Детский сад

Бледный Город встретил Шестую не всепоглощающей тишиной, а смесью различных звуков, вызывающих чувство дежавю. Там, где-то вдалеке, на грани слышимости, были слышны помехи работающего телевизора, им вторил надрывный кашель какого-то мужчины, а сверху, по ржавым карнизам, барабанил бесконечный дождь. Холод пронизывал до костей, заставляя ткань жёлтого дождевика липнуть к израненной коже. Девочка стояла, пошатываясь, вжимая голову в плечи и пытаясь понять, куда идти дальше. Огромные, покосившиеся здания давили на неё своей массой, а излучение от возвышающейся над всем городом башни вызывало мигрень. Она побрела наугад, стараясь не показываться никому на глаза. Хотя, у жителей этого города их больше нет. Вместо них, на их лице красовались мерзкие складки кожи, которые были покрыты гнойниками и слоями различных выделений кожи.  Каждый шаг отдавался болью в ступнях, в которые всё ещё, казалось, впились осколки того злополучного зеркала из музея. Но останавливаться было нельзя. Шестая давно усвоила урок: в этом мире, если остановишься дольше положенного, с большей долей вероятности, ты умрешь. Вскоре одно из зданий привлекло её внимание. Оно было ниже остальных и огорожено покосившимся забором из металлических прутьев. На ржавой вывеске ещё можно было различить выцветшие буквы и нелепый рисунок солнышка с лучиками, когда-то ярко-жёлтого, а теперь серого, как и всё вокруг. Шестая замерла. Сад. Место, где должны быть смех и игры. В её понимании это было чем-то из области фантастики, вроде сказок, которые рассказывают перед сном родители своим детям в тёплых постелях. Она знала лишь Чрево, голод и страх. Любопытство, это вечное проклятие, толкнуло её вперёд. Калитка, сорванная с петель, валялась в грязи, и Шестая беспрепятственно проскользнула во внутренний двор. Здесь царило тишина. Качели, подвешенные на цепях к ржавой перекладине, едва заметно раскачивались на ветру, издавая жалобный, пронзительный скрип. Песочница превратилась в болото, полное луж и мусора. Повсюду валялись разломанные игрушки: пластмассовый грузовик без колёс, кукла с вырванными глазами, пыльный плюшевый мишка, чей бок был распорот чьими-то когтями. Она направилась к главному входу. Дверь была приоткрыта, словно приглашая внутрь. В холле её встретил запах сырости, старой бумаги и чего-то ещё… чего-то сладковатого и тошнотворного, что она никак не могла распознать. Стены были увешаны детскими рисунками. На пожелтевших листах неумелой рукой были нарисованы домики, цветы, солнце. Но каждый рисунок был перечеркнут жирной чёрной линией, как-будто кто-то в ярости пытался уничтожить само воспоминание о радости. Внезапно тишину разорвал шорох, донёсшийся из глубины коридора. Шестая инстинктивно присела, готовая бежать или драться. Она замерла, прислушавшись. Шорох повторился, и теперь она ясно слышала тихие, быстрые шаги и шёпот. Это не были тяжёлые шаги тех ужасных взрослых. Эти шаги точно принадлежали детям. Она двинулась на звук, бесшумно ступая по сырому линолеуму. Коридор привёл её в просторную игровую комнату. Сквозь грязные, заколоченные снаружи досками окна едва пробивался серый свет. В центре комнаты, на куче старых матрасов и одеял, сидели дети  Их было пятеро. Такие же чумазые и оборванные, как и она сама. Их одежда превратилась в лохмотья, волосы были спутаны в колтуны, а под глазами залегли глубокие синяки. Они что-то живо обсуждали, собравшись в кружок, но, почувствовав чужое присутствие, мгновенно замолчали и обернулись. Четыре пары глаз уставились на Шестую с одинаковым выражением: смесью животного страха и загнанной злобы. Пятый, сидевший чуть поодаль, на сломанном детском стульчике, поднялся. Он был чуть выше остальных. Его лицо пересекал уродливый шрам, а в руке он сжимал заточенный кусок арматуры. Кажется, это был главарь. — Стой, где стоишь, — прошипел он, выставив своё оружие вперёд. Голос его был хриплым, как у человека, который курил на протяжении всей своей жизни. — Кто ты? Откуда пришла? Шестая от неожиданности впала в ступор. Она не чувствовала от них угрозы, сравнимой с чудовищами Чрева, но знала, что загнанные в угол дети могут быть опаснее любого монстра. — Ты глухая? — рыкнул мальчишка, делая шаг вперёд. Остальные подобрались, готовые по его команде броситься на незнакомку. — Убирайся. Здесь наша территория. — Подожди, — вдруг произнесла самая маленькая девочка в группе, сжимавшая в руках игрушечного зайца без уха. — Смотри. Она… светится. Главарь замер. Его лицо исказилось от напряжения. Он медленно подошёл ближе, вглядываясь в Шестую, но было ощущение, что он смотрит сквозь неё. Она продолжала стоять неподвижно, вслушиваясь в разговор других детей. Заметив взгляд девочки на себе, один из детей сказал: «Наш лидер может видеть то, что не могут заметить другие. Например, истинные мотивы человека или что похуже…» Шестая замерла под его взглядом, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мальчишка остановился в паре метров. Его глаза расширились, а на лице отразился неподдельный ужас. Он отшатнулся, едва не выронив арматуру. — Твоя… энергия — прошептал он, запинаясь. — Она… чёрная. Как смоль. С помехами, как в старом телевизоре. Трещит… Я никогда не видел такой. — он резко остановился и решительно произнес — Ты приносишь беду. Ты должна уйти пока ничего плохого не произошло. Дети испуганно зашептались, сбиваясь в кучку за спиной своего вожака. Шестая почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна холода. Чёрная энергия. Тень говорила правду. То, что она сделала на Чреве, то, что она впитала в себя — навсегда изменило её. И теперь это могли видеть даже эти несчастные, брошенные дети. — Я не причиню вам вреда, — тихо сказала Шестая. Её собственный голос показался ей чужим. — Я просто хочу найти своего… друга — Врёшь! — выкрикнул мальчишка со шрамом, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — От тебя разит смертью! Уходи, или мы… Он не договорил. Откуда-то сверху, со второго этажа, раздался звук. Мелодичный, отвратительно фальшивый звон колокольчика. Дети мгновенно побледнели, их храбрость испарилась, как дым. Главарь втянул голову в плечи и, забыв о Шестой, прошипел остальным: — Она идёт! Воспитательница! Прячемся! Дети, словно стайка испуганных мышей, бросились врассыпную, ныряя в щели под шкафами и за груды мусора. Только девочка с игрушечным зайцем замерла на секунду и бросила на Шестую полный отчаяния взгляд: «Беги!». Но Шестая не побежала. Она стояла посреди комнаты и смотрела на лестницу, откуда доносился звук. Тяжёлые, шаркающие шаги. Скрип половиц. И это мерзкое позвякивание. На лестничной площадке показалась она. Воспитательница. Огромная, грузная женщина в некогда белом, а теперь сером от грязи фартуке. Её лицо, казалось, состояло из одних морщин и складок дряблой плоти, а глаза были спрятаны за стёклами очков с такой толстой оправой, что они казались донышками бутылок. Но самым ужасным была её шея. Неестественно длинная, гибкая, она извивалась, словно змея, позволяя голове вытягиваться далеко вперёд, заглядывая в самые тёмные углы, выискивая непослушных детей. В одной руке она сжимала медный колокольчик, которым и издавала этот мерзкий звон, а в другой — длинную указку, острую, как пика.  Шестая замерла, будто её окатили холодной водой. И в этот же момент — резко, в голове вспыхнуло воспоминание

***

Тогда они ещё были вместе. Это было в школе — в том кошмарном месте, где по коридорам бродили фарфоровые дети-болванчики с разбитыми лицами, а из классов доносился скрежет мела по доске, хотя внутри никого не было. Они с Моно пробирались по длинному, тёмному коридору, стены которого были увешаны пыльными стендами с фотографиями. Шестая почти не обращала на них внимания, пока не заметила одну. На старой, пожелтевшей от времени фотографии была запечатлена Учительница. Та самая, с длинной, извивающейся шеей и ледяным взглядом, которую они уже имели несчастье встретить. Она стояла, гордо выпрямившись, сложив руки на груди, и смотрела в объектив с выражением холодного превосходства. Но рядом с ней, чуть позади, стояла ещё одна фигура. Женщина в таком же строгом одеянии, в очках с толстой оправой, с точно такой же длинной, противной шеей. Они были похожи, как две капли воды. Шестая застыла, не в силах отвести взгляд от фотографии. В животе похолодело. Одно такое чудовище уже было испытанием на грани возможного. — Боже, их что две?.. — раздался приглушённый голос Моно прямо у неё над ухом. Он подошёл неслышно, как всегда, и теперь тоже смотрел на снимок, склонив голову в бумажном пакете. В его голосе звучала неподдельная тревога, смешанная с усталой обречённостью. — Я очень надеюсь, что мы не встретим вторую жуткую учительницу на своём пути. Шестая на мгновение прикрыла глаза, прогоняя подступающий страх. Она чувствовала его напряжение, слышала, как он нервно сжал пальцы на своём молотке. Моно всегда был храбрым, всегда шёл вперёд, но даже его пугала перспектива столкнуться с двумя такими монстрами одновременно. Она повернулась к нему и, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее, ответила: — Не думай об этом. Даже если встретим… — она сделала паузу, глядя в тёмные провалы его глаз, скрытые пакетом, и попыталась изобразить подобие улыбки, хотя он и не мог её видеть, — …уж как-нибудь прорвёмся. С охотником же справились, верно? Моно ничего не ответил. Он лишь кивнул — коротко, по-деловому — и, взяв её за руку своей вечно холодной ладошкой, потянул дальше по коридору, прочь от зловещей фотографии. Но сейчас Моно не было рядом. И прорываться придётся одной.

***

Видение схлынуло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя горький привкус утраты и ледяную пустоту в груди. Шестая моргнула, возвращаясь в реальность. Перед ней, в дверном проёме, стояла она. Та самая вторая женщина с фотографии. Живое воплощение забытого кошмара. Воспитательница. Словно почувствовав, что жертва на мгновение отвлеклась, чудовище издало утробный, булькающий звук, похожий на смех, и, вытянув свою отвратительную шею, бросилось вперёд. Её указка со свистом рассекла воздух в том месте, где только что стояла Шестая. Девочка кубарем откатилась в сторону. Адреналин ударил в голову, заставляя забыть о боли и усталости. «Уж как-нибудь прорвёмся», — эхом отозвались в голове её собственные слова, сказанные тогда Моно. Она метнулась к перевёрнутому столу, уходя от нового выпада. Воспитательница двигалась на удивление быстро для своей массы, её голова вертелась на триста шестьдесят градусов, не давая Шестой шанса укрыться. «Прорвёмся, — повторила она про себя, как мантру. — Только теперь я сделаю это сама». И тьма внутри неё начала просыпаться. И тогда Шестая перестала бояться. Она перестала убегать. Она посмотрела прямо в её глаза, и внутри неё словно распахнулась бездна. Она вспомнила вкус крови Леди. Вспомнила тёплую, ускользающую жизнь в своих руках. И позволила той самой чёрной энергии, о которой говорил мальчишка, вырваться наружу. Мир вокруг неё словно подёрнулся рябью помех. Глаза Шестой на мгновение вспыхнули тем же мертвенным светом, что и зеркало в музее. Она не пыталась атаковать физически. Она приказала. Воспитательница застыла. Указка дрогнула в её руке. Её шея начала извиваться, но уже не по своей воле. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее, голова монстра начала вращаться вокруг оси, словно её закручивала невидимая гигантская рука. Раздался мерзкий хруст шейных позвонков, треск разрываемой плоти. Воспитательница издала сдавленный, булькающий вопль, полный непонимания и боли. Она пыталась схватиться за голову руками, но было поздно. С оглушительным треском её шея сломалась окончательно, голова оторвалась от туловища и с глухим стуком покатилась по полу, оставляя за собой чёрный, маслянистый след. Грузное тело постояло ещё секунду, покачиваясь, и рухнуло на пол, подняв облако пыли. В комнате повисла звенящая тишина. Шестая тяжело дышала, упав на пол и глядя на то, что сейчас сделала. Она чувствовала себя опустошённой, но в то же время странно… удовлетворённой. Тьма внутри неё улеглась, довольно урча. Из укрытий начали робко выползать дети. Они смотрели на мёртвое тело своей мучительницы, а потом переводили взгляды на Шестую. В их глазах больше не было страха. Только благоговейный ужас и восхищение. Мальчишка-главарь, подняв с пола свою арматуру, медленно подошёл к Шестой. Он больше не выглядел враждебно. Он смотрел на неё, как на нечто непостижимое, как на божество разрушения, спустившееся в их жалкий мирок. — Ты… убила её, — прошептал он. — Ты спасла нас. Шестая молча кивнула. Сил говорить не было. — Но… оставаться здесь больше нельзя, — продолжил он, и остальные дети согласно закивали. — Скоро придут другие. Здесь всё пропитано этим… этим сигналом. Опасно. Мы думали уйти раньше, но боялись Её. Он указал на тело Воспитательницы. Шестая посмотрела на детей. На их грязные лица, на их худые тела. Они напомнили ей о другом мальчике. О том, кто верил ей и кто вёл её за руку сквозь тьму. О Моно. В груди что-то болезненно сжалось. Может быть… она не сможет вернуть прошлое, но сможет сделать что-то иначе в настоящем? Она поднялась на ноги и посмотрела в сторону выхода. — Я иду исследовать Бледный Город, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже. — Искать путь… дальше. Можете пойти со мной. Вместе будет проще. Дети переглянулись. Им не нужно было долго думать. Они потеряли всё. У них не было ничего, кроме друг друга. И теперь появилась она — та, чья сила внушала ужас монстрам, но обещала им защиту. Та, кто стала их спасителем. — Мы с тобой, — просто сказал мальчишка со шрамом, и остальные четверо, включая девочку с зайцем, молча кивнули, вставая за её спиной. Шестая развернулась и шагнула к выходу из детского сада. Дождь снаружи усилился, размывая очертания Бледного Города в серое пятно. За её спиной, тихо ступая, шли пятеро детей. Она больше не была одна. Она стала чем-то большим, чем просто выжившей девочкой в жёлтом дождевике. Она стала той, кто поведёт за собой. А куда заведёт эта дорога, не знал никто. Даже она сама.