Часть 5. «Звезды над головой»

Он вернулся другим. Пустой взгляд, усталая походка, плечи, сгорбленные под тяжестью подписанного приговора. Лука пробовал завести с ним разговор, а тот вроде бы не отказывался, однако каждое сказанное им слово не несло в себе ни малейшего живого импульса. Он будто превратился в ходячую оболочку, пронизанную сотнями льдин, и все те вопросы, на которые он искал ответы и ради которых остался, внезапно перестали его волновать. Какой вообще толк что-то узнавать, если скоро ему станет в фундаментальном смысле все равно? Когда хозяин квартиры вернулся (не с пустыми руками, даже в продуктовый магазин заскочил) и все столпились на кухне, он даже из комнаты не вышел. Сослался на усталость и попросил оставить его в покое, чтобы он смог впервые за пару дней поспать — и он, как ни странно, в самом деле уснул под приглушенное жужжание их голосов. У него не хватало сил, физических и моральных, и как бы ни были ужасны мысли в его голове, принятое решение даровало покой. Сейчас он отдохнет самую малость, чтобы крепко стоять на ногах, а затем покинет навсегда эту квартиру и сделает то, что задумал. Он на удивление точно помнил, что в хрущевке за углом улицы никогда не запирали крышу. К ночи расклад событий изменился, и в прежде шумной квартире, напоминающей дурдом, стояла тишина. Постояльцы разбрелись по своим комнатам и дремали накануне очередного жаркого дня. Однако кое-кому не спалось, и это привело к тому, что в библиотеке неожиданно появилась женская фигура, склонившаяся над диваном: — Эй, пс, — обратилась она к мерзнущему тихо-тихо, тряся за плечи, а как только он открыл глаза и стал спросонок отмахиваться, то шикнула на него: — Дурак, что ли? Чего шумишь? Ему понадобилось время, дабы осознать ситуацию, а когда у него это получилось, он неохотно раскачался и сел. — И-извини, — протянул он, трогая руками заспанное лицо. — Что случилось? — Хочешь, кое-что покажу? Он смотрел на нее так, как будто был уверен, что спал, а она просто снилась ему. Иначе зачем еще ей бы понадобилось будить его за полночь и куда-то звать? Однако интерес взял свое, и он согласился. Тогда они тихо, почти крадучись, проскочили на кухню и вышли на открытый балкон, за которым простирался небольшой перелесок, а высокое и ясное ночное небо было усеяно россыпью множества мерцающих звезд. С этой стороны не было так слышно шума машин и людей, слоняющихся по городу ночами из-за невыносимой жары. Трещали сверчки, а в сухом и теплом воздухе стоял запах лета — знойного, беззаботного лета, как если бы на мир не надвигался катаклизм. — Ну как, красиво? — спросила балерина, опираясь двумя руками на железные перила, и улыбка на ее лице впервые выглядела приятной. — Красиво, — согласился тот, поднимая кверху тоскливый взгляд. — Спасибо. Чем дольше он созерцал над головой необъятную Вселенную, тем яснее понимал, с чем было сопоставимо его одиночество — с космосом, холодным и бесконечным, где царят свои порядки и господствует тишина. А еще он видел, как завороженно смотрела на небо его спутница и как удивительно — без преувеличения — в ее глазах отражались звезды. — М-можно тебя спросить? — Спрашивай. — Зачем ты показала это мне? — произнес мерзнущий и сразу добавил, чтоб ее не обидеть: — Я п-просто о том, что тут есть и другие, кто бы оценил. Наверняка лучше м-меня. — Кто? Ной? — уточнила она, хотя в ответе не нуждалась. — Да ну, только душнить начнет. Лука… Мы с ним как-то не общаемся особо, не задалось, а этому бугаю здоровому так вообще все равно, — она глубоко вздохнула, и ее приглушенный голос сделался на редкость проникновенным. — Ему другое надо… И это случилось с ней снова: внутри, прямо под сердцем, загорелась вспышка, горячая и яркая, подобно звездам наверху. Она оказалось настолько сильной и неукротимой в своем стремлении одержать над холодом верх, что молодой Гость впервые почувствовал рядом с ней нечто знакомое: речь, тон, аккуратная улыбка вместо оскала — они точно с ней раньше пересекались, но он понятия не имел, что их связывало. А она будто обо всем догадалась: то ли по глазам увидела, то ли еще чего, и призналась: — Я так и не вспомнила, откуда тебя знаю, но это чувство никуда не пропало. Даже наоборот, стало сильнее. Так что, возможно, она просто хочет попрощаться. — Кто она? — спросил мерзнущий и ожидал услышать что угодно, кроме правды: — Я, — заявила балерина с поразительным спокойствием. — Та, которой скоро не станет. Он стоял в полной прострации и растерянно моргал. Кажется, у него даже рот приоткрытым остался, настолько она сбила его с толку только что. И он на полном серьезе собрался выяснить, о чем конкретно она говорит, как вдруг передумал: подсознание вовремя сложило в голове пазл, и каким бы немыслимым он ни казался, его надо было принять. — И ты… так просто об этом г-говоришь? Она вздохнула, потупив взгляд, и губы поджала в намеке на то, что это самое «просто» дорогого ей стоило: — Знаешь… В смерти самое страшное ведь не сам ее факт, а боязнь исчезнуть. Пропасть навсегда вместе с личностью, осознанием себя, воспоминаниями, — она говорила с ним, но смотрела почему-то наверх, и он готов был поклясться, что разглядел в уголках ее глаз мелкие слезы. — Но вот я уже почти исчезла, и кажется, что все не так ужасно. Это даже ощущается правильно в какой-то степени. Не могу объяснить. Как будто так надо и я вовсе не замечу, как пропаду с концами. А когда оно быстро, ну… прям мгновенно происходит, то оно и не страшно совсем. Просто не успеешь испугаться, — она повернулась. — Секунда, и ты уже свободен. — Свободен от ч-чего? Балерина задумалась и, наверное, хотела бы сказать что-то еще, как вспомнила про время и ни с того ни с сего куда-то заторопилась, обронив только вскользь: — Спасибо тебе. — Да за что? — не понял мерзнущий. — Ей виднее, — ответила она и загадочно пожала плечами. — А мне уже пора. — Куда ты? — опять не понял мерзнущий. Честное слово, это выматывало: быть среди всех самым большим дураком. — Не скажу, но… мне туда очень нужно, — оправдывалась она и вместе с тем пятилась вслепую вдоль кухни. — Иначе не успею. Мерзнущий не стал больше приставать с вопросами — бесполезное занятие. Вместо этого он заставил себя абстрагироваться хотя бы на секунду, улыбнулся и произнес ей вслед: — Как З-золушка? Которая сбежала с бала. — Точно! — воскликнула она шепотом и вдруг остановилась, чтобы сделать реверанс. — Или карета превратится в тыкву! То, как она засмеялась, то, как стояла перед ним, придерживая подол юбки, и улыбалась ему ребяческой, лучезарной улыбкой — в его глазах она будто помолодела на десяток лет, став этакой мечтательной, целеустремленной девчонкой, впереди которой была целая жизнь. Черт. Он почти ее вспомнил. Почти. Еще бы самую малость… И он до того на нее засмотрелся, что не обратил внимания на возникшую в темноте дверного проема фигуру. Она тоже не видела ее, а потому, театрально развернувшись, впечаталась в широкую обнаженную грудь и выругалась себе под нос от неожиданности. — Куда намылилась? — спросил ее бледный Гость и бровью вызывающе повел. — От тебя подальше, — двинув его локтем, она протиснулась в прихожую. — Уйди с дороги, кабан. — Девушкам ночами разгуливать небезопасно, — он развернулся следом за ней и стоял весь такой из себя важный, — особенно в одиночку. Времена нынче неспокойные. — Сама разберусь. Может, я это специально? Одна иду. Чтоб найти своего богатого принца. Балерина украдкой высунулась из-за угла, чтобы подмигнуть мерзнущему, а тот понял ее и губы поджал, маскируя улыбку. Ровно на миг ему искренне показалось, что не все потеряно: ни с ним, ни с остальными, однако это чувство было столь же мимолетным на фоне общего и разрушительного уныния, как падающая в темном небе звезда, которой суждено сгореть без остатка. — Я, вообще-то, не бедный, — ответил высокий Гость и не соврал. Она остановилась в дверях, ухватившись за потертую ручку, и убедительно сделало вид, будто сказанное ее заинтересовало. А потом взяла и сказала ему: — Богатые не ходят босиком. И все, и ушла. Только дверью хлопать не стала, чтоб не перебудить весь дом. А бледный ничего не ответил ей вдогонку, только лицо сложное сделал и покосился на стоящую у входа пару дорогих кожаных ботинок. Он, между прочим, появился в этой квартире обутый, но за первую же ночь у него так разнесло ногу, что ничего не лезло. — Женщины, — резюмировал он, доставая из кармана сигареты. Тоже, к слову, дорогие. — Хотя чего я тебе говорю? Хули тебе-то в них понимать? А мерзнущий и не думал, что это с ним разговаривали. А еще больше он не думал, что ему предложат закурить. И вот уж третья удивительная новость подряд: он согласился. Все равно терять было нечего — так почему бы не провести последние часы, плывя по течению? Курить он, правда, не стал: приберег на потом, когда будет уже совсем невмоготу. Он имел смутное представление о том, какие именно сигареты предпочитал раньше, но чуйка подсказывала ему, что эти сильно крепкие. Да и наплевать. — А где твои цацки все? — привязался бледный, заметив, что их нет. — С-снял. Мерзнущий стоял к нему лицом, опираясь поясницей на столешницу кухонного гарнитура, и сбежать не пытался. Наоборот, был спокойный, как танк, и безучастный ко всему, что происходило вокруг. И это тоже бросалось в глаза, а глаз у высокого Гостя был наметан. — Аааа, — протянул он, выдыхая в воздух дым. — Начинаешь понемногу осознавать реальность? Молодой Гость встряхнул плечами: не согласился, но и отнекиваться не стал. Он знал наверняка только то, что должен был быть мертв — уснуть по пьяни и больше никогда не проснуться вместе теми, с кем оказался в злополучный вечер. И он видел лишь один способ вернуть все на свои места. — Злишься? — бледный уселся на стул и по-хозяйски вытянул длинные ноги. — На тебя? Ему кивнули. — Я с-сомневаюсь, что в этом есть толк. Но… выводы я сделал. Действительно сделал: никто здесь ему не друг, все чужие, а сам он никогда не будет принят «стаей». Поэтому не стоит и пытаться. Высокий Гость смерил его пытливым взглядом, и впервые в этом бесчувственном взгляде замелькала едва уловимая тень уважения. — Правильно, — сказал он и затянулся. — Нельзя забывать дерьмо, которое тебе сделали. Даже самое мелкое. Дашь разок слабину — все тебе сразу на спину усядутся и ехать будут, пока копыта не откинешь. Невзирая на его готовность, дискутировать мерзнущий не стал и вскоре исчез с кухни от греха подальше. А тот остался покуривать в гордом одиночестве, и когда ему надоело, вернулся в гостиную. Казалось, он так и уснет там до самого утра, но нет: внезапно он куда-то засобирался и ушел из квартиры — молодой Гость понял это по щелчку двери, который вывел его из полудремы, и с тех пор сон как рукой сняло. От нечего делать он вылез из библиотеки, уселся за кухонным столом и взял дрожащими пальцами зажигалку. Поднес ко рту сигарету и жадно втянул никотина, от которого вдруг закружилась голова. Черт, какие же крепкие. Но мерзнущему было плевать. Он откинулся на стул, уперевшись невидящим взглядом в потолок, и сразу закашлялся: курить с непонятной бездной в животе, от которой веяло холодом, было непросто, и никакого удовольствия или отвлечения это занятие не приносило, только бошка тяжелее становилась. А ему как никогда хотелось забыться: взять и отключить сознание вместе со страхом, который трепетал внутри и заставлял бояться выбора, сделанного им в отчаянном стремлении со всем покончить. Он прекрасно понимал, что не имело смысла тянуть время, но инстинкт самосохранения исправно работал вне зависимости от того, человеком он являлся отныне или нет. Когда он думал об этом совсем недавно, — о том, что собирался сделать — все выглядело легче, однако теперь разум торговался с его волей: тот самый искаженный разум, который приказывал убить и внушал ему, что все не так мрачно и безысходно в его положении. Да, память отшибло, но вдруг она вернется, если подождать? С телом происходит не пойми что, однако с чего он взял, что не научится так жить? Человек ведь ко всему привыкает, а чудовище и подавно. Стиснув зубы до боли, мерзнущий подался вперед и согнулся над столом. Просунул к животу руку, чтобы задрать майку — а дыра все там же, никуда не делась, даже увеличилась как будто, заставив бросить все и уронить лицо в посиневшие ладони. С ним будто говорил сам Дьявол, сидящий на его плече свесив ноги, но на другом плече не было ангела — не было вообще никого, кто помог бы найти выход из ситуации. Жалкий трус. Мало того, что боялся здесь всего и всех вокруг, включая себя, так еще и прекратить это духа не хватало. Он перебирал в голове то, что до сих пор помнил, как игрок в покер перекладывал в руках самые дерьмовые карты в расчете отыскать удачную. Но вместо удачи он находил лишь издевательскую имитацию жизни, из которой мог знать лишь то, что курил, пил, шатался по ночам в шумных компаниях и спал с мужчинами. Эти воспоминания вполне могли быть вырваны из контекста, создавая ошибочное впечатление человека с низкой социальной ответственностью, но ничего более у него не осталось, поэтому он им верил. Может, бледный был прав, а сам он далеко не так безгрешен, каким хотел себя видеть? Может, он заслужил именно такой конец, одинокий и холодный, за что-то ужасное, но забытое им сейчас? Да, наверное. По крайней мере, для него в этом прослеживалась логика. Снова затяжка. Снова вдох. Снова кашель. Должно быть, с него правда хватит. Еще вчера мерзнущий заметил в прихожей на тумбочке записную книжку вместе с ручкой — к счастью, они оказались на месте, когда он выглянул проверить. Он вырвал лист, положил на стол перед собой и принялся думать, что ему писать всем тем, кого он не помнил, но кто, возможно, до сих пор помнил его. Интересно, кто-нибудь станет плакать? Он надеялся, что нет: он не хотел чужих слез о себе, равно как не хотел никого ранить. Просто… так получилось.