым не уходил. Оставив охранника в той же позе, в какой его обнаружил, бледный Гость покинул каморку и сделал то, что по какой-то причине не было сделано до него: закрыл дверь изнутри на здоровенную металлическую щеколду, дабы никому более не вдумалось влезть сюда без ведома. Когда щелкнул затвор, он оглянулся. Луна висела высоко в ночном небе, заливая мягким светом пустующее на первый взгляд здание, где тени шустро скользили по стенам. За тамбуром, по прямой, тянулся длинный коридор, сплошь и рядом увешанный фотографиями тех, кто когда‑то пришел сюда в поисках мечты и обрел призвание. Сколько лет он здесь не был? Наверное, со школы; с тех самых пор, когда повсюду висели красные знамена, на линейках распевали новый, только что принятый страной гимн, а имя Майи Плесецкой звучало из уст каждого, кто хоть немного понимал в высокой культуре или делал соответствующий вид. Теперь же в этом месте многое сменилось: цвета, интерьер, отделка, но школа балета по-прежнему считалась его душой и сердцем, находя отражение в многочисленных наградах, медалях и грамотах, что стояли за стеклянной витриной. Но бледный Гость пришел сюда не ради позолоченных кубков. Он внимательно рассматривал один снимок за другим, находя занимательным то обстоятельство, что стал хорошо видеть в темноте и мог без труда разглядеть самое главное на них: лица. Брейк-данс, танго, кружок лепки на гончарном круге — все не то. В таком изобилии спорта и творческой деятельности легко было предположить, что искомого найти не суждено: казалось, добрая половина города чем-то здесь да занималась на досуге, но на ловца и зверь бежит, а настойчивое сродни одержимости чувство не позволяло отступать. Высокий Гость медленно шел вдоль стены, изучая кадр за кадром, всматриваясь в каждую фотографию без исключения, и вдруг, почти в самом конце, остановился: одной не хватало, а на ее месте остался только гвоздь и контур на стене, где не выцвела краска. Он осторожно огляделся вокруг и заметил, как что-то блестело поодаль — то были мелкие осколки, рассыпанные по полу, и когда он завернул за угол по их следу, увидел у подножья лестницы разбитую фоторамку, брошенную лицом вниз прямо на стертый паркет. Обступив битое стекло, чтоб не порезать ноги, бледный Гость наклонился, взял в руки снимок и перевернул, чувствуя, как ликовало ненасытное нутро, привыкшее получать желаемое. Это была она, вне всяких сомнений, на большой сцене под светом софитов — заслуженная прима балета «Жизель», исполняющая прыжок в длинном платье невесты. Ее лицо, серьезное и мертвенно белое из-за грима, источало спокойную, профессиональную гордость, и пускай ее героиня по сценарию трагично умерла, не вытерпев мужского обмана, сама она была на фотографии живой и в буквальном смысле неотразимой: статный взгляд, устремленный куда-то вдаль, далеко за пределы концертного зала, здоровые черты лица, изгибы тела без выпирающих костей — бледный Гость давно знал, еще с людских времен, что воспринимал мир иначе, от природы лишенный эмпатии, но даже он понимал, что видел перед собой нечто прекрасное и потому особенно желанное. Как коллекционер вожделенно смотрел на трепещущую за стеклом бабочку, чтобы затем проткнуть заживо булавкой и вечно любоваться красотой ее крыльев. Но за разбитым стеклом было кое-что еще, помимо фотографии, не менее ценное для глаз смотрящего — дата: март прошлого года, и имя, аккуратно пропечатанное в нижнем углу, потому что самых ярких, самых выдающихся здесь личностей стоило знать de facto. Странная, надломленная улыбка появилась на бледном лице и столь же быстро исчезла за гримасой патологического хладнокровия. Снимок определенно дразнил его воображение, но при всей своей зрелищности это был кусок бумаги — вещь, на которую он мог только смотреть, что не совсем его устраивало. Широкая мраморная лестница вела наверх — туда, где располагался концертный зал, по праву считаемый жемчужиной этого богом забытого города в тени столицы. Еще на подходе высокий Гость услышал оттуда слабое, неразборчивое звучание музыки: оно доносилось не из колонок и явно не из оркестровой ямы — откуда-то совсем далеко и так приглушенно, как из магнитофона. Однако кроме него было что-то еще, нечто более громкое и четкое, напоминающее стрекотание вперемешку со звоном, и когда бледный подкрался к входу с конца зрительного зала, то, притаившись у двери, осторожно заглянул внутрь. На сцене — в единственном месте, где горел яркий профессиональный свет — была она: та самая балерина с фотографии и из тех его желаний, которым стоило оставаться в голове. Она находилась совершенно одна в этом огромном пространстве, не нуждаясь ни в оркестре, ни в зрителях, ни в их овациях ради того, чтобы продолжать танцевать. На ней было сценическое платье вызывающе красного цвета, расшитое на груди кружевами и бисером, с пышной пачкой выше колена и со смелым декольте со шнуровкой, имитирующей черный корсет. Яркий, воздушный подол то опадал, то взмывал в такт движениям, а пуанты стучали по деревянному полу со специальным покрытием — городская администрация наконец выделила бюджетные деньги на что-то полезное. Волосы у балетки были убраны назад, в тугой пучок, а в руках поблескивал тот самый звенящий инструмент — бубен, как олицетворение свободы и страсти, благодаря которой ее героиня покорила сердца сразу трех мужчин. Она сперва держала его перед собой на уровне головы, ударяя по нему ногой в такт музыке, потом била им по плечам, локтям, коленям, или просто кружилась с ним так легко и лаконично, словно это не стоило ей долгих лет труда. А бледный все смотрел на нее безотрывно, не замечая ни времени, ни стен вокруг, и даже музыка для него в какой-то момент померкла, а в голове вертелись слова из одноименного мюзикла: «И после смерти мне не обрести покой…» Он встряхнул головой, разгоняя посторонние мысли. Дураку было ясно, что дело крылось далеко не в балете, для которого красота есть неотъемлемый атрибут существования, и он самому себе затруднялся объяснить, что в этой дылде такого, что зацепило его с первого дня знакомства. В нынешних обстоятельствах для него все потеряло значение: связи, деньги, бизнес, зато она почему-то не давала покоя. Вот музыка ускорилась, а балетка снова взмахнула руками и оттолкнулась, закрутившись в финальном пируэте, чтобы затем опуститься на одно колено и с достоинством закончить танцевать, однако непрошеный зритель посчитал своим долгом вмешаться. Он окликнул ее по имени — громко, но прозаично, без лишней романтики — и она, потеряв равновесие, грохнулась на сцену ровно на последних аккордах, поднимая в воздух пыль от канифоли. — Дурак! — крикнула она эхом через весь зал, когда обернулась и разглядела наконец, кто ее побеспокоил. Но бледный Гость готов был поклясться, что в первые секунды испугал ее до смерти. — Не называй меня так больше! — Хорошо, — спокойно отозвался он, а сам с места не двинулся, чтобы помочь. Да и не успел бы он при всем желании: бежать далековато. — Не буду. — Нигде от тебя покоя нет, — все жаловалась она, отряхивая костюм. Затем увидела бубен, который уронила, и небрежно пнула его за кулисы. — Бьюсь об заклад, что и на том свете достанешь. — Нужна ты мне больно. Просто мимо проходил. Он невозмутимо преодолевал один ряд за другим, а когда спустился и оказался у сцены, балерина демонстративно повернулась к нему спиной. Вскочила на пуанты, взмахнула руками и хмыкнула небрежно: — Ну да, рассказывай. Ты никогда ничего просто так не делаешь. Я права? — она прокрутилась вокруг своей оси и замерла аккурат к нему лицом, балансируя на одной ноге в эффектном арабеске. — Я ведь на самом деле знаю, кто ты. И обратилась к нему в ответ точно так же, как и он к ней: по имени. В точку. — Знаааешь? — переспросил бледный, трогая лицо с немного отросшей щетиной. Удивила, и добавить нечего. — Ага. Ну не то чтобы знаю… Без подробностей, но я видела тебя как-то раз не помню где… Наверное, около торгового центра. Точно, там и видела! Ранним летом еще, — затараторила она и подошла к краю сцены, чтобы усесться, свесив ноги. — Представляешь, столько всего значимого из головы вылетело, а тебя помню. До сих пор. Одна классическая композиция, что раздавалась в доживающем свой век магнитофоне, закончилась, и началась другая, известная настолько, что не обратить на нее внимание было невозможно: звучало па-дэ-дэ из балета «Щелкунчик». Вступили арфы, разливаясь волнами по нотам, а следом запели виолончели, задающие основную мелодию, глубокую, таинственную и печальную, хотя по задумке композитора речь шла о любви. По крайней мере она всегда такой казалось бледному Гостю, но он и не знал настоящей любви, даже будучи человеком, а потому не мог судить об этом справедливо. — Мало у кого в городе есть черный Мерседес. И ты вышел из него весь такой важный… как хрен бумажный, — прибавила вдруг балетка и засмеялась в свойственной манере, глядя на него совсем уж впалыми глазами. — По телефону мобильному говорил. Тоже нынче недешевая вещица. Ее собеседник призадумался: он часто бывал в том районе по делам, не придавая значения. То наличные снять, то положить их на счет, то просто так, за продуктами зайти в гастроном. Он понятия не имел, о каком именно дне в начале лета она говорила, но слушал до крайности внимательно, оперевшись руками на борт оркестровой ямы, которая разверзлась между ними, как бездонная пропасть. — И где же была ты, раз так хорошо меня видела? — На веранде сидела. Веранда, точно. На первом этаже располагалось кафе — поесть там было особо нечего, кроме десертов, так что он редко туда захаживал, максимум за кофе с собой. Но это место пользовалось спросом у молодежи, а многие так вообще зависали там днями напролет из расчета с кем-нибудь познакомиться. — Одна? — Одна, — ответила она без заминки, а потом вдруг засомневалась: — Кажется… Или с кем-то. Наверное, с кем-то, потому что… кто-то точно сидел напротив. Да и наплевать, — махнула рукой, но голос все равно нервически дрогнул. — Помню только, что подумала тогда: «Ничего себе, какой красивый…» — Мерседес? Она намеренно проигнорировала его слова, только волосы поправила и как бы невзначай повела головой. — Может быть. А сейчас посмотри на себя, кожа да кости. Бледный правда посмотрел, опустив голову — похудел, не поспоришь. Уж ребра виднелись и живот западал, хотя он всегда был, что называется, «в теле». Это не вызвало у него никаких эмоций ровным счетом, тем более огорчения, однако для его недавней знакомой, казалось, это до сих пор имело какое-то значение: — И я такая же. Платье видишь как сидит, на плечах болтается, — она вздохнула, поправляя спавшую бретель, а музыка все играла и играла на фоне, то успокаиваясь, то отчаянно надрываясь в противовес. — А я ведь раньше боялась, что наберу хотя бы килограмм и буду в нем ужасно выглядеть. Голодом себя морила перед выступлением, а потом, после двух часов балета, грохалась в раздевалке без сил. Честное слово. Как-то даже блевала прямо за кулисами… Она вздохнула еще раз, как-то совсем апатично, и наверняка хотела бы о чем-то подумать наедине с собой, как ее спросили: — Кто сказал тебе мое имя? Стоять Гостю надоело, и он, перекинув длинные ноги, сел напротив нее прямо на борт оркестровой ямы. — Не помню. — Правда, что ли? — раздалось недоверчиво, но она не кривила душой: — Не помню и все, чего привязался? Сама бы хотела знать, но забыла. Я помню только ее голос и то, что она много значила для меня. А дальше ничего, представляешь? Ни лица, ни имени. Мне кажется, она была моей подругой, и вряд ли она тоже занималась балетом, потому что там подруг не находят, одни соперницы. Хотя это так странно, если подумать. Как можно забыть внешность, но помнить голос? А впрочем… Наверное, можно. Я ведь забыла. Наверное, это она сидела со мной в кафе и рассказала, что ты тусуешься со всякими бандюками в казино и от тебя надо держаться подальше. Бледный изменился в лице. Поднял брови, захлопал глазами, доходя умом, что к чему, и услышанное его заинтересовало, учитывая, что далеко не каждый был осведомлен о подробностях его досуга. Не сказать, что ему прямо зудело выяснить, кто разносил о нем информацию по городу, но определенная доля любопытства скреблась между позвонками. Настрой музыки сменился, и тревожные, мрачные как грозовые тучи ноты стали охватывать прежде невинный мотив. — Это называется вести дела с бизнес-партнерами в неформальной обстановке, — ответил он размыто и в детали вдаваться не хотел, а она не спрашивала, только заулыбалась язвительно: — Вот и я так решила. Угадала, смотри-ка. Хотя какая по сути разница, если это все бесполезная болтовня? Что тогда была пустой, что сейчас. Можно подумать, я бы все бросила и кинулась за тобой вслед, потому что мне твоя морда понравилась. Повисло молчание, личное и натянутое, как струны инструментов, и только удары музыкальных тарелок смогли нарушить его. — Ну да ладно, — отозвалась балерина и, хлопнув себя по острым коленкам, принялась вставать: — Что это? — М? — То, что с нами происходит! Или уже произошло. Она не кричала — просто голос повысила, чтобы ее было слышно в этом торжественном раскате, и высокому Гостю пришлось последовать ее примеру: — Мне откуда знать?! — Как интересно получается, — она больше не танцевала. Так, разминалась, исполняя вразнобой элементы и не заботясь о том, попадала ли в ритм. — Никто ничего не знает, но всем и наплевать по большому счету. Мне в том числе! — Зачем тогда спросила? — Спросила и все. Мало ли, скажешь чего дельного по поводу того, откуда это странное чувство появилось. Не интуиция и не внутренний голос, не знаю даже, как описать! Обязательство, что ли. Как будто это такая же необходимая для мира вещь, как Солнце, которое теперь норовит всех угробить! Я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Он действительно понимал, поэтому и не спорил. Происходящее вокруг едва ли находило научное объяснение — и вряд ли когда-нибудь найдет, и среди множества догадок было трудно отыскать правдоподобную. Но это чувство, о котором она говорило, существовало взаправду: подсознательная установка, будто есть кто-то выше их всех в абстрактном смысле слова; кто-то подобный дирижеру, негласно отдающему указы одним взмахом палочки. И бледный Гость не сомневался: в этом импровизированном оркестре были тысячи, если не миллионы музыкантов из разных уголков мира, и все они, подобно ему или ей, терпеливо ждали, когда настанет час перевернуть страницу нотной тетради и перейти от Andante к Vivace. — Или… почему я вдруг с легкой руки убила человека, — балетка остановилась, роняя взгляд на руки, тонкие и длинные, и те вдруг стали мелко дрожать, а речь ускорялась вместе с завершающими аккордами: — В самом деле ведь убила… Я никогда не думала, что шея может быть такой хрупкой. Раз — и все, и сломалась, он даже закричать не успел. Как крышку от банки отворачивают, так и я ему голову… свернула… А внутри совсем ничего. У меня внутри, я имею в виду. Пустота. А ведь совсем недавно там еще что-то оставалось… Холодными ладонями она протерла лицо, потом обхватила ими шею и остановилась у самого края. Она не смотрела вниз, хотя любой неосторожный шаг мог закончиться для нее падением, и на него она тоже не смотрела, разглядывая темноту пустующего зала в момент, когда музыка совсем замолчала. — Хоть ты мне скажи, что это ужасно. Огни софитов очерчивали ее силуэт, высокий и худощавый, пока за спиной, на фоне невзрачных декораций, возвышалась ее огромная, размашистая тень. — Это ужааасно, — повторил за ней бледный Гость, но вышло до того пресно, что походило на сарказм или издевку. И едва она взглянула на него по-женски строго, пришлось объясняться: — Я похож на того, кого заботит наносная мораль? Мне даже не с чем сравнивать, я никогда этого не понимал. С такими вопросами тебе лучше обратиться к дохлику в кожаной куртке, к-который д-д-двух слов связать не м-может. Он сгорбился, обхватил руками плечи, имитируя дрожь, и был вполне удовлетворен своими актерскими навыками. А она наблюдала за его кривляниями без особого восторга и, когда наскучило, театрально развернулась и бросила из-за спины: — Зря ты его мучал. — И ты туда же. Носитесь с ним, как с хрустальной вазой или как с дитем малолетним. Бееедный-несчастный… Да он сдохнет, выйдя за порог, если не научится сдачи давать. И так-то щуплый, вдобавок у него на лбу написано, что Гость. Перспективы не особо. — Так ты у нас, выходит, благодетель? — усмехнулась балетка и села около магнитофона, чтобы вынуть одну кассету и заменить другой. — В помине нет, но и сюсюкаться с ним — медвежья услуга. Она ничего ему на это не сказала, хотя, наверное, при желании могла бы найти, чем парировать. — А знаешь, я в какой-то степени ему завидую. Да, серьезно, — прибавила она, заметив непонимание в лице напротив. — Он ведь совсем ничего не помнит: ни хорошего, ни плохого, а у меня такое ощущение, что одно дерьмо в голове осталось, — былая ухмылка превратилась в ее болезненное, лихорадочное подобие. — Бесхребетный отец-ученый, одержимый работой, и мать, которой никогда не угодишь, хоть в лепешку разбейся. Высокий Гость терпеливо вздохнул. Он умел слушать, отличался воспитанием и в целом располагал к себе — иначе ничерта бы в жизни не добился. Он мог быть для собеседника кем угодно из тех, кого в нем хотели видеть, но сейчас выбрал остаться собой. — Давно танцуешь? — Лет с шести. Даже с пяти, наверное. Когда в школу пошла, меня уже зачислили в группу. И с тех пор вечные придирки. Училась на четверки — плохо, потому что «все танцульками своими занимаешься», — она показала кавычки, цитируя мать, и передразнивала ее истерично: — «Столько лет, а все в кордебалете. Хорошо, что бесплатно, а то бы есть дома было нечего», «Ты на овации шибко не гляди, люди в зале вежливые сидят, многие и тебя, и меня лично знают». Или… «Сольная партия хорошо, дочь, но тебе бы главную, иначе оно все для чего?» и далее по списку, — визгливая интонация срывалась на усталый крик, когда иссякало дыхание, и руки тряслись сильнее, открывая коробку из-под кассеты. — Сперва говорила, что балет не профессия и не работа, а потом, когда я попала по найму в труппу, что это неудивительно, потому что я ничего другого в жизни не умею. И образования высшего у меня нет. Зато она в мои годы не только институт окончила, но и меня родить умудрилась. Да, родила, и что с того? Всю гребаную жизнь работает училкой в школе, а детей ненавидит. Терпит их галдеж днями напролет, чтобы приходить домой и выносить всем мозги! Да чтоб тебя! — она с психом втолкала заевшую кассету в магнитофон и захлопнула крышку. Тишина. Прерывистый вздох с закрытыми глазами и крепко сжатые кулаки. — Надо же, — произнесла балетка отстраненно и носом шмыгнула, пускай плакать не собиралась, — до сих пор больно. Ничего больше нету внутри, а обида осталась. Вот так вот, — встряхнула плечами. — И злость тоже. А впрочем, наплевать. И на нее, и на себя. И на «большой» балет, куда меня не взяли солисткой. — Не взяли? — переспросил ее бледный Гость, хотя прекрасно расслышал с первого раза. — Ага. Не сюда, здесь у меня договор до конца года с продлением, но в контракте со столицей отказали в последний момент, на финальном отборе. Сказали, я слишком высокая и со мной будет тяжело работать в дуэте, хоть и выворотность образцовая, и техника. — У вас там что, дистрофики танцуют? — подметил бледный с умным видом, словно бы не говорил ей то же самое в намерении позлить. Жаль ему, конечно, за свое поведение не было, но ход получился неудачным. А точнее, невыгодным. Знал бы — промолчал. — Не у нас, а у них, у нас так никто не жаловался, что меня поднять не мог. Не знаю, дистрофики они или кто, не видела, но в «Дон Кихоте» правда сложные поддержки. Тем более раз сверху решили, то и не поспоришь. Хотя я не то чтобы прямо высокая сама по себе, метр семьдесят три. Была. Не модельного роста. Сейчас, наверное, все сто восемьдесят. Спасибо, что ногу не разнесло, а то бы ходила, как ты. Она включила кассету и поднялась на ноги. Дошла до центра, где ярче всего горели софиты, встала на пуанты из третьей позиции, и тогда же в магнитофоне заиграла сюита из «Лебединого озера». Бледный Гость быстро вразумил, что к чему, и был готов смотреть на это со свойственным мужчине удовольствием. Раз ему выпала честь стать для нее сегодня единственным зрителем, он станет лучшим из всех, которые когда-либо сидели в этом зале. — Я понимаю, почему людям нравится балет, и я сама его люблю, иначе бы не танцевала. Но никто не видит изнанки. Ни боли, ни усталости, от которой буквально не чувствуешь ног, ни слез уж подавно. Все смотрят на красивую картинку, восхищаются примой, не зная, как сильно ее ненавидят, — балетка слегка разбежалась и подпрыгнула, в воздухе ударив ногами друг о друга, а потом замерла в безупречном ретире́. — Как десятки глаз смотрят на нее из подтанцовки и ждут, когда она наконец запнется и упадет. Это ведь уже совсем не детская мечта. Это работа, деньги и слава, ради чего надо бороться каждый день. Широкая улыбка отнюдь не была радостной. Она превратила лицо в гримасу, где фальшивый, театральный восторг граничил с чистым безумством. — Но она не запнулась и не упала, ни разу за все время, представляешь? И ей рукоплескали стоя! — она как будто бы стала посмеиваться, едва успевая набрать грудью воздуха. — Поверить только: раньше я так много переживала обо всем. О том, что скажут, как посмотрят. Хорошо ли я выгляжу и так далее, — балетка подняла голову, устремив взгляд наверх, и, расставив руки, сделала оборот: — А теперь вот думаю: «Да пропади оно все пропадом!» Вместе с ее криком вступили темные аккорды, а со слезами, что скатывались с щек, исчезала навеки та, кто прожила на этом свете 24 года и у кого было имя — красивое, как и она сама, по мнению некоторых. — Кому есть дело до сраного балета, когда мир сгорает дотла?! Какой идиот возьмет билеты в театр, если главное представление происходит здесь и сейчас?! — теперь она не просто хихикала, как сумасшедшая, а во всю смеялась злорадным смехом: — А у нас билеты в первом ряду! Мотив сменился, срезая мрачные ноты, и музыка затрепетала столь же бойко, как бьется в груди самое настоящее, живое человеческое сердце. И в тот миг, сбившись с выверенного темпа, балетка очнулась: — Нет-нет-нет… Это ведь даже не я, — тараторила она, хватаясь в панике за голову: — Кто-то другой… Или нет… Или оно было всегда… Или… Боже, что со мной такое? Сутулые плечи, дрожащий голос, сознательный взгляд — наносная ширма вдруг спала, оголив натуру, которую уже успели похоронить, и высокий Гость навострился: что-то явно происходило внутри, и, кажется, не у нее одной. — Я… я думала, меня уже нет, но я чувствую… — она задыхалась, и невидящий взгляд ее скользил по всему залу. — Я снова чувствую… Мое тело. Мой разум. А мой ли? Будто меня там заперли и выбросили ключ. Кто-нибудь, прошу… Не-а! Помощь нужна слабакам, а ты сильная! — перебил ее визгливый голос, смеющийся сквозь застывшие в глазах слезы. — Улыбка, подбородок выше и девлоппе́ пассе́! Скованные руки застыли у груди, и прямая, отведенная вбок нога взмыла высоко вверх, но быстро опустилась, не успев закончить движение: — Что-то в моей голове… — процедила она сквозь зубы и зажмурилась от ломоты в висках, — делает больно и выживает меня оттуда, но я все еще помню… Себя и других… Все помню! В ней полыхала чистая энергия, как неизлечимо больной ощущает мнимый прилив сил перед тем, как испустить дух — она не осознавала этого и осознать не могла, охваченная исступлением, но бледный Гость все понимал. Однако затем произошло нечто другое, настолько из ряда вон, что заставило его всерьез прислушаться к себе: его собственное сердце дрогнуло — впервые за жизнь дернулось по отношению к кому-то другому, и это спонтанное, совсем не привычное чувство тревоги резко ему не понравилось, вплоть до частого пульса и боли под ребрами. — Где родилась, где выросла и с кем училась. Вот откуда я его знаю, конечно… — рассуждала она в полубреде и не могла остановиться, хотя язык уже заплетался. — Это все она… точно. Моя подруга, лучшая и единственная, а он ее… Он… Какая разница, если все скоро будут мертвы?! В агонии она металась по сцене, из одного конца в другой, и любой элемент выглядел провально в ее исполнении: руки тряслись и похолодели, ноги подкашивались, не в силах удержать баланс. Казалось, она вовсе не желала этого делать, но тело вторило свое отдельно от воли, и она с трудом с ним боролась: — Как мертвы?! О Господи… Я ведь убила человека! И я не могу это остановить… — силы кончались, и она начала плакать от изнеможения, — мне так страшно… умирать. Или что бы там ни было дальше… — исподволь она зашла на пируэт, кренясь и с трудом сохраняя равновесие, но когда истерика захлестнула ее совсем, она бросила все и завопила: — И почему я до сих пор танцую, если даже этого не хочу?! Балетка вцепилась в волосы, норовя выдрать их с корнями. Когда снова вступили тромбоны — знамение неотвратимости судьбы героев постановки, и целый оркестр заиграл в унисон, она упала на пол. Разум горел, разрываясь на части; она выла, шевеля ногами в рефлекторных попытках встать, и даже билась об сцену головой, сражаясь с тем, что было в стократ сильней людской воли — бледный Гость смотрел за каждым мгновением ее страданий, и это было так непредсказуемо ужасно, отвратительно и физически больно — понимать чужие муки, что его потянуло вперед, к ней, но он заставил себя сидеть ровно: чем бы оно ни было, это пройдет. Обязательно. Просто аномалия, коих в последние дни случилось до кучи, не более того, и надо потерпеть. Не мог ведь тот, кто с роду не знал человечности, ее обрести, когда все вокруг ее теряли? К великому счастью, он оказался прав: финал сюиты отгремел свое, и все исчезло так же внезапно, как началось. В груди не осталось ни боли, ни нервов, и лежавшая в огнях софитов балерина тоже затихла, только загнанно дышала, пряча лицо за руками. Легкие фигурации гобоя на последних аккордах напоминали блеклый свет, что мерцал на поверхности темного, непроглядного омута — балетка начала вздрагивать всем телом, как если бы опять пустилась в слезы, но затем аккорды угасли, сменившись бесконечной мглой, а она приподняла голову, и стало ясно: она вовсе не рыдала, а смеялась. Негромко так, сипловато, но оттого не менее искренне. Потом успокоилась, встала, пошатываясь от усталости, вышла на середину сцены и, наконец, поклонилась в пол. — Вот и все, делов-то, — констатировала она с одышкой, глядя на высокого Гостя, который сидел белее белого и пытался незаметно утереть ладонью пот со лба. — Как я и говорила: секунда — и свободен. Только прическу себе испортила. Дура. Ладно, наплевать. Ее осанка снова была образцовой, а глаза — такие пустые и по-своему безумные — покраснели вплоть до самых зрачков. Она измоталась, что было заметно невооруженным взглядом, однако заканчивать вольную программу пока что не планировала, а потому убежала куда-то за кулисы, приговаривая между делом: — Так значит, Лука был прав! Насчет тебя. — В чем именно? — ответили ей после заминки. — На меня много ярлыков навешали все, кому не лень. Высокий Гость наконец-то выдохнул, ненадолго потеряв ее из виду. Поправил волосы, размял шею и руки, которые затекли: видимо, он слишком сильно ухватился ими за борт, когда боролся с наваждением. Ну и дрянь эта эмпатия, конечно, врагу не пожелаешь, и он намеревался делать вид, будто ничего не случилось с ним такого экстраординарного. — В том, что ты всегда был таким. — Не настолько буквааально, конечно, но в целом да, — его певучий голос эхом разносился средь пустоты концертного зала. — Что есть, то есть. — А знаешь, ты ведь ничего не потерял! — она продолжала прятаться от него где-то там, за декорациями, а он притворялся, что ему было вовсе не интересно, чем она там занималась. — Трепать себе нервы из-за всего подряд — полный отстой. То ли дело ни о ком не думать! Странные звуки, похожие на рвущуюся ткань, доносились до ушей бледного Гостя, и от этого всерьез заводилась фантазия, как двигатель спортивного автомобиля. Еще немного, и плоды этих фантазий будут ощутимы им ниже пояса, как бы он ни уповал на умение себя контролировать. — Я вот столько лет переживала, столько всего боялась и держала в голове, зато больше никогда не буду! Пару минут ожидания, и балетка появилась вновь, без интриг и без какой-либо прелюдии — она просто выскочила обратно на сцену в том же дерзком платье, но без подъюбника, который, очевидно, сорвала. Ее темные, слегка волнистые волосы были распущены и украшены бутафорским цветком, заколотым выше виска, и ярко накрашенные губы обрамляли лучезарную, кипенно-белую улыбку. — Это так классно звучит: «Никогда!», — повторила она звонко и захохотала своим заразительным смехом. — Целая вечность, если подумать! На эмоциях она не смогла найти, куда себя деть, а потому подскочила, закрутив одно фуэте за другим. Она выполняла их энергично и безукоризненно, не сходя с места, приземляясь аккурат на опорную ногу при каждом обороте, пока волосы развивались за ней вслед вместе с подолом платья, блестящего в свете театральных огней. Ей отнюдь не нужна была музыка — оркестр играл в ее голове, а ритм въелся в подкорку за месяцы изнурительных репетиций Одиллии и Одетты. Три, пять, десять — бледный Гость засмотрелся на нее и сбился со счету, а когда понял это, начал просто хлопать ей в такт. Удивительно, на что все-таки способно человеческое тело. Но еще удивительней то, на что способен разум, свободный от оков. На последних оборотах балетка сценически взмахнула руками, вскинула голову, а как только остановилась, то убрала с лица волосы и спросила прямо: — Как тебе? — Красиво, — ответил высокий Гость, и его глаза, затянутые поволокой, стали невольно расползаться в разные стороны, пока он не отследил это и не собрался. Очень красиво, на самом деле. Настолько, что просто наблюдать за этим было уже явно недостаточно. — Раньше мне так трудно это давалось, а сейчас кажется, что я могу танцевать часами напролет. Хотя… — взяла паузу, чтобы продохнуть, — раз я перебила кому-то шею в два счета, то это мне уж точно по силам. Она махнула рукой, осторожно трогая цветок в волосах, и как бы случайно не заметила слетевшую с плеча бретель — бледный Гость даже не понял, как так вышло, что его голова наклонилась вслед за этой бретелью и оставалась в таком положении до тех пор, пока платье не поправили. — Все настолько быстро катится в бездну, — высказалась балетка без какого-либо волнения. Просто так, интереса ради. — Еще неделю назад люди жили себе припеваючи, а сейчас вот выживают. Кто знает, может, завтра от мира вообще ничего не останется. — Сомневаюсь. Что-то подсказывает мне, самое интересное впереди. И наш приятель с алопецией яяявно об этом знает. — Ну и пускай. Больше знаешь — хуже спишь. — Хочешь сказать, тебе совсем не интересно, о чем он недоговаривает? — Я хочу сказать, что Ной в этой истории такая же пешка, как и остальные. Как мы с тобой. Делает, что от него требуется, знает ровно то, что ему надо знать, и глупо с него спрашивать. Чего лицо серьезное сделал? Или ты думал, что у тебя главная роль? — добавила и засмеялась. — Кто ж тебе ее даст-то, дураку? Дураком он точно не являлся, но спорить из принципа не стал. Ее слова не вызывали в нем ни обиды, ни злости тем более — разве что, дразнили самовлюбленное нутро, а вестись на девчачьи колкости было в стократ ниже раздутого эго. Но балерина не ждала встречных аргументов. Вместо этого забежала за кулисы и выволокла оттуда целую коробку кассет. Рылась в ней достаточно долго, сидя на полу и сложив по-турецки ноги, пока не нашла искомое и не поставила в магнитофон. Где-то совсем глубоко, в самых чертогах ледяной души бледный Гость насторожился, припоминая, чем закончился для него ее последний перфоманс. Чувство, столь рьяно отрицаемое им, исчезло, но кое-что осталось вместо него. Нормальные люди назвали бы это влюбленностью, он — влечением, и был по-своему прав. Щелкнул переключатель, и пустующий зал наполнился звучанием струнных инструментов — открывающими аккордами «Хабанеры» из балета «Кармен». Мелодия с латиноамериканским колоритом разливалась из старых динамиков, однако вот вступление кончилось, и кроме музыки раздалось профессиональное пение, исполненное женским голосом: «L'amour est un oiseau rebelle Que nul ne peut apprivoiser» Это был отнюдь не балет, а одноименная опера. Хотел было высокий Гость высказаться по этому поводу, да вовремя себя осадил, ведь если слово — серебро, то молчание — золото в общении с женщиной, которая всех вокруг зовет дураками. Он играл роль благодарного зрителя, который созерцал перед собой, на сцене, то, что принято называть искусством в сочетании с природной женской красотой. Во рту скопилась слюна, и появилось резкое желание прочистить горло. — Это из старого архива, — заговорила балетка первой, вытягиваясь в идеальном аттитьюде. — На репетициях мы такое не слушаем, ну а мне всегда нравилась опера. Какая разница, под что танцевать, если это звучит красиво. И если танцуешь для себя. Можно плевать на каноны и на все эти классические вариации из допотопных учебников. Она сделала паузу в очевидном расчете на ответ, но высокий Гость не издавал ни звука, а потому она встала на обе ноги ровно и вздохнула с некоторым раздражением: — Вот скажи, долго ты будешь сидеть, как кретин последний? Бледный приосанился, захлопал глазами, сдерживая внутри улыбку — широкую и ослепительно белую, как у Чеширского кота — пока на фоне все повторяли одно и то же: «L'amour, l'amour…» Он тонко распознавал намеки и ничего не пропускал мимо ушей, и пусть он оказался здесь, среди софитов и декораций, чужаком, он обожал вызовы, а из любой внезапной авантюры привык выходить победителем. — Раз дама настаааивает, я не в праве отказать, — протянул в жеманной манере. — Хотя навряд ли я сумею чем-то впечатлить тебя. Он умел танцевать ровно настолько, насколько это могло пригодиться ему по жизни, но скромностью не болел и с фальшивой нерасторопностью начал слезать с борта оркестровой ямы, чтобы ее обойти. А балетка стояла, поставив руки на пояс, и наблюдала за тем, как он придуривался. — Конечно не сумеешь, но я тебя об этом и не прошу. Когда танцуешь в паре, главное доверие, а остальное — так, дело практики. Бледный Гость поднялся за кулисы, затем вышел на хорошо освещенную сцену, оглядывая оттуда контрастно темные ряды зрительских кресел. — Это сейчас тут никого, — подала голос балетка, заставив обратить на себя внимание. — А представь полный зал, и сотни глаз смотрят на тебя из этой черноты. Он представил и даже начал понимать краем ума, почему люди всецело посвящали себя публике и почему этот путь выбрала она. Она была похожа на него — та ее часть, которая жила всегда, а теперь вышла из тени: в улыбке, в двусмысленных взглядах и умении относиться ко всему иронично, и в то же время кардинально от него отличалась, открывая что‑то совершенно иное, не изведанное им ранее. — Зато какие бурные овации, когда толпа вскакивает с мест и срывается на крики, — высокий Гость склонил голову и протянул ей руку в знак приглашения, которое было тот час же принято. — Верно. Балетка сделала шаг ему навстречу, позволяя взять себя на талию; затем, выждав момент, кивнула — и они принялись танцевать под лаконичное пение хора: «L'amour est enfant de Bohême Il n'a jamais jamais connu de loi» Движения получались не балетными и даже не вальсовыми — скорее свободной импровизацией, где классические па переплетались с чем-то посложнее с подачи профессиональной балерины. Но она все равно отдала инициативу партнеру, позволяя ему вести, и это так подкупило его, что вынудило пойти ва-банк: он подгадал, когда она снова встанет на пуанты и, взяв за талию двумя руками, закрутил в такт возгласам: «Prends garde à toi!» — Не так уж плохо для того, кому нечем удивить, — обронила балетка, хлопая накрашенными, восхищенными глазами, и о большей похвале нельзя было мечтать: — Я быстро учусь, — бледный Гость улыбнулся ей и, мягко поставив ее к себе спиной, присел и вытолкнул ее наверх. «Prends garde à toi!» Он понятия не имел, что хотел сделать, потому что в поддержках не разбирался, зато она сориентировалась мгновенно: в момент отталкивания сместила центр тяжести на один бок и грациозно замерла, расставив ноги в вертикальном шпагате — и вот он держал ее красивое, напряженное тело на одной лишь прямой руке без особых усилий, в точности повторяя сложнейший элемент «Дон Кихота», и был от этого не менее восторжен, чем она. Он еще никогда не чувствовал себя настолько сильным рядом с кем-то другим, и на этом фоне его собственная, добровольная покорность перед ней заводила до максимума. Музыка достигала кульминации, голос певицы поднялся на октаву, и высокий Гость аккуратно опустил партнершу на землю. Это был прекрасный момент, чтобы впечатлить ее не только плясками, и он воспользовался им: подался навстречу, прижал ее к себе, чтоб никуда деться не могла, и потянулся к ней в стремлении поцеловать, как вдруг — отказ. Сверкая хитрыми глазами, балетка откинулась назад настолько, насколько позволяла гибкость, отвернула от себя его лицо и выпускалась из хвата под задорную игру оркестра. Выпуталась, разумеется, исключительно потому, что он отпустил руки, хотя это стоило ему в прямом смысле нечеловеческих усилий. — Дурак ты! — воскликнула она и несколько раз подпрыгнула посреди сцены, словно бы издевалась. Хотя так оно, наверное, и было. — Нельзя обрывать танец на середине. — Поняяятно, — ответил ей Гость с ощутимой хрипотцой в голосе, выдающей его желания с потрохами. Однако он уступил, стиснув зубы покрепче. Она с самого начала не велась ни на одну его уловку, наоборот, активно примеряла на него свои, и была единственной, кому он позволял это делать. И опрометчиво с ее стороны было бы считать это безвозмездным. — Выходит, ты балерина по профессии, — заговорил он снова, как только они продолжили танцевать. — И много платят, если не секрет? На самом деле ему было неинтересно, он просто скрашивал время, пока «Хабанера» не отыграет свое и он не получит то, на что уже настроился. И пусть только попробует второй раз дать ему от ворот поворот: он мог терпеть сколько угодно ее обзываний, но держать себя за придурка не позволит никому. — Неплохо. Но недостаточно для того, чтобы шляться по казино. Ну а ты? Высокий Гость уставился на нее, будто бы не понял, и она ему подыграла: — Что о себе скажешь? А то все слушаешь и слушаешь меня. Поди, надоело. — Нисколько, — ответил он предельно честно и на мгновение задумался, заглядывая ей в глаза, а она так же смело смотрела на него в ответ. — Моя жизнь довольно скучна, если разобраться. Ни искусства, ни красоты. Он не представлял, что мог поведать ей о себе такого особенного: про деньги она уже знала, про круги, в которых он вертелся — тоже. Даже отдельные черты его мировоззрения были известны ей, хотя он никому до этого их не раскрывал. Не станет ведь он портить момент историями о том, что его отчим бухал как последняя сволочь, поднимал руку на мать и пасынка пытался воспитывать кулаками, когда тот в средней школе учился, пока вдруг не исчез бесследно за неделю до выпускного. Как в воду канул, иными словами. — Откуда у человека со скучной жизнью деньги на Мерседес? — спросила балетка, чуть запыхавшись, но не теряя легкости шага. Бледный Гость усмехнулся и глаза ненадолго опустил: надо же, как он запал ей в душу, этот Мерседес. Хотя чего греха таить, он и сам его обожал, и в кармане штанов кроме сигарет до сих пор лежали ключи: связку от квартиры он выкинул без толики раздумий, а от любимого автомобиля не смог. «L'amour, l'amour…» — Умение договариваться и решать вопросы нынче дооорого стоят, — протянул он загадочно, рассчитывая, что она поймет его. И она поняла, только по-своему: — Ясно. Значит, рэкетир. — С чего это? — Такая рама кого хочешь принудит к чему угодно, — предположила она, проведя руками по его широким плечам, — разве нет? Теоретически она была права. Он и в человеческом виде обладал внушительными габаритами и авторитетом для того, чтобы диктовать свое. Он много кого обвел вокруг пальца: втирался в доверие, использовал, манипулировал и бросал, как надоевшую игрушку, но и у него имелись принципы: он никогда не бил в спину и не склонял к близости силой. — Я бизнесмен, а не бандит, — уверил бледный Гость и, поймав ее ладонь, прислонил к губам, чтобы поцеловать. — Но времена непростые, и если хочешь жить в них лучше, чем другие, надо ходить по головам. Балетка согласилась с ним молчаливым ковком, потом задумалась о чем-то и захохотала — так звонко и сильно, что начала сбиваться и путаться в ногах. — Что? — Да вот, думаю все: как хорошо, что мы с тобой в тот день так и не встретились. Бледный Гость уклончиво повел головой. Это было действительно хорошо, для нее в первую очередь. Потому что именно ту ее, способную сострадать и из-за всего волноваться, он сломал бы в два счета и в скором времени забыл. Зато нынешнюю ее забыть вряд ли выйдет, да и сломать не получится. Что, впрочем, гораздо интересней. — А сейчас? Они сделали широкий круг по сцене, и при очередном повороте он внезапно остановился, перекинув ее через руку. «L'amour est enfant de Bohême», — блаженно распевал оперный хор. — А сейчас… — повторила она, унимая дыхание. — Даже не знаю. Разве это важно? — уголки ее губ приподнялись в кокетливой улыбке, оставляя за ним право последнего, решающего хода. — Теперь ведь совсем ничего нет. Ни боли, о которой я говорила тебе, ни прошлых обид. Даже смерть — и та потеряла былое устрашение. — В смерти кроется гораздо больше, чем страх перед ней. Он поставил ее ровно, затем — убрал с ее лица прядь волос и не заметил, как сбился голос, избавленный от вычурных манер. Потому что он говорил серьезную для него вещь и знал, что будет понят: — В определенном смысле она даже привлекает. — Еще как привлекает, — подхватила балетка и поднялась на пуанты, чтобы быть рядом с ним чуть выше. Потянулась к нему, обняла его лицо своими тонкими руками и произнесла почти в самые губы: — Особенно, когда ты уже мертв. Ну вот и он — тот миг, который стоил долгой увертюры. За громким, бурным окончанием «Хабанеры» не было слышно поцелуя, пылкого и желанного, ведь если сердце навсегда остыло, тело до сих пор могло чувствовать и хотело этого — хотело испытать границы ощущений, пока было способно и пока весь мир вокруг не канул в Лету. Не отрываясь от чужих губ, высокий Гость нагнулся, на ощупь ведя руками от талии вниз, к бедрам, норовя ухватиться покрепче, и едва балетка разгадала его планы, то охотно поддалась, с прыжка обхватив его торс длинными ногами. — Долго ты этому учился? — она отстранилась и подтерла помаду, вульгарно размазанную по его губам. — Всегда получать свое. — Да нет, — слету ответил ей бледный и подмигнул: — Просто дуракам везет. Он заговорщицки улыбнулся и встряхнул ее, подтолкнув руками, да так, что она аж ойкнула — а потом взял и закружил по всей сцене, не в силах оторвать взгляда от того, как она смеялась. Потом они смеялись уже вдвоем с тех глупостей, которые вытворяли и которые не были присущи взрослым людям — нелюдям и подавно, — а еще позднее смех прекратился, сменившись звуками долгих поцелуев и глухим ударом, с которым бледный Гость уложил балерину на мат, что так кстати оказался за кулисами.