Часть II. Глава IX: Бросок с сиреной.

Восставший может погрузиться в бездну, а погрузившийся в бездну может вновь восстать.

***

— Что? Ты ещё не слышала эту историю? Серьезно? — Карл засмеялся. — Я думал, это любимая история у Шейна. Пойдём, чёрт, папа обожает её рассказывать. Карл взял Брут под локоть, потащив за собой к отдыхающему в «чероки» отцу. София, тоже заинтересовавшись, побежала следом. Группа остановилась, чтобы по очереди привести себя в порядок в уборной «виннебаго». Черёд детей и женщин оставался в самом начале, так что до старшего Граймса было ещё идти и идти. — Эй, пап! Пап! Расскажи как Шейн угнал машину мистера Кингсли! Рик резко поднял голову, но расслабился, узнав, что сын просто дурачиться, а не взывает о помощи. — История с машиной Кингсли? Ты же её сотню раз слышал, приятель. — Брут ещё не слышала! Чёрт, ты прикинь, Шейн обычно рассказывает об этом каждый раз, как напьется, а Брут до сих пор не слышала! — Засмеялся парень. — Эй-эй, спокойно, парень, и следи за языком, пока твоя мама не услышала и не вымыла рот с мылом нам обоим. — Фыркнул Рик, откидывая одну из книг Дейла на свободное пассажирское сиденье. София прыснула, в то время как Брут заинтересованно вскинула брови, ожидая обещанную историю. Мистер Граймс усмехнулся. — Я понял, вы настроены серьезно. Ну так вот, мы ещё учились в школе и знаете что? На тот момент это стало не просто историей, а настоящей легендой. Шейн угнал машину у мистера Кингсли — это основа происшествия, но не соль. Карл ничего не говорил, но из него то и дело вырывались смешки, когда мальчик, очевидно, вспоминал, что ждало их дальше. — Это была машина директора. Шейн сел в неё прямо на стоянке, в разгар учебного дня. Просто встал из-за обеденного стола, пошёл к «хёндаю» Кингсли. Замкнул провода. Завёл мотор. И понёсся по Дилан-Драйв на цыплячью ферму. Брут прикрыла рот кулаком, стремясь придержать при себе идиотскую улыбку. София, хихикая, шепнула «Боже мой!», в то время, как Карл уже давился почти беззвучным смехом. — И вот он заехал в большой курятник!.. — Рик сам смеётся, хотя до этого и дал понять, что рассказывал и слышал историю даже не дважды. — Заезжает, и, знаете ли, Кингсли полировал машину раз в месяц, пылесосил в автосервисе раз в неделю, а Шейн… берёт и паркуется среди пары сотен ротайлендских петухов… Карл хватается за живот, София тоже вытирает слёзы пальцами, не сдерживая хохота, а Брут перемещает ладонь выше, накрывая глаза и неверяще качая головой. — Потом вспарывает мешки с кормом, высыпает их все на сиденья и оставляет двери открытыми! И просто… просто бежит обратно в школу! Представить картину так легко… Даже сам Шейн с лёгкостью влезает в рамки школьного шутника-хулигана. С которым обязательно хочет встречаться половина девчонок. А половина мальчишек либо завидует, либо не против войти в ближний круг, наравне с Риком. — Она всего в трёх милях, так что он ещё успевает доесть свой сэндвич. Звенит звонок… Шейн сталкивается с Кингсли в коридоре, смотрит в окно и говорит: «Дире-е-е-к-ктор Кингсли, купе исчезло!». Говорит… Говорит: «Стало купятником!» Брут присоединяется к смеху Карла и Софии, уже не в силах себя остановить.

***

Брут посмеивается, когда София издаёт протяжное нечто, вроде «ы-ы-а-х», отскакивая в сторону, но слишком поздно. — Да ла-адно-о… — Ноет Пеллетье, размахивая ногой, как раздражённый пони. На подошве её некогда белых кроссовок отчётливо виднеется прилипший кусок дерьма, судя по размеру, принадлежащий чему-то не крупнее лисы. Они бредут по едва различимой старой тропе, возможно, уводившей к дороге. А возможно, в противоположную сторону. Брут не была ясновидящей, так что им оставалось только выбрать сторону и пойти туда, чтобы узнать местоположение лишь ночью под звёздами. В руке у неё поблёскивал нож. Кобура пистолета, и без того никогда не бывшая ей по размеру, теперь висела с левой стороны. И сам пистолет наверняка успел набить синяк на худощавом бедре. Где-то там же, на продетом в крепежную петлю шнуре, висел уж, пойманный ещё у реки, путь к которой Брут продолжала отмечать зарубками на деревьях. — Это не смешно. Всё будет вонять, пока я не смою это… дерьмо. А будет это нескоро. — Хмурится Пеллетье. Брут всё ещё ухмыляется, пожимая плечами и уходя вперёд. — Это не смешно. — Ворчит ей в след София. И не то чтобы вонь была величайшей из их проблем.

***

Звуки перебираемого при чистке оружия уже не помогали отвлечься. Влажные всхлипы из дальнего угла трейлера — тем более. Пение сверчков, вой ветра, шёпот… У Дэрила начал дёргаться глаз. Он приподнял голову, быстро глянув на плачущую Кэрол из коридорчика в котором разлёгся. Затем повернулся назад, уставившись на двух блондинистых сестёр, чистящих, и заряжающих под завязку пистолет Андреа. Диксон резко сел на месте, издав хриплый вздох, полный усталости. Затем поднялся, сделал два шага в сторону, и схватил арбалет с сиденья за спиной Эми, чем заставил ту заметно вздрогнуть, испуганно уставившись на нависшую над столиком грозную фигуру. — Мне нужна обойма. — Просто шепнул мужчина на такую бурную реакцию. Андреа без вопросов протянула вышеупомянутую, хотя Эми пыталась поймать её взгляд своим, чтобы выразить немой вопрос. — Пройдусь по дороге. Поищу девочек. Кэрол затихла, утирая слёзы, когда Диксон снова посмотрел на неё из-за угла, чтобы утешительно кивнуть. И мужчина без сожалений вышел в ночь, даже не удивившись, когда услышал шорох ещё двух пар обуви следом. — Мы тоже пойдём. Дейл, наблюдающий за ними сверху, сел на свой раскладной стульчик, глядя на троицу в недоумении. Дэрил кивнул девушкам, признавая их право идти, а затем обратился к старику: — Я пройдусь, посвечу по углам. Может, они увидят фонарь. — Думаешь, это хорошая мысль? — Обеспокоенно приподнял тот винтовку. — Дейл. — Покачала головой Эми, вырываясь вперёд компании. Дэрил, несмотря на то, как быстро наличие двух блондинок заткнуло старика, всё равно повторно кивнул тому, перед тем, как пойти следом. Сапоги его брата едва различимо виднелись на крыше, давая понять, где это придурок пропал. Младший Диксон едва не фыркнул, заслышав знакомый храп, который несколько раз до прибытия в лагерь их чуть не прикончил. Вот уж хорошо что Мерл спал на улице, а не спелся в фургоне с Кэрол. Это бы выбесило его ещё до заката.

***

Шейн застыл, как пресловутый олень в свете фар. Как самый большой в мире трус. Он плавно отступил к стене медицинского трейлера, прибился к металлу плотнее, словно хотел замаскироваться не только под ходячего, но и под краску на стенах. И стоял на месте, широко распахнув глаза и смотря в никуда, пока ходячие зажимали Отиса с обеих сторон. Рвали на куски, разливая литры крови и раскидывая куски плоти по сторонам. Не шевельнулся даже когда к уже размазанной по его лицу жиже из гнили, пота и пыли присоединился кусок, вероятно, печени, быстро скатившийся вдоль кривого носа. Бесконечные крики боли. Треск того, что он даже не хотел воспринимать не как одежду. Бульканье крови. Мольбы о помощи, что он был не в силах оказать. И рёв проклятий, написанных подле его имени алыми буквами. Сколько в Отисе было выносливости, чтобы он мог продолжать говорить, пока его раздирали на лоскуты? Или, неужели всё это длилось в пределах минуты? А может, Шейну и вовсе чудились в воплях слова? Но действительно ли этот кошмар закончился? Потому что теперь ему кажется, что он пронесёт видение этой смерти с собой в могилу. Что дух Отиса останется с ним навсегда, потому что он никогда бы не выбрал пошевелить ради него хоть пальцем. Шейн просто ждал. И в глубине души упивался результатом ожидания не меньше, чем боялся происходящего.

***

Софии нравится держаться за руки. Брут… Она привыкает, если честно. Вспоминает о том, как водила на поводке старого отцовского добермана, хотя тогда этот «дружок», несмотря на возраст, был ей по шею. Естественно, и она была помладше, чем сейчас, но… Ощущение осталось схожим. Наверное, некрасиво было сравнивать девочку своего возраста с псом, но она не знала что ещё делать. Тропинка всё не кончалась и сегодня её уже тошнило от разговоров. Брут устала от того, что София не все её действия могла понять без слов. Она скучала по маме. Скучала по старой миссис Бакли, с её тупым глухим ретривером, откормленным до размера винной бочки. По бабушке, с командным голосом и неисчерпаемым количеством измывательств. По тётушкам и их семейным драмам. По малышке Анне, которую она видела по видеосвязи всего три раза с отъезда тёти во Францию, а это было три месяца назад. Может, уже четыре. Брут внезапно поняла, что тоскует и по Шейну, способному одним своим присутствием затмить каменную тяжесть воспоминаний. Или по Рику и Дэрилу. С ними ей вообще не нужны были слова, хотя они не то чтобы сдружились после Атланты. — Брут, у тебя есть любимый цвет? — Внезапно отвлекает её от мыслей Пеллетье. — Музыка? Хобби? Хотя подожди, наверное, охота — это хобби, да? Мне очень нравится рисовать, если честно. Голубой цвет красивый. И… Не уверена, кажется мне нравится… Кантри? Не знаю, что-то такое простое, но с гитарой. Вроде песен к фильмам о деревнях, понимаешь? Или тем, что играют по радио в дороге. — Гитара. — Внезапно даже для себя сознаётся Брут. — Что? — Я… скучаю. — Хрипло добавляет она. София ненадолго замолкает. — По своей гитаре? Или по ощущению от игры на ней? Брут открывает рот. И закрывает, потому что понимает, что если заговорит, то расплачется. Снова. Ей не нравилось плакать, даже когда никто её за это не попрекал. Это было странно. Неприятно и позорно. Будто её обливали помоями на глазах свидетелей, тычущих пальцами и насмехающихся. «Девчонки Бутчер не плачут.» Она так редко нарушала бабушкино правило до всего этого. И даже после, пока… Пока не нашла людей. Почему всё так? Почему её тянуло на слёзы только в компании? Может… Может дело в тех, кого она нашла? Брут остановилась, чуть не заставив Софию впечататься носом себе в спину. Дыхание резко сбилось. Руки сжались сами по себе. Забавно. Брут забыла, что Пеллетье из них двоих старше. Забыла, потому что была выше и сильнее. Смелее и устойчивее. А о Софии необходимо было заботиться. Она пыталась вдохнуть через рот и не могла сделать это даже так. Руки сжались сильнее и позади раздался писк. — …рут! Воздух стал комом ей поперёк горла. Такой необходимый и такой недоступный. Брут ощутила жар, подступающей к лицу. Неужели всё дело было в ощущении… заботы? Этого ощущения взаимопомощи в нужный момент? Но почему с мамой всё всегда было не так? Почему всё изменилось?! Ничего вообще не должно было меняться! Всё должно было остаться как раньше! Ей не нужны были все эти чёртовы люди с их идиотским заботами и мнениями! И блядскими постоянными ссорами из ничего! Они ей были не нужны, так почему она не пытается наконец от них избавиться?! — Рут, мне больно!.. — Захныкала София, пытаясь вытянуть побелевшую руку из захвата. Будто очнувшись ото сна, Брут разжала ладони и резко обернулась, испуганно взглянув на свою напарницу. Девочка посмотрела на неё в ответ таким обиженным взглядом, при этом потирая красную от давления ладонь, что ей стало стыдно. «Что я вообще делаю?!» Брут прикусила губу изнутри, потянув тонкую кожицу зубами, чтобы оторвать. Мысли метались по черепу и она не могла ухватиться ни за одну, хотя секунду назад цеплялась за каждую первую. София выпучила глаза, глядя на подругу совсем перепугано. — Ты плачешь… Лицо Брут — искалеченное ссадинами и синяками, — скривилось. И словно кто-то перерезал нити — она рухнула вниз, согнувшись к земле и прикрыв глаза грязными руками. — Брут… — Шепнула Пеллетье так несчастно, словно увидела наконец её настоящую суть, как и взрослые в группе. Не сильную и крутую напарницу. Не охотницу, без страха и боли ломающую кости одному существу за другим. Не Брут Бутчер, имя которой само по себе было дано в цели предупреждения. А сломанную бесформенную тварь. Тёмную кляксу посреди идеального машинного текста в книге. Размазанную по асфальту собачку, выброшенную хозяевами за ненадобностью. Брут сделала влажный вдох. Второй. Третий. Затем, одним махом выдохнула. Но из неё не вырывались ни стон, ни хрип, ни крик, как раньше. Нет. Навалившееся на её плечи «нечто» отобрало её голос, оставив ни с чем, кроме горя, усталости и боли. — Прости. — София упала рядом, обхватив её руками и уткнувшись лицом меж худощавых лопаток. — Прости-прости-прости… Мне нужно было просто помолчать, папа всегда говорил мне наконец заткнутся, мне так жаль. Бутчер дрожит от её слов, сжимаясь в комок ещё сильнее. В действительности извиняться было не за что. Брут просто устала. Она устала, и хотела домой. Не к бабушке, а в их с мамой домик у Аппалачей. К перебирающей струны гитары тёте Кэр. К бессмысленной болтовне тёти Вай о работе. К прокуренному голосу матери, подпевающему очередной мелодии «Музы» или «Скорпионс». Она просто хотела… — Я хочу к Шейну… — Всхлипнула она. — Он же обещал… Он же сказал, что мы теперь приглядываем друг за другом! Брут закричала надтреснутым голосом, перепугав старшую девочку, и это стало последним звуком, который вырвался из её горла. София ещё долго не услышит, как она говорит.

***

Ти-Дог и Гленн приехали. Рик едва ли улавливает их слова поддержки краем уха. В глазах у него троится время от времени. Тошнота тоже остаётся, сколько бы апельсинового сока его не заставил выпить Хёршел. Завтрак раз за разом стучится обратно, но он держится. Чёрт, он не может не держаться. Его сын лежит здесь, бледный, холодный и почти безжизненный, если не считать каждый подъём груди во время вдохов. Пока сердце мальчика ещё бьётся, у них есть причина сидеть здесь и держать себя в руках. Убедившись, что Мэгги увела новых гостей, старик приподнимает одеяло и тянет на себя, обнажая заклеенную рану. Под ней брюшная полость Карла беспощадно темнеет. Рик качает головой, едва сумев перебороть очередной приступ озноба. — Скоро нам придётся принимать решение. — Какое? — Оперировать без респиратора или нет. — А сработает? — Выдыхает Лори. — Я знаю, это экстремальный риск. — Предупреждает Хёршел. — Но мы больше не можем ждать. Им будто не оставляли ни единого шанса на победу, при этом, требуя выбирать между двумя смертями. Лори выдернула руку из ладони Рика. И если честно, он едва сумел найти силы встать за ней следом, чтобы поговорить.

***

— Ты действительно думаешь, что мы их найдём? — Андреа чудом успевает переступить ветку и не споткнуться. Дэрил презрительно фыркает. — У тебя такое же лицо, как у остальных. Бери пример с сестры, у неё есть хоть капля веры. Что с вами всеми, люди? Мы же только начали. — И что с того? — Пожала плечами старшая девушка. — Он прав, пока мы нашли лишь доказательства того, что они живы. — Хмурится Эми, немного обгоняя Диксона с противоположной стороны. — А вы все уже ведёте себя так, будто готовы сколачивать мемориал. Дэрил щёлкает свободными пальцами, а затем переводит указательный на младшую блондинку. — Именно. И мы не где-то в Тибете, это же Джорджия. Может, они вышли на какую-нибудь ферму. Чёрт, да даже если нет, то я уверен что рыжик вытянет их обеих из любого природного катаклизма. Ты видела эту девчонку? Она волк на ножгах-тростинках. — Мужчина усмехается. — Люди часто теряются, но выживают. — Им обеим по двенадцать. — Брут одиннадцать. — Поправляет сестру Эми. — И я всё равно скорее поверю Дэрилу, чем в то, что Брут не справиться. Господи, Андреа, она месяц прожила совсем одна в этом кошмаре. Если бы мы не вышли на Дейла в начале, то нас бы давно не было. Представить не могу каково ребёнку проделать такой путь. — Знаете, я был младше, чем они, когда потерялся. — Привлёк их внимание Дэрил. — На девять дней. Жрал ягоды и подтирал задницу плющом. Эми усмехнулась, покачивая головой. — Тебя нашли? — Мой старик укатил с официанткой. Мерл загремел в колонию. Хрен он обо мне вспоминал. Но я вернулся. — И что сделал первым делом? — Заулыбалась таки Андреа. — Пошёл на кухню и сделал сэндвич. Легко отделался. — Он выдержал паузу, а потом с серьёзным лицом добавил: — Только задница чесалась. Андреа хрюкнула, а Эми едва успела прикрыть рот рукой, чтобы не захохотать от неожиданности. — Извини. — Чересчур весело сказала старшая. — Действительно, ужасная история. Дэрил сдался, засмеявшись сам, чем вызвал ещё пару ответных смешков. — Разница в том, что Софию и Брут ищут. Это преимущество.

***

Входная дверь Гринов состоит из классических для Джорджии двух частей. Сама дверь, и сетка перед ней, которую Рик рассматривает добрую минуту. Конечно, до того, как выйти на улицу, под раскинувшееся звёздное небо, от которого его отделял только слабо освещённый порог. Лори стояла там. Одинокая, истощённая фигура. Замерзающая то ли от холода ночи, то ли от свалившейся хандры. Обнимала себя руками, пытаясь согреться, но никак не могла. Удивительно, как сложно согреть сердце из всех органов, несмотря на окружающую его горячую кровь и плоть. — Может, этот мир больше не для детей. — Говорит ему жена, как только понимает, что он уже совсем близко. — Ну что же, у нас уже есть один ребёнок. — Устало напоминает Рик. — Карл здесь. В этом мире, и… — Может, ему не стоит быть. Рик ничего не может сделать со своим взглядом. Он злится. И Господь свидетель — он имеет на это право. Лори всегда видит суть, озвучивает его собственные страхи, но никогда не предлагает решений. Лишь говорит о худших из их возможностей. Он берёт вываленные ею проблемы, сортирует, а потом должен что-то с ними сделать. Не она, конечно же. И Рик устал, потому что он никогда не просил озвучить и половину из них, потому что знал — дело не в нём. Но решать заставят его. И теперь ему ничего не оставалось, как ждать нового приговора от женщины, чьей любви он не ощущал взаправду уже так давно. — Может, ему здесь не место. — Рвёт она сердце Рика на части. — Не говори так. — Предпринимает он попытку остановить жену. Но это никогда не срабатывает. И Лори оборачивается на него, смотрит своими зелёными глазами, будто он единственный дурак на свете, в то время, как он считает самой большой дурой одну её. «Это конец.» — Закрепляется у него в мозгу. — «Сейчас она произнесёт очередную мысль, после которой я не смогу смотреть на неё как раньше. Ту, из сотни уже сказанных, что станет точкой не возврата. И кем бы мы не притворялись после, в действительности будем лишь одной из пар, что никак не могут расстаться из простой привычки». Он смотрит в глаза женщины, которую любил половину своей жизни. Смотрит, зная, что сейчас она похоронит их сына, пока он собрался бороться за него до последнего. — Хорошо. Ладно. — Уступает он, отводя взгляд, пытаясь переключить её, как всегда, но… — Я могу это понять, была такая мысль… — Она не просто была, Рик, я не могу перестать об этом думать! — Лори пожимает плечами, качает головой и выглядит при этом такой напуганной этими словами, что он пугается и сам. — Зачем Карлу жить в таком мире? При такой жизни? Чтобы видеть, как людей раздирают на части? Чтобы голодать, бояться до тех пор, пока его не… Женщина поджимает губы. Кусает их изо всех сил, чтобы не продолжать. Но Лори Граймс никогда не была из молчаливых, и этого не отнять даже апокалипсису. —… чтобы он бежал, и бежал, и бежал. А з-затем, если он выживет, то всё равно стал животным, только и умеющим выживать? Если он… — Она сглатывает, прикрывает рот рукой на секунду, будто удерживая поток грязи, хотя не в силах. А затем продолжает: — Если он… умрёт сейчас, это просто кончится. Скажи мне, почему иной путь лучше? Рик отворачивается. Отворачивается, потому что этого он и ждал. Потому что он не из тех людей, что хватают своих близких за горло и трясут, пока те не примут их точку зрения, не прогнуться под их линию… Он отворачивается, но никогда не хочет смотреть на неё вновь. Знает, что даже вынудив её передумать никто из них о разговоре не забудет. Так же, как не забудут о принятых в нём сторонах. И всё равно смотрит, чтобы попытаться снова. — И что же изменилось? — Бросает он вызов. — Что? — Дженнер предложил нам выход. — Он указывает на неё ладонью, будто преподносит слова на блюдечке. — Ты умоляла дать нам шанс. Просила бороться так долго, как мы можем! Что же изменилось? Женщина понимающе кивает. — Вчера, всего на секунду, но я забыла, что Жаки умерла. — Лори пытается не заплакать, нервно жестикулируя рукой. — Я обернулась, позвала её по имени, хотела сказать что-то, и тогда… Тогда вспомнила, поняла — она больше этого не увидит. Ни шоссе со стадом, ни пропажи девочек, ни как Карл получает ранение. — Изящные пальцы дёргаются, словно вцепится во что-нибудь, выплеснув ярость. — Ей… Ей больше не нужно существовать в ужасе. Голод, злоба. Это не прекратится, Рик! Мы будто живём каждую секунду с ножом у горла! — Скалится Лори. — Но Жаки — нет. Доктор тоже. Больше нет. И может… Она запинается, теряет весь пыл и страсть. Всё те же самые ужас и ярость. Рик хватается за лоб, потому что у него кружиться голова. —… Дженнер был прав. Мужчина резко отворачивается на последних словах, явно их ожидая. Словно «Ну конечно!» произносится без слов. — Я этого. Не. Приму. — Граймс качает головой. — Не могу принять. Дженнер сдался, и мне… не важно что он сказал. — Он машет рукой, будто одно упоминание учёного вызвало взрыв вони. — Знаешь, что сказала мне Брут, когда мы были в лагере? — Много чего, я не могу… — Она сказала: «Мир не меняется. Люди не меняются. Лишь обстоятельства, которые он и они создают. Так что жизнь стоит любой борьбы, пока у нас есть надежда в виде нас самих». Ребёнок на год младше Карла сказал мне это. И это то, что я не могу выкинуть из головы. — Он раскидывает руки, как бы оканчивая представление. — Ты считаешь, что Карлу… Лучше сдаться? Нам лучше сдаться, а не бороться за мир ради него? Вот чего ты действительно желаешь? Теперь они оба не могут друг на друга смотреть. Оба вот-вот заплачут, либо же накинутся, жаждущие крови. Но всё равно, раз за разом, пересекаются взглядами. — Скажи, почему это не лучше? Пожалуйста. Рик ищет слова, как всегда. В этот раз у него их нет. Но он не откажется от борьбы, пока есть хоть малейшая надежда.

***

Брут ковыряется во внутренностях, не обращая внимания на молчаливую Софию напротив. Беличьи сердечки насаживаются на тонкую палочку. Хвосты обрубаются, шкура снимается, крошечные рёбра трещат под сильной хваткой тонких пальцев. Пеллетье вздрагивает на хруст каждой косточки. Брут знает, что на её лице всё ещё разводы слез, поверх грязи и корочек. Ну и пусть. Она голодна. Остальное её сейчас не волнует так сильно, как должно. Её руки, покрытые кровью, выворачивают мясо так, чтобы его легко было разложить на углях. Хлюпающий звук каждой тушки при этом действии вызывает у Софии по рвотному позыву на каждый.

***

Шейн копается в ещё тёплых останках. Он никогда раньше не завидовал патологоанатомам, и сейчас не хочет начинать, но у них, по крайней мере, было чистое место и оборудование. Рассматривать то, что осталось от Отиса было… Мягко сказать, неприятно. Куда больше, чем просто «неприятно», в самом деле, это ведь труп из одних костей да верхней части лица. Но он нашёл, что искал. Пальцы прошлись по теплой красной жиже, отодвинули обнаженную бедренную кость, и ухватились за целиком залитый багрянцем револьвер. Затем Шейн, не в силах избавиться от адреналиновой дрожи, плавно взялся за лямки обеих сумок и осмотрелся, несмотря на противную липкость одной из них. Ходячие всё бродили вокруг, медленно парили гнилой бурей, как хреновы стервятники. Он поднялся, сосредоточившись на замедлении каждого движения. «Дальше тоже… без резких движений.» Уолш сделал первый шаг по направлении прочь с парковки. И поковылял, стараясь не выделяться. Он хотел добраться обратно как можно скорее. Доставить необходимое Карлу и распределить остальные вещи. В конце концов, спрятать кейс с концентратом фактора, который мог пригодится Брут, как только она вернётся. Остальное его сейчас не волновало так сильно, как должно.

***

Они сидят по разные стороны угла, прямо у входа в гостевую комнату, где лежит Карл. Что он, что Лори выдохлись. Никаких споров. Никаких слов вообще. Лишь тяжёлое дыхание и ожидание. Час. Второй. Третий. Рик почти не чувствовал обледеневших кончиков пальцев, несмотря на прохладу ночи, продолжая потеть. Тогда из-за приоткрытой двери слышится кашель. И всё обращается в сумбур. Лори оказывается у кровати сына за секунду. И никто бы никогда не смог даже предположить о чём она говорила с Риком на крыльце, если бы просто взглянул на её полный любви взгляд. Карлу больно, он прокрашивается, в панике осматривая комнату. Капельница у кровати качается вместе с ним. Бледная тень их сына лежит на белоснежных простынях, которые удивительным образом кажутся живее мальчика. Лори убирает чёлку с его лица, чтобы парень мог наконец взглянуть на неё своими светло-голубыми радужками. Всё ещё призрачными с виду, из-за красноты в уголках глаз. — Где мы? — Шепчет Карл, и расслышать его настоящая задача. — Эй. — Рик улыбается, несмотря ни на что, так тепло, как только может. Это же его единственный ребёнок, как он мог не подбодрить его? — Это Хёршел. — Старик тоже улыбается, когда старший Граймс указывает в его направлении. — Мы у него дома. У нас произошёл инцидент. Ты помнишь? Мальчик тут же теребит одеяло, чтобы стянуть вниз, но Лори мешает, нежно приложив руку к его солнечному сплетению, удерживая ткань. — Больно. Очень. — Я знаю, милый. — Видела бы ты… — Моментально переключается мальчик. — Что? — Мать тоже улыбается Карлу, хотя минуту назад оба супруга были уверены, что никогда больше не смогут этого сделать. — Оленя. Он такой красивый, мам. Я думал… Думал, Брут врала, когда рассказывала какие они большие. Но правда… такой большой и красивый… И он был… Б-был так близко. Я никогда ещё… Карл застыл. Глаза утратили фокус. Закатились. Дрожащие руки и ноги разом расслабились, будто ему долго было холодно, а после резко стало тепло. — Карл?! — Что случилось? А затем накатили конвульсии. И Рик с Лори были рядом, но не в силах помочь. Лишь исполняли роль наблюдателей.

***

Это гребаный лабиринт. Каждый раз, как он видит проход — его отрезают. И он не позволял себе попытатки протолкнуться. Не с тем грузом, что несёт. Все его вещи взмокли и провоняли потом так же сильно, как и гнилью. Но Шейн не мог просто ждать. У него не было времени, не просто до утра. Счёт шёл на секунды. Поэтому он сдался судьбе, уходя глубже, вдоль школьных построек в поисках обхода.

***

Дэрил слышит шум и моментально поднимает заряженный арбалет к плечу. Тьма не помеха для тех, кто жил охотой от заката до рассвета большую часть жизни. Его меткость никогда ему не изменяет. Если, конечно, он не пьян вдрызг. Сёстры тут же встают у него за спиной и хоть за что-то он может отдать блондинкам должное. Реакция у обеих неплоха. И может, Андреа движется по лесу как слон, Эми, в противовес ей, оказывается слишком бесшумной, для городской девчонки. Хотя были ли они таковыми? Всё же, история с рыбалкой и грибами в его понимании никак не вписывалась в учёбу на юридическом и педагогическом. Они выходят на небольшую полянку, с новой палаткой, намного больше предыдущей. Видимо, выжившие в давке на шоссе рассыпались по местности, пытаясь выжить. И, судя по всему, все заканчивали одинаково. Дэрил поморщился, когда Эми особо тщательно обвела светом фонарика ходока, подвешенного на верёвке. Придурок болтался вдоль дерева, дёргая огрызками ступней и вялыми ручищами. — Ну… Эми подошла ближе к стволу, на который мужику пришлось взобраться, чтобы повесится, и принялась читать прибитую ножом записку: — Укусили, жар пришёл, мир под сраку весь пошёл. — Младшая из сестёр цыкнула. — Что ж, у нас поэт. — Да, и болван даже не додумался прострелить башку. Болтается теперь как жирный кусок наживки. — Фу. — Эми кривится. — Гнилой наживки. Андреа сгибается позади них, натужно кашляя, в попытке побороть тошноту. — Ты в порядке? — Оборачивается Эми. — Щяс блевану. — Валяй, если хочется. — Фыркает Дэрил. — Не издевайся над ней. — Всё в норме, не переживай. Расскажи лучше, как ты научился так стрелять? — Спросила Андреа, не поднимая глаз. — Хотел есть. В этом у нас с ходячими есть что-то общее. — Ну, не думаю, что он был ближе к еде с тех пор, как… эм, оказался здесь. — Пожимает плечами Эми. — Ага, и всё потому что решил стать похожим на большую пиньяту. — Усмехается Диксон. — Смотрите, другие объели плоть с его ног. Андреа всё-таки вырвало. — Я же говорила — не издевайся! — Застонала Эми. — А ты вообще не причем, да? — Ты не мог бы сменить тему? — Прокряхтела женщина. — Нечего было ржать над моей зудящей задницей. — Ладно, хотя бы не так много вышло. — Ага. Давайте возвращаться. — Дэрил развернулся, снова поднимая фонарь. — А ты не хочешь?.. — Остановила его Эми, приподняв бровь и указав на ходячего. — Нет. — Покачал головой мужчина. — Он никому ничего не сделает. Зря стрелу потрачу. Это его выбор. Оставьте его с ним. Андреа подошла ближе. Ходячий задёргался интенсивнее, потянувшись к ней. Несмотря на оставленный позади завтрак, она продолжала смотреть на его потуги. — Теперь появилось желание жить? — Неожиданно снова появляется за ней Диксон. — Дэрил… — Предупреждающе выскочила перед ним Эми, но конечно, его это не остановило. — Я слышал, что ты говорила сестре в ЦКЗ. Как ты хотела остаться. И как она и Дейл угрожали остаться вместе с тобой. Так что же? Ещё жаждешь жизни, или просто боишься, что, умерев, повлияешь на решение других? Можешь просто сказать «да» или «нет», мне хватит. Андреа глянула на Диксона. Затем снова на мертвеца. И только потом мельком пробежала взглядом по сестре, чтобы снова вернуться к живому мужчине. — Отвечу за стрелу. Идёт? Охотник лишь кивнул. — Я не понимаю, хочу я жить, или должна. Возможно, это просто привычка. — Не очень похоже на ответ. И всё же стрела отправилась мертвецу прямиком промеж глаз. — Пустая трата. Девушки не сразу сообразили, что Дэрил решил сразу же убраться с поляны. Пришлось практически побежать следом.

***

— Вовремя приехали. — Неодобрительно качает головой Патриция, делая очередной стежок на тёмной коже. — Дальше было бы только хуже. Ти-Дог стонет и кряхтит, пока женщина делает последние пару швов. Гленн неловко вертит в руках выданную чашку чая, наблюдая за процессом. Мэгги, их новая знакомая, держит пациента за руку, вдавливая ту в стол, чтобы он не дёргался. — Мерл Диксон. — Читает этикетку обезболивающего Патриция. — Это ваш друг дал вам антибиотики? — Не совсем, Мэм. Лекарства нам дал его брат, Дэрил, а у Мерила… Были причины от них избавиться, я думаю. И некоторые нам отдала девочка, Брут. В основном жаропонижающие и от головной боли, но почти всё из этого закончилось, так что… — Мерл — сидит на всяком дерьме и, по словам Дэрила, переболел триппаком. — Мстительно произнёс Ти-Дог. — Брут… — Он болезненно цыкнул, но продолжил: — Брут — одна из девочек, что потерялись. И ни Мерл, ни Дэрил мне не друзья. — Сегодня друзья. Этот доксициклин тебе жизнь спас. — Косвенно, триппер Мерла Диксона. — Ухмыльнулся Гленн, невинно отпивая из чашки. Мэгги засмеялась. — Пошёл ты. Я же стараюсь об этом не думать. — Ти-Дог снова застонал, в этот раз склонившись вперёд от боли. Гленн тут же растерял всё веселье, и взглянув мельком на почти сшитые края раны, побледнел. А затем вовсе позеленел, ринувшись к выходу из дома, когда Патриция в очередной раз проткнула кожу иглой.

***

Они находят заброшенный дом. И она бросает Софию там сразу, как только обходит его по каждому углу. Внутри пустота и слабый запах плесени, смешавшийся с гниющим деревом. Обе входные двери достаточно крепкие, чтобы выдержать одного-двух бродяг, но с большим количеством были бы проблемы, так что они двигают к одной комод, а ко второй кресло с прогнившей подушкой. И Брут почти поддаётся желанию забраться на второй этаж и просто выспаться. Но скопившаяся злоба не даёт ей покоя куда больше, чем хотелось бы. Поэтому она просто показывает жестами, что уходит на охоту и выскакивает в кухонное окно, пока её напарница не опомнилась. Гнусно, безответственно и несправедливо? Да. Но Брут не хотелось снова причинять Софии боль. Ни за что. Даже если она не понимала, что делает — этому не было оправдание, поскольку Пеллетье ей ничего не сделала. Разговоры Бутчер надоели, но для остальных это оставалось нормой. София ведь точно не наставила бы ей синяков за чрезмерное молчание. И внезапное осознание обиды, вперемешку с ощущением преданного доверия тоже не сулили ничего хорошего. У неё была ужасная привычка злиться, когда она не могла что-нибудь понять с первого раза. Стоило найти выход ярости в работе. Добыча еды, может, убийство ходячего. Теперь ей не нужно было марать нож. Лезвие могло остаться для мяса, пока в руках подпрыгивала бита. Брут усмехнулась, покачав головой. Вот уж ирония. Бейсбол, в отличие от баскетбола, ей никогда не нравился. Кто бы мог подумать, что отцовское желание реализовать через неё свои мечты станет не только раздражающим, но и полезным. Отец бывал с ней строг. Бывал жесток. Не терпел, когда ему перечат, и часто пил после особенно тяжёлых дней в мастерской. Но скольки полезным вещам она научилась именно у него? Всё связанное с транспортом, с обработкой и сшиванием ран, с видами топлива и таблетками. Даже курс по наркотикам, благодаря одному парню из мастерской, поставленному в пример (и не важно, что перед этим тот самый парень почему-то не сводил с неё глаз весь день, и отцу пришлось превратить его лицо в кровавое месиво). Всего один взгляд на болт, гайку или винт, и Брут с лёгкостью назовет диаметр необходимого для них ключа. Её «папуля» был редкостным ублюдком, хотя и не так часто с ней самой, как могло показаться. Но очевидно, что-то об этой жизни он знал. Брут должна была держать себя в форме и оставаться сильной. «Ты девчонка. Ещё и миленькая. Это не значит, что ты слабее. Просто из-за этого ублюдки, вроде наркоши-Робби будут к тебе соваться. Будут пялиться. Может, облапают. Поверь, детка, даже не раз. Так что будь готова выкрутить яйца любому мудаку, если вдруг твоего папочки не будет рядом. Ты должна уметь постоять за себя. Кулаки хороши. Бита? Ещё лучше. И твоя мать учит тебя держать нож на охоте, не так ли? Превосходно. Врубаешься?» Она практически услышала его голос, пронизанный от края до края южным акцентом, выдающим долгое взросление в Миссисипи. Вспомнила его лицо, в моменте непривычно добродушное. Блондинистые кудри, коротко стриженные, но по-прежнему торчащие в разные стороны. Золотистые брови и ресницы над льдисто-голубыми глазами. Крупную фигуру, сидящую на крошечном раскладном стуле из мастерской, который рядом с Брут никогда не казался таким же маленьким. Её отец, несмотря на характер, был «смазливым сукиным сыном», как говорила Руби. Женщины с которыми он встречался сменяли друг друга ежемесячно. Некоторые возвращались дважды или трижды. Каждая из них так или иначе была похожа на её маму. На единственную женщину, в которую Мэтью Мезерс когда-либо влюблялся. Которой, порой, был почти одержим. Его первую и последнюю школьную подружку. «Снова он у меня в голове.» — Хмурится Брут. — «Всего раз подумаешь, что он не во всём так уж плох и сразу ищешь ему оправдание. Дура. Бабушка, как всегда, была права.» Девочка вздыхает, нервно прокручивая нож между пальцами левой руки. Справа — налево. Слева — направо. А затем замерла. Под деревьями впереди раскинулись небольшие клочки проросших цветов. Нежный фиолетовый оттенок резко выделялся на фоне тускнеющей зелени леса. «Астры.» — Недоумённо уставилась она на светлые лепестки. — «Правда осень? Уже? Тогда… Как скоро похолодает?» Брут прикусила губу. Это было плохо. Очень плохо. Нужно выбираться из леса. Потому что если бродяги и дикая природа их не убьют, то это непременно сделают холода, продолжи они расхаживать в одних футболках, да лёгких шортах со штанами. Несмотря на плохой знак, она подошла ближе к самому густому скоплению цветов, принимаясь срезать самые крупные и свежие. Дурной знак или нет, а Астры всегда ей нравились, как и богиня, в честь которой они были названы. Они невиноваты, что расцветают перед тем, как мир начнёт очередной цикл погребения. Наоборот, это ей и нравится. Они всегда возвращаются. «Может, Софии они тоже понравятся…»

***

Мерл едва не плюнул на всё это дело, когда Дейл его разбудил. Серьёзно, чёрт знает какой час, а старик будит его просто потому, что Дарлина свалил в кустики с его двумя облюбованными блондами. Что он нахрен должен делать? Свечку подержать? Покричать брату слова поддержки? «Вот оно чё, хер-то твой не так мал, как кажется, а? Вы поглядите! Двоих провертеть успел, пока все глазами хлопали!» Мерл с рыком выдохнул, провёл ладонью по лицу и резко поднялся, чтобы посмотреть в ту сторону, в которую Дейл спустился. Мудак старик, или нет, но если его схватят, то крики точно кого-нибудь привлекут. Надо присмотреть за этим балаганом.

***

— До того, как всё случилось, мы остановились в лесу. — Рик откинулся на спинку кресла, несмотря на усталость, держа себя в сознании. — И прямо перед нами вышел олень. Лори подняла взгляд, впервые за час. Оперлась на его бедро локтем, продолжая сидеть на полу. Посмотрела снизу вверх, чувствуя себя побитой кошкой, как часто бывало после их свар. Но глаза Рика после ссор? О, они не могли ничего не делать с людьми. Этот мужчина отравлял чувством вины, даже если ты был прав. Лори искренне завидовала тем, кто мог сопротивляться его убеждением. У неё выходило очень редко и с натяжкой. — Клянусь, он просто стоял там и смотрел Карлу в глаза. — Рик тяжело сглотнул, с трудом не давая голосу просесть. — А я смотрел, как Карл глядит на этого оленя, а олень смотрит на Карла. А после момент просто… — Он сделал глубокий вдох, обводя комнату взглядом, чтобы приглушить чувства. А затем остановил его, наткнувшись на сына, всё ещё прикованного к постели. —… ускользнул. — Он закивал, сардонически усмехнувшись. — Ускользнул. Это то, о чём он сказал, когда пришёл в себя. Не о ранении или о церкви. Он говорил о чем-то прекрасном, о чем-то живом. Лори зажмурилась, давая слезам просто скатываться по прохладной от неподвижности коже. — У нас ещё может быть жизнь после. Может, в месте, вроде этого. Вокруг осталась не только смерть. Этого не может быть. Просто нам надо остаться достаточно сильными после пережитого, чтобы суметь в это поверить. Почему Карлу лучше жить даже в этом мире? Лори прикусывает по очереди щёки, губы, язык… Всё, что способна зацепить зубами. Но это не помогает. Неудивительно. Этот день давно стоило объявить днём слёз. — Он говорил об олене, Лори. Он сказал нам о чёртовом олене из всех вариантов!.. Женщина опустила лоб ему на бедро. И заплакала, не пытаясь больше держать клочки разорванного сердца сжатыми в кулаке.

***

София вертит один из цветков в руке. Нежно-лиловые листья чуть загибаются, когда она принимается поглаживать их большим пальцем. Девочка бросает осторожный взгляд на Брут, сидящую напротив, спиной к окну. Дневной свет падал сквозь стекло, освещая, по сути, только её макушку, и лежащую на коленях книгу. Волосы сияли под солнечными лучами, переливаясь от цвета золота до оттенка морковки. Софии нравилось сравнивать этот перелив с огнём. Брут перелистнула страницу, немного пошевелив ногами, чтобы разогнать кровь. И только тогда Пеллетье посмотрела ниже, на её лицо. Тонкие полоски, места царапин едва можно было разглядеть на фоне синяков, даже учитывая, как те побледнели. На переносице, справа, была ссадина — единственное, что подсказывало куда именно пришелся удар. По той же стороне вокруг глаза расплывалась сине-жёлто-красная сеточка, едва задевая уголок левой глазницы. Бутчер, почувствовав чужое пристальное внимание, подняла взгляд. София чудом удержалась, чтобы не поморщится, пока та вопросительно склонила голову вбок. Правое глазное яблоко у Брут почти целиком было красным вокруг радужки. Левого это ни капли не коснулось, насколько София могла судить. И ничего на её лице больше не было опухшим, как в первый день. Кровь осталась в той реке, так что наконец выдалась возможность высмотреть перелом, но… Её мама сказала бы, что она «легко отделалась». Сама же Брут успела сутки назад пошутить про «семейную твердолобость». София ничего не знала о семье Бутчер, но с лёгкостью решила поверить, что это не просто шутка. Брут раздражённо приподняла брови. Пеллетье отрицательно качнула головой, снова принимаясь рассматривать цветок в руке. Рыжеволосая дёрнула плечами, и, недовольно поджав губы, вернулась к чтению. Сегодня им оставалось только отдыхать. София слегка откашлялась, подавив желание сделать это посильнее. Затем сглотнула, стараясь игнорировать першащее горло. Ещё одна волнистая от воды страница с шелестом перевернулась. Брут поджала губы, вместо того, чтобы продолжить чтение, уставившись на грязный ноготь указательного пальца, прижимавшего страницу. Ржаво-коричневые остатки крови не давали ей покоя. И всё же она смогла вернуться к тексту, игнорируя очередной приступ раздражения.

***

Запястье Карла было таким бледным, что Рик без проблем мог увидеть просвечивающие вены. Они только и делали, что наблюдали как ему снова и снова меняют повязку и меряют пульс. Он сильно преуменьшит, если просто скажет, что они с Лори устали. Чёрт возьми, они устали. — Он всё ещё теряет кровь быстрее, чем мы её переливаем. — Говорит Хёршел, как только заканчивает отсчёт сердцебиения в сотый раз за эту дьявольскую ночь. — И с таким распухшим животом больше ждать нельзя, иначе он не проснётся. Нужно ваше решение прямо сейчас, проводим ли мы операцию, потому что я не думаю, что у вашего мальчика осталось время. Рик чудом поднимается. Рука тянет его к полу, пульсируя тянущей болью. В голове, где-то там, меж извилинами мозга, будто выложили вату, препятствующую размышлениям. Он невменяемо думает: «Боже, смогу ли я вообще завтра двигать этой чёртовой рукой?». Затем: «Эта блядская лампа мне скоро глаза проест. Нельзя было выбрать менее жёлтую?». И только после всего этого до него доходит вопрос Хёршела. Чужие слова об отсутствующем у них времени. Лори касается плеча Рика. И он знает. Сука, конечно же он знает, что она снова пытается возложить чересчур тяжёлый для неё выбор на его горб. — Вам нужно сделать выбор! — Подстёгивает пару старик. — Выбор? — Обвиняющие переспрашивает женщина. — Выбор. — Странно уверенно подтверждает Рик. А затем шепчет, чтобы всё казалось ей личным разговором, хотя это уже не так: — Скажи мне. Что мы выбираем? Ты должна сказать. Он не поддастся. Не в этот раз. Они оба устали, но это не только его решение. Он не позволит ей обвинить себя в нём, если в будущем что-то не устроит Лори. Он смотрит на неё так же, как смотрел раньше. Теми же глазами, что у их сына. Яркими, словно чистое небо в жаркий летний день. И всё же жар этот предвещал только пар и будущую бурю, что неотвратимо постучится в дверь тем же, или следующим днём. Лори обхватывает его щёку, сама не зная чего хочет больше. Ударить его в порыве ярости? Поцеловать, желая хоть ненадолго вспомнить каково это, утешиться в чужой любви? Кольцо, снятое ею с цепочки и вновь возвращённое на палец блестит в тусклом свете той самой раздражающей лампы. Она сглатывает, призывая саму себя к дисциплине изо всех сил. Пытаясь привить себе холодный разум, который свойственен всю их совместную жизнь был только Рику. Лори разрывает зрительный контакт, обращаясь к Хёршелу, и её пальцы соскальзывают с щеки мужа. — Сделайте это. Рик выдыхает. А затем, позабыв обо всех словах сегодняшнего вечера, притягивает жену за затылок, чтобы задержаться холодными губами на её виске.

***

Пока на ферме люди вьются вокруг Карла, в шумных попытках переложить мальчика на каталку, Брут снова выходит в лес через кухонное окно. София спит, но это явно не тихий спокойный сон. Необходимо выйти, если она хочет помочь. Небольшое дневное облегчение симптомов, принятое за хороший знак, ночью обернулось против них. Кашель учащался, и мало того, стал влажным, раздирающим горло проклятием. Чем больше Пеллетье пыталась его сдержать, тем сильнее сгибалась от боли при следующем приступе. Если честно, Брут, считай, снова сбежала. Не то чтобы София поняла в приступе горячки, что рюкзак остался у неё под головой, или что всю добытую утром воду Бутчер оставила в шаговой доступности. Но она честно пыталась донести это до неё, когда София просто цеплялась за её ноги, моля не бросать. Просто нужно было торопиться. Жизнь не оставляет им так уж много возможностей в критических ситуациях. Но как минимум два пути всегда присутствует. Сидеть и бездействовать или хоть что-то делать. Легко догадаться, что Брут не из любителей упасть на задницу и ныть. По крайней мере ей так казалось. После всех рек слёз, что она старательно разводила последние пару недель, она начинала сомневаться. Но в чём она точно не сомневалась, так это в уроках матери, и в том, что лучше проверит свою идею, чем станет молча смотреть, как София мучается. Астры цветут в определённое время. Конец лета, может, начало осени. Та же самая пора, когда цветов шиповника уже не достать… зато его плоды должны быть всё ещё свежи и спелы от солнца Джорджии. Она бежит мимо деревьев, забыв о скрытности, что присуща при свете дня. Ночью правила меняются. Ночь — пора гончих. Быстролапых и быстрокрылых. Тех, кто проворнее и умнее остальных достаточно, чтобы её пережить. Первые кусты оказываются бесполезны. Остальные тоже отпадают одни за другими. Она огибает редких ходячих по дуге. Некоторых совершенно незаметно, а других поддевая битой по ногам. Лишь одного из всех восьми она протыкает ножом. Зрения обостряется сразу после выхода из тёмного помещения под лунное небо. Не то, чтобы она не справлялась с ночью в одиночку и раньше. На короткий миг Брут чудится далёкий хриплый смех, принадлежащий Руби. Но она знает, что это лишь воспоминания об их играх, догонялках, выиграв которые можно было загадывать что пожелаешь. Мать гонялась за ней всю ночь напролёт. И всё это в беспощадных к незнакомцам лесах под Аппалачи. Шесть раз с тех пор, как Брут исполнилось десять. И выиграла девочка лишь единожды. Мать не сумела догнать её на десятый день рождения. Всего за пару месяцев до того, как отец, выпущенный под залог, вломился в их дом, подгадав момент. Тогда она не могла поверить, что видит рассвет. Первые лучи застали её переходящей реку в том месте, где она изначально сбила мать со следа. Первый и последний раз, когда она победила в схватке с противником, которому ни за что не станет равной. И всё благодаря хитрости. Разуму, а не грубой силе, которой так славилась её мама. Брут, вся в грязи, щепках и мелких царапинах от веток, завалилась прямо там, на мелководье. И так хохотала, что Руби нашла её по этому звуку. Мама ничего не сказала ей тем утром, но улыбалась всю дорогу до дома так, как не должен ни один проигравший. А отмывшись и переодевшись они помчались в город, чтобы объестся любимой Брут «нэшвиллской курочки». Духи, что бы она сейчас не отдала, чтобы повторить этот огнеопасный для желудка завтрак… Она склоняется над очередным кустом. Губы девочки расплываются в улыбке. Бутчер быстро осматривает окружение, прислушиваясь, но ничего не обнаруживает. Поэтому её пальцы хватают ягоду за ягодой, набивая их в карманы джинс до тех пор, пока остаётся место. С такой твёрдой кожурой им ничего от этого не будет. Теперь оставалось вернуться и найти чем их обмыть. Конечно, лучше было их заварить, но она не рассчитывала, что София оставит в панике достаточно воды. Можно лишь молиться, что она сама сможет почистить ягоды, чтобы Брут не пришлось лезть своими ручищами. Дёрн и кровь ходячих не так легко смыть с рук в их обстоятельствах. Ягоды же, вполне возможно хорошенько протереть влажной тканью полотенца по отдельности. Им точно придётся вернуться к реке когда посветлеет. Двигаться назад было не лучшей идеей. Но и выбор, как всегда, невелик. Они в любом случае должны остаться, пока София не поправиться. Лучше сделать это с голой жопой, но хоть в каком-то укрытии, чем с той же голой жопой посреди дикого леса. Брут шла обратно чуть менее торопливо, чтобы заранее услышать и обойти всех оставленных ею бродяг. И мысленно перебирала действия, чувствуя, как от прохладного воздуха, восстановленного водного баланса, и парочки часов здорового сна, её мозг наконец начинает работать как раньше. «Мама заставляла меня много лежать, когда я болела в детстве. И шиповником тоже поила. Других фруктов мне не достать, апельсинов купить тем более не получится. Значит, сначала ягоды, а утром вода. И можно будет нарвать ещё, когда я пойду за водой. Заодно поохотиться. И потом развести у дома костёр. Кипятить, жарить. У реки надо хорошо отмыться. Может, всё же постирать вещи.» Брут хмурится и едва не стонет. Это много планов на один день, особенно когда она до сих пор не совсем запомнила время, которое потратит на дорогу к реке. «Отстой.» — Думает она, выбивая коленную чашечку новенькому ходячему, стоящему к ней спиной.

***

Рик кидается к окну, только заслышав шорох гравия и натужное кряхтение глохнущего двигателя. Отодвигает шторы, смотрит на свет фар… — О, Господи. … а затем срывается с места, едва не теряя сознание от резкого разворота. Но не теряя темпа. Именно в тот момент, когда они с Лори выскакивают на трассу, Шейн вываливается из машины, с трудом вытягивая следом сумки. И Рик уже видел у него этот взгляд раньше. Кто-то умер, как во времена их будней в полиции. Кто-то умер, и Шейн не в силах пока об этом забыть. За широко распахнутыми черными радужками, глядящими ему прямиком в душу, он замечает остальное его состояние, лишь когда Уолш подбирается ближе. Его напарник бледный, под жирным слоем пота на лице и знакомой вони гнилой плоти на теле. Рику приходится остановиться на месте, хотя он уже протянул руку для привычных объятий. — Карл? — В панике спрашивает он, пока Хёршел забирает у него первую сумку. — Шансы есть. Не знаю что ты сделал и почему так выглядишь, но будем надеяться оно того стоило. — Говорит ему старик, практически вырывая оборудование из окровавленных рук. Но уже собравшись уйти, останавливается, обернувшись, чтобы осмотреть машину. — Отис?.. — Хмурится он. Шейн, всё ещё потерянный, глядит на него в ответ. Затем, не найдя сил и слов, лишь опускает стыдливо голову, жмуриться, делая всего один отрицательный кивок. И воздух вокруг, секунду назад переполнившийся надеждой, в тот же миг снова приобретает привкус крови и гнили, возвращая всех из грёз в реальность. — Мы ничего не скажем Патриции. — Отрезает внезапно Хёршел. Но тверд лишь его голос. Мудрые глаза полнятся слезами, а руки дрожат, пока он мечется взглядом по каждому присутствующему. — Не сейчас. Я в ней нуждаюсь. Рик снова смотрит на Шейна. Шейн смотрит на него и глаза его распахиваются ещё шире выдавая ужас. Граймс понимает, что если ничего не предпринять, то его друг с секунды на секунду выпадет в паническую атаку, что, вероятно, сдерживал всю дорогу туда и обратно. Так что, оставив всю прошлую брезгливость, Рик шагает вперёд, обхватывая Уолша за шею, чтобы притянуть в объятия. Прижимает искрящуюся болью руку к его спине, пока его напарник застывает, не зная куда деть собственные конечности, а потому просто глупо держится за его рёбра. Шейн ловит взгляд Лори за его спиной. Всего на миллисекунду всё нутро вспыхивает жаждой её одобрения. Вскидывается внутри него собачья преданная сущность, готовясь подать лапу, радостно виляя хвостом. А затем он вспоминает то, о чём старался не думать всю дорогу обратно. О крошечном кейсе с колбами и шприцами. И о девочке, которую они даже не уверены, что найдут. Но ради которой он всё равно ждал, пока ходячие разбредутся, доев труп Отиса. Его мутит, и он снова опускает голову, скорчившись от тяжести в груди. В то время как Лори наблюдает за такой реакцией, тоже стыдливо отворачивается, приняв это на свой счёт. И тогда Рик отстраняется. — Они были за каждым углом. — Шейн крутит шеей, пытаясь в этот раз не смотреть ни на кого, чтобы не сбиться. — Мы замаскировались, знаешь, я сразу подумал, что раз вы с Брут прошли так через всю Атланту, то это сработает. — Он обвёл рукой свою одежду, невесело усмехнувшись. — Не сработало?! — Впервые подал голос Гленн, выскочивший за ними из дома. — В том то и дело. Сработало. — Уолш закрывает глаза. — Я спустился из трейлера. А Отис поскользнулся на лестнице. Он просто… Я… — Дыши. Не торопись. — Подсказал ему Рик. Шейн послушался, хотя снова зажмурил глаза, ещё сильнее прежнего. — Они сразу кинулись к нему. Он начал стрелять из винтовки. Но я… я… Застыл. Меня обошли стороной, будто просто… Господи, он так орал. Я боялся, он и меня пристрелит, потому что… — На последних словах голос его сел до шёпота, едва слышного даже самому острому слуху. — …я не кинулся к нему. Я сразу подумал, что не смогу помочь. Сделал… выбор. Уже после, помолчав пару секунд, он добавил так, чтобы слышать мог один Рик. Едва шевеля губами, не громче шелеста ветра, но совершенно безэмоционально: — Пришлось ждать. У него были нужные вещи. Рик резко вдохнул воздух. Затем хлопнул друга по плечу, заставив поднять глаза. — Мне нужно было… — Попытался зачем-то оправдаться Шейн. — Я старался… Лори подошла ближе к Мэгги, когда та покачнулась от стресса уставившись пустыми глазами на траву. — Знаю. — Произнёс Граймс, несмотря на весь подтекст, что Уолш раскрыл ему. Сжал плечо сильнее, сказав ещё убедительнее: — Все понимают.

***

— Ты действительно веришь, что они где-то там? Всё ещё… живы? Андреа закинула ногу на ногу, поудобнее откидываясь на раскладной стульчик Дейла. — То есть, ты звучала очень убеждённо, но всё же. Эми выразительно вздыхает, выдавая тем самым всё своё отношение к попытке сестры завести диалог. И всё же ответила, хотя продолжала копаться у себя в рюкзаке: — Да. — Девушка остановилась, чуть удобнее раскинув колени по оставленному Мерлом спальному мешку. Они вызывались на вахту добрых полчаса назад, но Эми начала поиски только сейчас, не сумев заснуть. Было кое-что, о чём она совсем запамятовала. И пока вспомнила, стоило решить вопрос. — Ладно. На самом деле, не совсем. — Нахмурились младшая девушка, повернувшись к Андреа. — Думаю, я верю в Брут. Блин, ты вообще видела эту девчонку? Она способна стальной прут зубами погнуть. Просто… — Что? — Поторопила её старшая сестра, поставив локоть на подлокотник и подперев подбородок кулаком. — Только Брут, понимаешь? — Кажется, да. — София, она… Нежная. А Брут, ну, она вытащила Рика на улицы атланты при свете дня и довела до торгового центра живьём. Если Брут действительно осталась с ней, если они не разделились… — Есть все шансы. Да, наверное, в этом ты права. — Андреа поджимает губы, пока Эми продолжает шуршать вещами в сумке. — Что ты вообще ищешь? — Кости. — Что-что, прости? — Вскинулась та мгновенно. — Кости. — Эми наконец вытащила нужный пакетик и потрясла им перед лицом сестры. — Брут всё время расстраивалась, что мы их выбрасываем. Сказала, что шкуру можно оставить в лесу, как подношение, но остальные части животных обязательно использовать. Бубнела что-то про то, что её не учили такой расточительности, но замолчала, когда заметила, что я слушаю. Думаю, это часть каких-то её охотничьих традиций. — И конечно, ты её спросила? — Конечно я спросила! Новые времена, Андреа, нам и правда нужно научиться использовать всё на максимум. Она составила мне список и парочку инструкций. Столовые приборы, иглы и украшения нам сейчас явно не особо нужны. А вот активированный уголь… Знаешь, лекарств маловато, а со всей этой грязью и вечными ранами. . — Ты хочешь сказать, мы можем делать его из костей? Серьёзно? — Скептично выгнула бровь Андреа. — Именно. — Тем не менее, оптимистично заверила её Эми, широко улыбаясь. — Если верить записке. — Девушка весело покрутила вышеупомянутую перед носом сестры, вместе с пакетом костей, от чего та тоже повеселела, хотя и отмахиваясь от вещей перед носом. — Всё, всё, убери эту дрянь. Я поняла, ты снова метишь в королевы сафари, как было с рыбалкой. — Андреа откинулась обратно на стул, прикрывая глаза. — Нужна жестянка. Очевидно, можно взять из-под консервов, может, две. Чтобы вырезать достаточно большую затычку. Сказано, проделать небольшую дырочку, или несколько, в зависимости от объёма, наверное и… — И?.. — Да подожди ты, ночного зрения у меня нет, уж извини. Ага, вот. Бросить в центр костра. Когда из отверстий пойдёт дым — значит процесс начался. Как дым закончится — всё готово. После останется только промыть водой… Приписка: «Желательно, дистиллированной. Можно заменить талой или дождевой. Бутылки без минерализации в магазине». Зараза, подбор воды звучит в сотню раз сложнее, чем сам уголь. Думаешь, кипячёная подойдёт? — Звучит чертовски долго. — Не то чтобы у нас большой выбор занятий. Сидеть весь день на своей заднице и сторожить чужие ты можешь. Я вот нет. Предпочту найти занятие, которое тоже поможет всем, даже если тебе оно кажется нелепым. Нет, не надо этих твоих вздохов. — Каких-таких вздохов? — Вот этих. Будто с тобой разговаривает надоедливый ребёнок. — Да никаких вздохов я не делала!..

***

— Я знала Отиса с детства. Он купил ферму в этих краях ещё до того, как мама умерла. Мэгги плачет, и Гленн не совсем знает, что с этим делать. На самом деле, он привык, что его собственные слёзы игнорируют. Или, в крайних случаях, сёстры с ним обнимались, если родители этого не видели. Для отца с матерью объятия во время «проявления слабостей» были чуть ли не оскорблением. Завидев в фотографиях на холодильнике возможность отвлечься от мыслей о собственной семье, парень подошёл ближе, всматриваясь в напечатанные лица. Маленькая белокурая девочка. Парень, которого, кажется, звали Шоном. Тот единственный, с кем они ещё не виделись. Множество фотографий семьи с присутствующей Патрицией. Чуть более молодой Хёршел на фоне кустов роз. Совсем свежее фото его же, накрывающего праздничный стол. — Кого ещё ты потеряла? Мэгги поднимает на него покрасневшие глаза. На щеках мокрые дорожки, так же как на губах и под носом. И он всё равно находит её очень красивой, от чего быстро становится неловко. Он ищет своему вопросу оправдание, помимо неуместного любопытства. — Кое-кто сказал мне, что разговоры помогают справляться. Так что, можешь попробовать, верно? — Он упирается пальцами в бок холодильника, продолжая разглядывать фото. — Кого? Тогда Мэгги поднимается. Он тут же отходит, уступая ей место. Женский, пока что наманикюренный, пальчик тут же утыкается в первое фото. На нём женщина своеобразной внешности, в голубом кардигане и на кресле-качалке. И улыбка у неё, несмотря на явно торчащие вперёд зубы, очень притягательная. — Мачеха. Палец ведёт ниже, к парню с той же улыбкой, но чернявыми волосами и карими глазами. — И сводный брат. Мэгги останавливается на нём. Гленн с облегчением выдыхает, когда она это делает. Возможно, потому что сама девушка успокаивается. А возможно, потому что боялся, что у неё потерь будет не меньше, чем у них. Но нет. И хвала господу, ибо он не желал ни ей, ни её семье большего горя, чем они уже познали.

***

Они сидят снаружи. Воздух прохладный. И после всех проблем, им на самом деле нет никакого дела до этих сраных комаров. Ти-Дог покачивается в кресле-качалке. Лори обнимает Рика, сидя позади него на ступеньках. Шейн валится прямо у машины, неудобно откидываясь спиной на жёсткую переднюю часть и, кажется, вот-вот вырубится, когда Хёршел наконец выходит из дома, принуждая всех вскочить с мест. Гленн и Мэгги протискиваются следом. — Состояние стабильное. — Улыбается старик, продолжая вытирать руки. — Боже. Рик сгибается от облегчения, по цвету лица лишь на тон не дотягивая до мертвеца. А затем притягивает фермера для объятий, не зная как ещё ощутимее выразить свою благодарность. Мужчина лишь благодушно хлопает его по спине. Лори, сполна за сегодня умытая горем, то прижимает, то отдаляет руки от лица, очевидно, пытаясь подавить новые слезы. И всё же голос у женщины сдаёт, когда она наконец выуживает из себя хоть что-то. — У меня нет слов. — У меня тоже. И жаль. — Внезапно вспоминает о своей печали Грин. — Как я скажу Патриции об Отисе? Шейн тут же застывает, снова прибившись к машине, хотя было шагнул навстречу другу и дому. — Иди к Карлу. — Хрипит Рик в сторону Лори. Они берутся за руки. Жена кивает ему как заведённая, от переизбытка чувств снова прикрывая рот ладонью. — Я пойду с Хёршелом. Шейн поднимает взгляд только тогда, когда последний оставшийся на улице человек, а именно Лори, заходит внутрь, так что он не видит её благодарственного кивка до этого. Лишь когда дверь снова щёлкает, закрываясь, он устремляется к ней, чтобы зайти следом.

***

Он застаёт Лори с Карлом. Конечно же, раскрасневшуюся от плача, сколько бы она не крепилась в окружении остальных. Уолш неуверенно входит, покачиваясь из стороны в сторону как пьяный. Уставший, но всё ещё не желающий замарать столь чистый дом своими грязными попытками мимикрии. Мужчина чуть склоняет голову, глядя на мальчика, всё такого же белоснежного и безжизненного, но хотя бы не бьющегося в агонии. Только позже замечая, как женщина берёт детские пальцы в свои, чтобы поцеловать. И неловко опускает голову, по-прежнему не желая уходить, но чувствуя, что должен. — Останься. — Тихо говорит Лори. Но он больше не может смотреть ей в глаза, хотя она продолжает пытаться смотреть в его. Просто согласно качает головой. И постояв немного, глядя на парня, он слабо улыбается. А затем выскальзывает обратно за дверь комнаты. Бездумно бредёт по коридору, осматривая обстановку, пока едва не сталкивается с Мэгги лбами. — Ванная наверху. Не смей больше заходить к мальчику, пока не смоешь… Господи, чем бы это ни было. — Брезгливо морщится девушка, вручая ему стопку вещей. Он берёт её, едва сжимая пальцы на уголках. — Правильно, постарайся не испачкать сразу. — Спасибо. — Шепчет Шейн. — Будет великовато. — Мэгги поджимает губы, но уверенно шагает к лестнице. — Это Отиса.

***

София не просыпается. Она не пила воду ночью. Не пьет её сейчас. Не ест тоже. И она не просыпается полноценно, хотя натужный кашель и отсутствие возможности дышать носом раз за разом дают о себе знать. Брут нервно грызёт губы, забившись в противоположный угол выбранной ими комнаты на втором этаже. Пальцы нервно отбивают Ритм за ритмом на колене. В конце каждого она поднимается, чтобы не просто посмотреть на вздымающуюся грудь Софии, но и приложить сначала лезвие ножа под нос, определяя не галлюцинирует ли она движение. А затем ощупывает лоб, неизменно чувствуя повышенную температуру. Брут начинает нервничать, и это слабо сказано. Она уже несколько раз порывалась, то разбудить напарницу, то бросить ту наконец к чёрту, уходя за водой. Конечно, предварительно покончив с той, что у них уже есть. В последний раз повторив свой ритуал «ритм-нож-лоб» она поднимается. — Хрен вам всем. — Шипит Брут, сначала хватая остатки воды, чтобы обмыть руки и ягоды, а затем достаёт книгу из рюкзака. Раскрывает белый форзац, пишет пару слов огрызком карандаша. Затем расправляет остаток туалетной бумаги, чтобы высыпать на неё ягоды шиповника. И оставляет все остальные ненужные вещи в углу комнаты, припрятав под дряхлой тумбой. И только тогда выходит в коридор, тут же кинувшись зеркалу, зачем-то стоящему сбоку. Поставив то у двери так, чтобы желающий пройти внутрь мог сделать это, только свалив импровизированную сигнализацию, она выдыхает. Конечно, это предупреждение только о ходячих, которые ещё не факт, что попытаются повернуть ручку. На это обычно способны лишь те, что умерли недавно и не очень повредили тела. То есть, в этом уж лесу, практически ни одного не найдётся. Что должно было, и, собственно, волновало её куда больше — это люди. Полно идиотов, которые не сообразит зачем здесь зеркало и просто пнут его, подняв шум и предупредив Софию о прибытии. Но никогда нельзя размышлять о своём враге в первую очередь как об идиоте. Тогда не только идиоты будут попадаться в твою ловушку, но и те, кто ими не являются. Она подвязывает ножку зеркала ниткой к ручке двери, что, конечно, может напугать Софию, если та попытается выйти, но лучше уж так. Брут торопится по лестнице настолько, насколько это возможно с её попытками не шуметь. Рюкзак значительно легче без основной части её вещей, а бита и нож уже настолько привычная тяжесть, что она не убирает их, даже когда выскальзывает через окно на кухню знакомым движением. Нужно торопиться, тогда, возможно, она успеет ещё до того, как София очнётся… или, чего она надеялась избежать, перевернётся на спину, и не сумев проснуться или лечь обратно без помощи, просто задохнётся. «К воде, охотясь по дороге. Разделать добычу наверху. Спуститься к реке, набрать воды, обмыть мясо и всё найденное. Отмыться самой.» Она сбивает ходячего, выбив его коленную чашечку в обратную сторону, а затем просто перескакивает через ворчащую тушу. Ходить он уже вряд ли сможет, так что не так велика проблема. Он не догонит Брут даже по запаху. Тонкая молочная пелена тумана не пугает её. Лес не пугает её. Друзья друг друга не боятся, а она знала, что они даже больше, чем друзья. Чего бы там не происходило у остальных, она чувствовала себя почти полностью тем, кем являлась раньше. Разум прояснялся. А значит этот день будет принадлежать ей, как и многие предшествующие.