На землях без солнца

Небеса нависли над головой тёмным бархатным пологом. Меж кучерявых облаков, как юркие змейки, сновали золотистые ленты, пронзая их, свёртываясь и сплетаясь друг с дружкой, а затем рассыпаясь на искры средь россыпи звёзд, похожих на капельки молока. В просвете между холмами словно озеро пролегло — да не водное, а из сияния. Свет рвался вверх дугами, отчего казалось, что над горизонтом распускались диковинные цветы или трепыхались огромные мотыльки. Стреляли ввысь жёлтые и серебристые нити — совсем как тычинки, — и сворачивались в узоры, оплетая небо мерцающей сетью. Оно там было светлее: не густого черничного цвета, а голубоватого, совсем как глаза у нянюшки. Та, конечно, будет недовольна. Нахмурит нарисованные чёрной краской брови, похожие на изогнутые листочки ив, сощурится подслеповато — стара её няня, вот и волосы инеем покрылись, и морщинистые руки дрожат, уже не в силах плести ей косы, — а затем сделает глубокий вдох и с укоризной всплеснёт руками: — Вы поглядите, какая дурная девчонка! Уголок губ пополз вверх. Мама прижмёт руку к груди, округлив рот, и глазами захлопает, но ругаться не станет. Давно просекла, что без толку. Да, дурная! Безбашенная и сумасбродная! Как отец называет ещё — бесовка. Звех сдула с лица непослушную прядь. Тяжёлые косы хлестали по спине, звякали в ушах золотые колечки. Тело Кочевряги под седлом шло волной, перекатывало мускулами, трепетали полураскрытые кожистые крылья — стоит лишь приказать, и он с шорохом расправит их над головой тёмным куполом, с просветом или же без, как душа пожелает — правда, придётся замедлиться. Копыта вздымали песок, стучали по гравию. Заплетённая грива была перевита золотом и чёрным жемчугом. Длинные рога, от рождения чёрные, тоже золотились — Кочевряга, любитель всего яркого и сверкающего, помнится, не мог утерпеть, отплясывал на месте, вихляя задом и отбивая копытами дробь, а как Звех опустила кисточку с краской, ринулся к большой луже и громко заржал, выворачивая шею и разглядывая свою непробиваемую башку со всех сторон. Умным он был. Жаль, что лишь иногда. Звех недовольно покосилась на лошадиные уши — одно из них было рваное, ибо дурная конина была тем ещё драчуном, хозяйку свою позорившим с большой радостью, — затем сморщила нос и перевела взгляд на небо. Шаловливый ветер гнал облака, играя с лентами между ними. Пелена приближалась. Ещё чуть вперёд проехать, и воздух зарябит, как над костром, а звёзды вытянутся в разноцветные полосы да закрутятся серпантином. Зрелище то воистину завораживающее. Когда глядишь, кажется, что в небесах ткутся сотни сияющих путей. Столько дорог, вот только все они далёкие и иллюзорные. День шёл на убыль. Уже скоро взойдёт слепая луна, и тогда Пелена, из которой та выплывет на небосвод с востока, выпустит в облака огненных медуз. Незабываемая картина, жаль, что опасная. На расстоянии, позволяющем узреть это чудо, можно словить проклятие Лиль — её беспощадные стрелы. Рядом с Пеленой они низвергаются с облаков тут и там, и без защиты резонаторов-флюгеров лучше близко не подъезжать. А уж в грозы — самое опасное время, особенно если с дождём, — лучше не выходить из дома вовсе. Настигнуть проклятие Лиль может в любом месте, без разницы, на каком отдалении от Пелены. Говорили, что гроз страшатся даже в Ритиарэ. Молнии — семена аномалий. К ним тянутся демоны, черти и бесы, а в месте, куда те ударят, сходит с ума реальность. Вырастет в считанные минуты в позднюю осень, а то и зимой, на пепелище чудесное персиковое деревце, нальются соком плоды, столь ароматные, что мимо пройти не сможешь, слюной захлебнёшься. Вот только персики те обычно полнятся ядом, жёсткие на вид и казалось бы неподвижные ветви схватят тебя и придушат, земля станет болотом, затягивающим в свой плен, а чудесные распустившиеся под ногами цветы обретут острые зубы. Зайдёт очарованный иллюзией человек в сей дивный сад, и поминай, как звали. А ещё стрелы Лиль рождают гончих. Шаровые молнии — маленькие дети стрел, бьющих с неба — кажутся медленными, степенно плывущими и безопасными, но горе тебе, если решил зажечь хоагай. Уж если хватило дурости показать гончим свою ауру, хоть и говорили — нельзя магичить во время гроз! — тут же ринутся к тебе и будут преследовать по пятам. Скрыться от них очень тяжёло, а борьба требует особых навыков. Сестра отца погибла в юности из-за такой, от того отец приложил все усилия, чтоб научить Звех сражаться с ними. Даже низшие уровни аномалий смертельно опасны для неподготовленного. Звех натянула поводья — настала пора замедлиться. Подпрыгнув в высоком седле, прошипела ругательство и погрозила кулаком рогатому нахалу, но, глядя на ехидную морду, совсем не аристократично сплюнула, потянулась и глубоко вдохнула свежий вечерний воздух. Пахло солью и влагой, подгнившими водорослями, терпкой сладостью осенних цветов, прелой листвой и мокрым песком, а ещё чуть горчинкой тёмных, готовых вскоре осыпаться в пыль колосков сон-травы. Сердца ошалели от быстрой скачки и никак не могли успокоиться. Звех прижала руку к левому, пытаясь унять его пульс. Можно было передохнуть, уже почти прибыли. Низко-низко в пожухлой траве петлял ручейками искрящийся белый туман, на метель похожий, только тёплую. Чем ближе к Пелене, тем чаще они будут встречаться. То был не простой водяной туман, что так любит клубиться над реками и озёрами, а смешанный со струйками мерцера, плывущего из Пелены. Пока что не страшно... Но лишь пока. Холмы скоро расступятся, и сияющее марево сгустится в высокую стену из ослепительного пламени — сейчас виден только кусочек, так рельеф вздыбился, — но на деле она кольцом охватывает весь Тайнуар. Уже на подступах к ней начинает тревожно сосать под ложечкой. Звех была слепокровкой, потому влияние Пелены на таком расстоянии не так сильно чуяла, хотя кто-то другой уже мог свалиться от звона в ушах и мучительной головной боли, а после пошла бы из носа кровь и онемели руки да ноги — и чем ближе, тем хуже. Без защиты простому фолху лучше так близко не оказываться. Даже Звех не рискнула бы выйти за обозначенный отцом предел, потому что знала, как это бывает. Поверишь в защиту крови и, как лягушка в медленно нагревающемся молоке, потеряв бдительность, погибнешь в налитом ядом белёсом воздухе. Конечно, ей не разрешалось приезжать сюда в одиночку... но сколько раз она нарушала запрет. Отцу только дай волю закрыть её во дворце. «Добродетельной дочери знатного рода следует...» — просочился в мысли набивший оскомину нудёж няни. Звех скривила лицо. Если добродетельным дочерям знатных родов надлежит умирать от скуки, пусть делают это вдали от Звех, дабы воздух не портить. Слева внизу вилась река, отражая в себе медовый свет небесных потоков. Чем ближе к Пелене, тем больше танцевало меж облаков янтарных отблесков и тем ярче пылали волны. Издалека её воды походили на текучий мёд, за что и прозвали её Айлю-рекой. По берегам росли золотистые хризантемы, чуть в стороне от воды пылали алые ликорисы да качали головками чёрные тюльпаны. Конечно, всё это среди колосков хуньятара, похожих на вороньи перья, но время его подходило к концу. А в волнах Айлю темнели лотосы. Во многих речках и озерцах можно встретить их собрата, белого лотоса — цветка слепой луны, яростно вбирающего в себя её яд. Касаться таких опасно, благо, цветут они только летом. Чёрные лотосы ещё страшнее, недаром они растут только в Айлю-реке — единственной в мире реке с горько-солёными водами, постоянно меняющей своё течение, а порой замирающей вовсе, противореча законам всех рек, текущей из Пелены прямиком в Пелену. Лёгкий туман пытался укрыть её, как едва видимая вуаль, но не мог — ветер тут же сдувал его, как ни бывало. Река отражала так много света, что сразу и не понять — несла на своих волнах она свет небесный или излучала его сама. Но сколь красивы воды её, столь и коварны. Тут и там в Айлю-реке сплетаются аномальные узелки; даже самая слабая аномалия опасна для жизни, если ты под водой. Привидится, что над головой толстый лёд, будешь долбить кулаками в несуществующую, видимую лишь тебе преграду, да так и погибнешь в иллюзии. А то покажется, что уже выплыл на поверхность, сделаешь глубокий вдох и впустишь в лёгкие воду. Потянутся руки к сокровищу на песчаном дне — несуществующему сокровищу, и не заметишь, как позади выплывет речной демон рушень и раскроет полную зубов пасть. Говорят, мол, Айлю-река — что пьяный мёд. Манит к себе, затаив внутри зло, а когда поймёшь, что в себе прячет, уже станет поздно. Зимой, когда земли Шамаарха присыпает, как пудрой, снегом — сугробы здесь очень редки, обычно три месяца просто идут дожди, — по берегам видны только извечные ликорисы, а в водах — чёрные лотосы, такие же вечные, распускающиеся и весной, и летом, и осенью, и зимой. Никакие морозы их не убьют. Река Айлю никогда не замерзает, хоть и может покрыться изредка у берегов тоненьким слоем льда. За Стенами Айлю прозвали иначе — Валх-рекой. Жителям Ритиарэ не видать красоты разлитого по небу золота да изредка вспыхивающих среди звёзд зелёных да бирюзовых островков. Нет, небеса там совсем иные, но Звех, как и большая часть таммахо, их никогда не видела. Ведь последователям Таммы не позволено войти в Ритиарэ. Таммахо — изгои, как и их бог. Шамаарх — непризнанное ритиарэйцами государство отверженных, давным-давно выброшенных за Стены и вынужденных как-то выживать на одичалых землях, лишённых солнца. Жители Ритиарэ называют все земли единой страной — Тайнуаром, но то неприкрытая ложь. Для народа Таммы Тайнуар просто древнее название их острова, ещё не затонувшего в белой мгле. То, как живут таммахо, никого не волнует. К ним обращаются лишь тогда, когда вспыхивают распри меж кланами, — и жители Шамаарха давно это поняли. Жизнь показала, что им никто помощи не окажет. Сколько раз в прошлом они молили Ритиарэ, стучали в высокие врата, плакали от голода и мора, от аномалий, уносивших тысячи жизней, — а в ответ получали лишь стрелы, копья и кипящее масло, вылитое на головы, чтобы заставить их замолчать навсегда. Да, в последнее время ритиарэйцы охотней идут на контакт, но таммахо не слепцы. Взгляды, полные снисхождения, а то и презрения, мимо народа Таммы не укроются. Больно и очень обидно, но людям Ритиарэ этого не понять. Конечно, ведь они-то живут в свете солнца. Как и все изгнанники, Звех с детских лет жаждала его увидеть. Далеко над столицей, расположенной на самом севере, где горы так высоки, что пронзают вершинами облака, небо, как поговаривают, окрашено в малиновый цвет. Алый шар висит над белой верхушкой исполинской горы, как спелая ягодка на любимом десерте Звех — сливочном пудинге, и разливает по миру свою благодать, энергию жизни, благословение солнца — хоа. «И воссияли тела людей, — словно наяву в уши шепнул голос матери, — и назвали это сияние хоагаем». Молвят, что зимой в том прекрасном краю наступает Долгий День — слепая луна не восходит несколько месяцев. Можно гулять по ночам, не опасаясь ядовитых лучей. В этот период все могущественные семейства страны собираются там, чтобы насытиться светом солнца и с размахом отметить праздник его Розжига. Каждый год выбирают красивого и талантливого юношу, чтоб зажечь ритуальное пламя и принести его людям. Роль Разжигателя Сэта очень желанна и отпрыски родовитых семейств готовы за нее грызться. «Но самый лучший из них померкнет, если на сцену пожелает взойти кто-то из Санхайе», — утверждала бабушка. Мужчины этого рода не имели соперников в искусстве огненных танцев, обучаясь им с ранней юности. Звех, увы, только слышала о них да видела рисунки на картинках. Конечно, танцы с пламенем были известны и в Шамаархе. Однако, как же хотелось увидеть искусство боевых танцев мужчин из семьи Санхайе! Покойная бабушка, которой удалось увидать такое выступление — ибо прадед по молодости был послом в Ритиарэ и однажды смог взять с собою супругу с дочерью, — так впечатлилась, что не могла забыть его долгие годы. Дед, конечно же, ревновал. — Ревновать к такой красоте грешно, — противилась бабушка, обмахивая веером щёки. — Ох, внученька, увидишь хотя бы глазком и вовек не забудешь. — Неужто наши танцоры не так хороши? — удивлялась Звех. Огненные танцы всегда её завораживали. — Тьфу, — веер взлетал всё быстрее, глаза бабушки засверкали от гнева. — Эти-то? Позорники! Не-ет, милая моя. Мужчины Санхайе — иная порода. Их кости, их плоть созданы для пляски с огнём, ибо и души у них из пламени. Знаешь ведь, что птица их рода — кукушка? Птица, принёсшая огонь земной на своих крыльях... Вот и в них живёт особенная искра, нам, простым смертным, не постижимая... Дар Таммы. Таммы? Звех подняла брови. Разве бог мести танцевал с пламенем? — Ну, ну, — бабушка глядела с укором, — он же солнышко по частям собирал, и кукушку призвал именно Тамма... Потому Тамма — хозяин земного пламени... И вздыхала: — А глаза Санхайе получили от бога Рэймеса. У тебя они золотые, как у птицы его — ястреба, видящего землю с облаков. А у Санхайе они как серебро зеркал. Посмотришь в глаза — и видишь все пороки свои. Прищурившись, бабушка хмыкнула: — Ибо как смотреть на мужчин из семьи Санхайе без порочных мыслей? — Мама! — задохнулась от гнева матушка, заслышав такое. — Звех ещё рано подобное слушать. Чему ты её учишь? — Пусть слушает, пока я жива, — заартачилась бабушка. — Ибо кто ей ещё расскажет? Никто. Звех зажмурилась. Никто ничего не расскажет! Жители Ритиарэ были безумно редкими гостями на их землях. В Шамаарх обычно выкидывали преступников и всякое отребьё, что, конечно же, сразу шло в секту призраков. А высокородные, приезжавшие для заключения договоров, естественно, заключали эти договора за закрытыми дверями. Попасть в Ритиарэ было безумно сложно — даже отцу и его доверенным дозволялось въехать внутрь лишь по особым причинам. И если б не Санхайе, допуска не было б вовсе. Когда-то давно Тимаархи и Санхайе были одним родом, но сколько воды с тех времен утекло... Звех вздохнула. Как же много всего хотелось увидеть. Взглянуть на танцы мужчин с фамилией Санхайе. Поглядеть на главный театр Тайнуара со специально оборудованной для огненных выступлений сценой. Своими глазами увидеть стены Запретного Гнезда — резиденции правителя Ритиарэ, архамая. Хотелось глянуть и на Храм Солнца, где хранился тот самый легендарный Осколок, оставленный Богом-Разжигателем тысячу лет назад перед уходом. А ещё Звех мечтала увидеть полуразумные деревья шаннэ, из которых жители Ритиарэ плели гнёзда для сна. Да как вообще спать в гнёздах?! Ещё и на живых существах... Они только зовутся деревьями, потому что похожи, но на самом деле-то они черти, одомашненные черти, имеющие зачатки сознания! Хотя... Тут Звех поёжилась от отвращения... Если вспомнить одеяния аш-таммахо... Ой, нет. Сейчас о таком думать не хотелось. Звех встряхнула головой. Зачем сейчас думать о призраках! В общем, всего не перечислишь... Сколько раз Звех приближалась к Первой Стене, не сосчитать. Вздёрнув голову, пыталась разглядеть стражей на ней, но Стена была такой высоченной, что попытки были тщетны. Огромные ворота, такие же алые, как и Стена, были закрыты, а допуск получить почти невозможно. Звех цокнула языком, и конь тут же вильнул задом, заставив подпрыгнуть в седле, вывернул морду и покосился багровым глазом. — Да ну тебя! — вспылила Звех. Скоро и лошади над ней смеяться будут. Опять разнылась. Стыд и позор. Словно девочка маленькая, а не достойная дочь своего отца. Конь дёрнул ухом и фыркнул, но прекратил кочевряжиться и спокойно порысил вперёд. Звех бездумно уставилась перед собой. Отец, конечно, будет недоволен её поступком. Вот только что она, зря целых полгода вела себя тише мыши? Даже дольше. Соблюдала эти дурацкие правила, позволила лепить из неё примерную изнеженную девицу, опускала в пол очи послушно, таскала на голове гору золота — что, просто так? Ай, неужто он думал, что за каких-то несколько месяцев Звех исправится? «Повзрослеет!» — передразнила она отца. Почему в глазах старших взрослость равна отсутствию своего мнения? Звех не могла соглашаться со всеми словами родителей, знал бы Тамма, какую чушь они порою несут! Сегодня Звех наконец собралась к тете, позволила целый час рядить её перед зеркалом в шесть слоёв вычурных одежд, набелила лицо, накрасила губы, глаза подвела. Прибыла в гости со свитой, как и полагалось дочери амая. «А не сломя голову на своей обезумевшей животине», — зазвучал в голове голос деда. И вовсе Кочевряга не безумный! Просто вредный. — Совсем спятила! Я думала, что ты шутишь! — накинулась на неё Ильянь, затягивая в свои покои. — Тц, — Звех подняла бровь, — когда я шутила? Кочевряжик готов? — В стойле, — тётушка скривилась. — Пожрал всю еду твой монстр, пробил копытом дыру в стене и распугал лошадей. Ну, было бы странно ожидать чего-то иного. — Звех, послушай меня ещё раз... — закончив жаловаться на коня, Ильянь решила надавить уже на другое. — Что, если твой отец... — Наконец-то услышит меня! — оборвала её Звех. — Ты же знаешь, как мне это важно! Ильянь сложила на груди руки. Звех повторила её жест и насупилась. Не осилив гляделки с ней, тётя опустила голову и вздохнула. — Я понимаю. Звех только кивнула и молча принялась выпутываться из вороха одежд. Время поджимало, нужно успеть до ночи смотаться туда-сюда, а охота — дело не самое быстрое. Нет, конечно, она ночевала порой в пещерах, даже землянку как-то выкопала, а однажды просто уснула под куполом крыльев Кочевряги. Но лучше не злить отца, кто знает, в каком настроении тот вернётся. Да и мать расстраивать не хотелось. Со стороны тёти послышался вздох, однако, та промолчала. Ильянь тоже была недовольна сложившимися в обществе устоями. Как и Звех, её не устраивала жизнь в унылых отчих стенах под бесконечным надзором. Помнилось, что Ильянь жаждала приключений, мечтала покинуть Шамаарх и отправиться исследовать земли. Может быть, попробовать пробиться в Ритиарэ — это было возможно, хоть и тяжело, если зацепить приехавшего оттуда редкого гостя. Ильянь без преувеличения была красавицей — сплетники любили перемывать им кости, обсуждая, какая из златовласых сестёр более хороша, — но красоту эту скрывала за мрачным лицом, сжатыми в узкую линию губами, опущенными глазами да совсем не шедшими ей нарядами и причёсками. Зачем она собирает волосы в этот неказистый пучок? Ей всего сорок восемь, а старится на все сто двадцать. Вот матушке уже шестьдесят три, но, если не знать, и не скажешь, что она мать, а не сестрица Звех. Но Ильянь ведёт себя словно марна. У тех в её годы и седина, и морщинки — век народа того короток, всего-то лет семьдесят-восемьдесят. Но для фолхи это самый расцвет жизни, и цвести она будет до девяноста-ста лет. А дальше придёт пора зрелости. Сильный фолх угасает к ста пятидесяти — ста шестидесяти годам. Как и марны, фолхи признавались совершеннолетними в восемнадцать лет — именно в этом возрасте организм замедлял свой рост и стабилизировались магические потоки в теле. Аура могла развиваться до двадцати — двадцати двух лет, но чаще всего её предел был виден уже к восемнадцати. Звех это злило. Она мечтала добраться до алого уровня спектра, но как достигла пурпура три года назад, так в нём и осталась, ни единого красного пятнышка в ауре не мелькало. Конечно, для женщин цвет хоагая не важен. После родов аура всё равно ослабнет, матушка, например, с пурпурного упала до фиолетового, а вторая жена отца и вовсе до синевы. Звех жаждала обрести насыщенно-багровый, как у отца, хоагай, и думала, что тётя, тоже светившаяся пурпуром, её поддержит. Однако не так давно та недоумённо вскинула брови: — Звех, да зачем тебе красный уровень? Ты что, действительно хочешь воином стать? Звех распахнула рот: — А ты разве нет? Ильянь вдруг смутилась и почесала переносицу: — Ну, понимаешь... раньше — да, но теперь... Звех прикусила изнутри щёку, чтобы не выдать разочарованный стон. Всё чаще младшая сестра матери затихала, осекалась при разговоре, уходила в себя и качала головой на шуточки Звех и прежде любимые ими двумя обсуждения. Даже, как слышала Звех от мамы, начала к женихам присматриваться. А ведь дед её не торопил. Возлюбленный тёти погиб двадцать лет назад, и с тех пор та была одинока. Звех поджала губы. Недавно Ильянь пришла к ним в гости да всё удивлялась красотам новых покоев. Говорила ещё: как же вам хорошо... — Не ценишь ты, как тебе повезло, — раздалось из-за спины. Звех молча стёрла с губ помаду тыльной стороной ладони. Оборачиваться ей не хотелось. — Повезло, — тихо проворчала она. — С чем именно? Оказаться запертой в золотой клетке? Это ты называешь везением? Раньше условия были не так хороши, но свободы намного больше. Просто в те времена Звех ещё не понимала этого. Ильянь промолчала. Наконец Звех расправилась со всеми слоями шёлковых одеяний, сбросила их и откинула ногой подальше, а затем натянула лёгкий, не сковывающий движения охотничий костюм. Вот это другое дело! Решив, что сможет сдержать прорывающуюся на лицо недовольную гримасу, Звех медленно повернулась к тёте. Ильянь продолжала молчать, но Звех ясно видела горящую в глубине карих глаз зависть. Ну и пускай завидует. Это её выбор. Звех вот берёт и борется. Если есть смелость только вздыхать из угла — кто ж виноват? Ой, это неправильно, ой, так нельзя, тут ругать будут, так неприлично, то негоже, это не по-девичьи... тьфу. Звех потянулась к волосам, распуская сложную причёску. Заплела две косы, тяжёлые, каждая толщиной с кулак. Проверила поклажу. Конечно, и меч взяла. В Пелену она не сунется, но чёрт знает, не попадёт ли ненароком в аномалию — физическое оружие всегда нужно брать, это закон выживания на землях таммахо. Поместье деда было за чертой города и охрана у него была... Ну, такая себе. — Опять пьёт? — с неудовольствием поинтересовалась у тёти Звех. Та опустила глаза. Звех дёрнула плечом. В последнее время дедушка часто пьянствовал. Будучи главным цензором Шамаарха, на посту своём он появлялся редко, свалив всё на подчинённых, на охоту разве что выезжал до сих пор. Если не пил. Впрочем, сегодня ей сие на руку. Тихо шмыгнули вдвоем с Кочеврягой через задний двор да и умчались. Звех свесила голову. Как же всё это осточертело! Да, их с матушкой новый двор отличался от прежнего. Он был больше, богаче, обильно цветущим. Журчали фонтанчики и даже маленький искусственный водопад, плавали в пруду пучеглазые золотые рыбки. Стены были из крепкого тёмного, как уголь, камня, полы из чёрного мрамора с золотыми прожилками, а с золотой черепицы глядели вниз фигурки воронов с распахнутыми крылами. Служанки и евнухи подобострастно кланялись, чуть ли не пол целовали, когда они с матушкой проходили мимо, и даже главный евнух дворца прикрыл свою пасть — ещё бы, не то голова полетит с плеч! Павильон был огромным и тёплым, с большими окнами. Внутри все укрыли богато расшитые ковры да мягкие шкуры, у обеих были свои купальни — когда как раньше лишь крохотные ванные комнатки. А здесь и душ, и ванна, и бассейн и даже горячий источник — выбирай, что захочешь. Служанки и евнухи выполнят любой, самый глупый приказ. Звех, испытывая злобу на главного евнуха, повелела тому в первый же день семь раз заменить ей все занавески в покоях. Ох как тот пыхтел, как наливалось кровью его лицо! Но возразить не мог. Послушно кланялся её ехидной ухмылке и выполнял поручение. Звех брезгливо фыркнула. Умный и всеми любимый брат, готовый сменить отца, лелеемый им с младых ногтей наследник, встретил смерть в объятиях шлюхи. Ибо шлюха та оказалась шпионкой племени шакуэ, вызнавшей у него слабые места отца! Благо, успели поймать, вот только Амрайша уже не воротишь. Весь Шамаарх оплакивал гибель брата, но Звех лишь молча прижалась к матери. Единственной наследницей великого рода правителей Шамаарха теперь была она, дочь третьей жены. Отец дал маме статус главной супруги — амиль Шамаарха, и теперь та имела право носить корону с распахнутыми золотыми крыльями и рисовать под глазами чёрные узоры: под правым волну и четыре росчерка, символизировавших след от вороньей лапы, под левым три дуги. Звех тоже получит право на линии под глазами, когда её признают наследницей: много раз в последние дни она представляла, как будет выглядеть её лик — под правым глазом нарисуется чёрным стрела, а под левым волна и вороний след. Звех тяжело вздохнула. Отец с той поры ушёл в себя. И хоть взял маму Звех главной женой, глаза от дочери отводил. Звех привыкла к его немногословности и суровому лику, но сейчас от него веяло глубокой тоской. Он словно состарился резко, под глазами пролегли тени, и во дворце теперь было тихо. Минул уже год, но становилось лишь хуже. Звех осталась не единственным его ребёнком, но править землями исконно мог только тот, у кого золотые глаза — дар бога Рэймеса, видящего пути, соратника их бога Таммы, недовольного повелением Сэта. Златоглазый амай воспарил над опасными землями, подобно птице, и укрыл свой несчастный народ от горестей Пелены. Да, аномалии и демоны, ими рождённые, заставляли вести кочевой образ жизни ещё сотни лет, но с каждым годом таммахо становились сильнее. Иначе и быть не могло. Либо борешься, либо гибнешь — земли рядом с Пеленой беспощадны к слабым. Столько веков таммахо могли полагаться лишь на свои силы. А пару веков назад произошёл раскол — когда часть решила обосноваться в наиболее спокойном участке, наконец-то научившись давать отпор Пелене, увы, заплатив за это кровью, — некоторые семейства остались вести кочевой образ жизни. Наибольшим влиянием обладали племена сухиро, племя кумайго и племя шакуэ. Первые поставляли острозубых лошадей, а с третьими долгое время велась война. Второе племя, захватившее плодородные земли на северо-западе, на контакт шло плохо и наотрез отказывалось от переговоров, как ни бился отец, как ни умасливал. Особенно остро проблема встала сейчас, после гибели брата от рук племени шакуэ. Сухиро боялись встревать в какие-либо распри, а кумайго ушли в игнор. А ведь были и другие племена, просто с меньшим влиянием. Но что, если все они объединятся... — Что будет с нами, — шептались чиновники, думая, что их речи не слышно. — Женщина не может наследовать трон! Как же Звех это ненавидела! Что значит, не может? Её прабабушка была великой правительницей, проигравшей лишь в самой последней битве. Почему все запомнили только это? А сколько блага она принесла народу, почему-то вспоминают не сразу! То был единственный раз, когда Шамаарх возглавила женщина, несмотря на ярость вельмож того времени, и её смерть в глупой стычке после десятка побед накрепко врезалась в память людей, убедившихся вновь, что место женщины — за спиною мужчины. Обычно в роду Тимаархов рождается много детей. В прошлом поколении златоглазых мужчин было пятеро. Пусть старший, как повелось, ушёл в аш-таммахо, остальные четверо могли претендовать на престол. Собственно, зародилась схватка, из которой победителем вышел отец. Три его брата пали, не желая уступать право на трон. Увы, но таковы законы земель таммахо. Как велели обычаи, у отца был большой гарем. Возглавляли его три жены, как отец их прозвал — три «прекрасных цветка» — Огненный Пион, Снежная Магнолия и Золотая Хризантема. В честь рождения Звех отец велел высадить в большом внутреннем саду Гнезда и во дворе её матери жёлтые азалии. Ещё называл их с мамой так нежно и ласково — «мои золотые красавицы». Наложниц его Звех давно не различала, неинтересно было. Огненный Пион потеряла власть, ещё когда Звех была совсем крохой. Заветам предков нельзя перечить, и рождённого ею златоглазого сына отдали в секту призраков, после чего его мать лишилась рассудка и отправилась доживать свой век в изолированных покоях в дальнем углу Гнезда. Снежная Магнолия родила наследника и двух синеглазых дочерей, а матушка дала жизнь только Звех. Несмотря на то, что наложниц было немало, детей у отца от них появилось лишь трое: две девчонки да хворый мальчишка, и все они родились с обычными глазами. Вскоре после рождения Звех на земли таммахо пришёл мор. Неизвестно, каким чудом выжили они с мамой. Старшие сёстры Звех умерли, а сам отец, на первый взгляд будто почти не пострадавший от хвори, стал бесплодным. Гарем его рос, но сестёр и братьев у Звех не прибавлялось. Всего один златоглазый сын — опасность для рода. Потому брата взяли под особую заботу, лелеяли с малых лет, давали на блюдечке все сокровища и исполняли каждую прихоть. Собственно, что его и погубило. Мнения общества разделились, но большинство качали головами. Статус отца пошатнулся. Через несколько дней Звех восемнадцать. Дворец готовился к празднованию, но у всех натянутые улыбки. И это злило! Безумно злило! Звех с детства пыталась доказать, что не хуже мужчины. Обучалась боевым искусствам и охоте, терпела боль, холод, зной, любые унижения. Училась быть сильной. Но все её попытки разбивались об одно препятствие — она родилась не парнем. Звех хотела кричать от ярости. Отец должен признать её наследницей, у него просто нет выбора! Вряд ли его болезнь удастся вылечить — сколько лет уж пытается! Звех — единственная, кто может претендовать на престол. Посадить на трон юношу с другим цветом глаз — пойти против воли богов, грех ещё более тяжкий, чем отдать страну женщине. — Отец, — пыталась привлечь его внимание Звех, — я стану такой же сильной, как прабабушка... Поверь мне. Отец, сидевший над бумагами, не поднял головы, только пальцы, державшие перо, дрогнули. — Твоя прабабка не справилась, — глухо произнес он, когда Звех уже не надеялась на ответ, — и едва не увлекла в пропасть весь наш народ. Шамаарх не переживет новой смуты. Порой Звех касалось, что внутри неё что-то трепетало, будто цветок раскрывался между сердцами, но после слов отца начавший было распускаться бутон вновь закрывался, сворачивал листья и съёживал корни. Звех была его любимой дочерью, но тепло в его взгляде сменялось льдом, когда речь заходила о передаче власти. Место женщины — позади мужчины, её господина, и никак иначе. Без разницы, каковы её умения, статус, характер, неважно, кто она — дочь правителя или рабыня. А когда заговаривали о гибели брата, отец отводил глаза, лицо его резко серело. Было ясно, что он винил себя в произошедшем. И эта вина затмила ему взор. Ничего другого отец видеть не желал. — Доченька, — тихо сказала мама вчера перед сном, — я поговорила с твоим отцом. Думаю, если у тебя будет сильный супруг, общество примет... — Я не... — Звех обмерла. Замуж? В восемнадцать лет? Она не готова! Нет, слишком рано! Чересчур! Она только-только стала взрослой! Да кто вообще выходит замуж в восемнадцать? Она что, марна? — Выбор, конечно, будет невелик, — еще тише добавила мать, в её глазах читалась привычная до зубовного скрежета и ненавистная Звех покорность — мать была словно рыба, вяло плывущая по течению и отказывающаяся хотя бы разок махнуть плавником. — Но это единственный путь, чтобы род не пресёкся. Долгие дни бывший как грозовая туча отец позавчера вдруг просветлел лицом и куда-то уехал. Звех не знала, что происходит, но, если поначалу смотрела на это с затаённой надеждой, после слов матери испытывала неприятную дрожь. — Ведь ты говорила, что видишь во снах ликорисы, — продолжала та, помогая собрать ей волосы в косу, — может быть, то предвидение? Ликорисы — к замужеству... Звех чуть зеркало не разбила. Ликорисы были символами жизни, любви и солнца, а также свадебными цветками там, в Ритиарэ, но здесь они просто полевые цветы! — Мама! — У тебя ж золотые глаза, — не сдавалась мать, и в её голосе впервые зазвучала надежда. — Может, дар пробудился! Дар? Какой ещё дар?! Звех попросту вышла из себя! Она не хотела замуж! Точно не сейчас! Какой брак?! Это ярмо, клетка, конец всему, ради чего она жила! Низведут до вещи, заставят жить в тени! Замуж... все женщины вокруг говорили об этом с таким томлением в глазах, но Звех не хотела быть цветком в гареме супруга, даже если главным! «Да я... да я... вот стану правительницей и наберу себе гарем мужчин!» — негодовала Звех, сжимая кулаки так сильно, что ногти до крови впились в ладони. Так и будет! Ну, ладно, ладно, куда ей гарем, она просто хочет выбрать мужа себе по сердцам. Того, с кем пожелает быть до самого конца. Вот только Звех не представляла, каким мог бы быть такой мужчина. Да почему она не может править в одиночестве? Прабабушка была великолепной правительницей! Хоть и властвовала, увы, недолго, взойдя на престол после смерти супруга, пока подрастал их сын. Дар... Да он был просто мифом! Какое предвидение? Она не видела смерти брата. Брат, в конце концов, тоже был златоглазым, что-то это его от гибели не уберегло! Просто предки её были хорошими стратегами, вот и всё! Провидцы не рождались уже давно, хотя и считалось, что златоглазые могут предсказывать будущее. Почему мама верит в какие-то брехни? Ещё улыбается так виновато, в глаза глядит с осторожностью и совершенно не понимает, почему Звех так зла! Видеть лицо матери было невыносимо. От того и решилась на этот побег. Хоть и знала, что потом влетит. Но сидеть в Гнезде больше не могла. Не могла! Нужно было проветриться. Хотя бы чуть-чуть. Слишком давно Звех не покидала душные комнаты дворца. Слишком сильно кипела в ней невысказанная — ибо никто, никто её не понимал! — боль. Словно вторя её горьким мыслям, под облаками раздался крик. Над головой пролетел ястреб — птица Рэймеса, бога путей. «Покажи мою дорогу, ястреб востроглазый...» — тут же вспыхнула в голове известная с детства песенка. Звех шмыгнула носом, вытирая ладонью помокревшую щеку. Вспомнились аромат белых лилий, воздушная голубая ткань платья и русые косы женщины, певшей ей в далёком детстве, а ещё родинка под левым глазом — а глаза были тёплые, тёмно-карие, и взгляд их обволакивал, помнится, так, словно обнимал. То была её первая няня, к сожалению, погибшая в молодом возрасте во время мора. «Крыльями укрой меня...» — беззвучно сами собой повторили губы. Кочевряга шевельнул ушами, наблюдая за птицей. — Завидуешь, да? — съехидничала Звех, вот только горечь в голосе скрыть не смогла. Конь, конечно же, не ответил, только крылом шевельнул. Звех вздохнула. — Понимаю тебя. К сожалению, острозубые лошади не летают. Рудиментарные крылья слишком слабые, чтоб поднять такую тушу. Кони эти выведены от простых простых лошадей и древних демонов — о последних не осталось почти никаких данных, только говорили, что те были куда больше размерами и, конечно, уж их-то крылья были рабочими. Кочеврягой прозвали его за противный нрав. Толстые губы коня извечно топырились, словно он всех презирал, раздувались ноздри и щёки, хлопали опушённые длинными чёрными ресницами багровые глаза. Будучи жеребёнком, он постоянно плевался, лягался и тянул в рот всё, что видел. Звали его — поворачивался задом да фыркал. А мог и кучу демонстративно навалить. Находил какую-то дрянь вроде залежавшейся в кустах дохлой крысы и с упоением чавкал, кося глазом, когда ему предлагали вкусности. А ежели удалось его наконец оседлать, тут же обмякал, как слизень, и ни туда, ни сюда. Ходи и задабривай триста лет, приноси ему пожрать на золотом блюдечке и тогда, может быть, великий господин конь смилостивится и позволит тебе прокатиться на нем верхом. — Кочевряга ты, а не конь, — пробубнила однажды мать. Со временем он присмирел, но имя прилипло намертво. Звех хмыкнула. Ещё б он не присмирел. Против Звех рыпаться бесполезно! — Похожи, вот и сдружились, — так сказал отец, наблюдая за ними. Звех тогда сильно ярилась, конь, конечно же, только ржал. Но, в конце концов, они и правда стали друзьями. Пускай иногда Кочевряга доводил её до белого каления, но в нужные моменты конь тут же серьёзнел и становился послушной примерной лошадью. Нужные с его точки зрения, конечно же. То есть, выгодные для него. ...Ну, на то он и Кочевряга. Золотых волн в небесах становилось всё больше, а кое-где и серебристые уже были, не тоненькими ниточками-тычинками, а полноценными ручейками. Ещё чуточку, и будут у цели. Звех желала поймать кухуру — да, за спиной уже больше дюжины попыток, но сдаваться легко она не собиралась. Величественные бесы с длинной багряной шерстью, хвостами-плётками и ветвистыми рогами на головах напоминали оленей, только куда более сильных, быстрых и кровожадных. Питались они более мелкими бесами и животными, обитавшими в прибрежных зарослях, закусывая жёсткими колосьями хуньятара — сон-трава никак не влияла на их сознание, — а ещё пили только солёные воды Айлю. Кочевряга, мигом посерьёзнев, начал спуск по склону. Под копытами тихо шелестела трава. Ветер дул прямо в лицо — стало быть, зверь не почует. Остановились они почти у кромки воды, заныкавшись в кустах. Звех соскользнула на землю, отбросив поводья коню на шею. Во время охоты Кочевряга всегда вёл себя разумно, командовать нет нужды. Сощурившись, вытянула руку вперёд. Стук сердец отзывался в глотке и голове, перехватывало дыхание. Зверь не должен заметить её, иначе все усилия пойдут насмарку. Взгляд Звех приковал к себе бес, пасущийся поодаль от сородичей. Рога его были белого цвета, а не красного, как у других. Редкая особь, из рогов которой можно получить противоядие от сон-травы. Может быть, если Звех принесёт их отцу, тот взглянет на неё иначе. Даже старший брат, как ни пытался, не мог завалить белорогого кухуру. А ведь бахвалился как, мол, да я таких десяток притащу... Пурпурные ручейки энергии поползли по белой коже, собираясь в шар на ладони, а затем медленно начали сплетаться в изогнутую, как серп молодой луны, форму лука. Одна упругая световая нить стала тетивой. Звех проверила её пальцем. Хорошо. Мир сузился до силуэта добычи. Звех сделала вдох, сосредоточив взгляд на шее зверя, точнее, на точке чуть ниже затылка. Сейчас, сейчас! И в этот миг, вслед за летящей стрелой, воздух разрезал громкий крик птицы. Бес резко вытянул шею, и стрела из небесного пламени угодила намного ниже, тут же рассыпавшись искрами. Чёрт! Кухуру громко взвыл, по его шкуре потекла кровь. Звех готова была тоже завыть, от досады. Она учла ветер, дистанцию, так долго готовилась, но всё пошло к чёрту! Да почему?! Почему? Время, что до сей поры текло медленно-медленно, как густой мёд, теперь резко рвануло вскачь. Стадо сразу же взбеленилось. Земля задрожала, взлетели ввысь соленые брызги и комья грязи. Убить не смогла, зато всполошила! Молодец, Звех! Теперь придётся улепётывать со всех ног! Оставаться здесь дальше теперь было самоубийством. Белорогий кухуру со стадом не побежал, развернулся точно туда, где стояла Звех. Времени на создание новой стрелы не было, больше того, концентрация схлынула и лук рассеялся в воздухе. Теперь создавать его заново! «Д-демоны...» Нужно было брать обычный лук. Меч-то схватила, а вот в остальном понадеялась на силу. Звех рванула к коню. Кочевряга, заслышав вопль зверя, уже ждал её, готовый бежать. Она влетела в седло одним прыжком, на лету нащупывая поводья. Чёрт, чёрт, чёрт! В прошлый её чуть было не затоптали, еле смогла убежать, и теперь опять! Кочевряга помчался прочь. — Давай быстрей, — выдавила сквозь зубы Звех, сжав сильнее его бока. Впрочем, он прекрасно всё понимал, уши прижал к голове, зубы ощерил и ускорился. Оторваться вышло лишь чудом, и это на острозубом коне! Рев кухуру стих далеко позади — рана всё-таки вынудила его остановиться. Кочевряга, тяжело дыша, перешёл на рысь. Звех же почти рыдала от бессилия. Почему?! Кто её проклял?! Черти знают, когда получится выбраться в следующий раз! В ушах всё ещё шумело, сердца практически выпрыгивали наружу, и потребовалось немало времени, прежде чем Звех наконец пришла в себя и смогла осмотреться. Как же пейзаж поменялся-то. Похожие на веера листья укрыли землю золотистым ковром с редкими вкраплениями багрянца и зеленцы. В лучах света, пробивающихся через кроны, это золото словно переливалось, и воздух был так чист и свеж, что даже перезвон колокольчиков чудился. Меж золотой листвы серебряных абрикосов прятались рыжеватые сосны с тяжёлыми тёмно-зелеными лапами, а чуть дальше росли багровые клены, языками пламени пожирающие зелёно-жёлтую занавесь. Низко стелился туман над землёй, искрящийся, словно из мириадов маленьких звёздочек состоящий. Мерцер густел, ведь Пелена всё ближе. Звех лишь выдохнула, собираясь с мыслями. Чуть-чуть переждать и попробовать обойти, пойти по следу раненого кухуру? Авось получится. Сдаваться сейчас не хотелось. И в этот момент кусты поодаль полыхнули всеми цветами солнечного спектра. Звех застыла, не веря глазам. Неужто киедэ?! Правильно бабушка говорила — не повезло в одном, значит, придёт куда большая удача. Какие уж тут кухуру, коли встретилась куда более ценная добыча! Звех охватил мандраж. Она жадно глядела на голубые, синие, лиловые, фиолетовые, пурпурные и алые всполохи, взвивающиеся к небу, распускающиеся множеством ярких хвостов. Киедэ не опасны для человека, вот только поймать их тяжеловато. Слишком уж они ловкие, быстрые и хитрые. Из света соткался силуэт, похожий на лисий, но с девятью хвостами, однако тут же погас, только мерцающая дымка осталась в воздухе. Звех хмыкнула. Морочит голову! Киедэ — энергетические твари. Перемещаются они быстро, как вспышки, раз — и исчезли. Если убить такую, то соткётся из света серебристая шкурка. Ох и дорогой же тот мех. Охотиться на них как раз таки только с острозубой лошади, и только энергетическими стрелами. Звех на секунду замешкалась. Они находились в предлеске, может быть, получится... — Вперёд! — всё-таки решила рискнуть. По бокам мелькали, сливаясь в огненную реку, кроны деревьев, под копытами шуршала и взлетала листва. Пурпурные стрелы прошивали воздух, оставляя за собой длинные шлейфы. Они летели в лиса, но попадали куда угодно, да только не в него — тот мелькал то тут, то там, и рябил, будто был лишь отражением в воде. Иногда он на мгновение замирал, но лишь затем, чтоб тут же оставить в воздухе сияющий след. Плечи налились тяжестью, и Звех несколько раз повела руками и сжала-разжала пальцы, возвращая им чувствительность. Ещё три стрелы, от силы четыре, а дальше держать форму уже не получится. Всё её тело будто само тетивою стало. Звех выпустила очередную стрелу, и лис материализовался прямо на её траектории. Казалось, вот оно, попадание! Но нет. ...Нет, снова нет. Мелькнув на опушке последний раз, бес растворился в чаще. Звех остановила взмыленного коня. Дальше уже не проехать. Из груди вырвался разочарованный стон. Опять её постигла неудача! Звех тяжело дышала, по телу бежали ручейки пота. Конь дёргал ушами, мотал головой. Звех отчаянно прощупывала потоки вокруг, но на таком расстоянии от Пелены они стали чересчур хаотичны и точно сказать, куда делся хитрый бес, было сложно. Однако Звех была бы не Звех, если б не справилась! Особенно сильно потоки скрутились на юго-западе. Звех усмехнулась. Вот куда побежал! Только спешиться пришлось. Кочевряга недоверчиво фыркнул. Они прибыли на поляну, полную красноягодника. Сочные ягодки красовались из-под трепещущих листьев тут и там, но Звех было не до них. Потом, всё потом. Пусть и любила их, но сейчас не время. Серебристая шкурка киедэ стоит того, чтоб пойти в чащобу одной. В конце концов, до Пелены ещё далече. Да, судя по всему, она уже за обозначенным пределом. Но совсем чуть-чуть. Разве играют роль парочка километров? Отец будет гордиться. И Кочевряжик рядом, в любой момент можно свистнуть. Теченья хоа скрутились, но слабенько, аномальный узел низшего уровня. Даже ребёнок народа таммахо не провалится в такой! Звех подхватила ножны с мечом. Старалась передвигаться как можно тише, да без потоков. Лучше притаиться, чтоб напасть неожиданно. Звех не была уверена, что щит, выплетенный ею из хоа, способен прикрыть её от беса высшего уровня, но, в конце концов, он же не демон! Пф. Бес как бес, просто очень редкий. По листве и траве скользил белёсый туман. Пах красноягодник сладко да остро, перекрывая все остальные запахи. Чувствовались лишь отголоски прелой листвы да смолы. Звех медленно продвигалась вперёд, выверяя каждое движение и почти не дыша, как вдруг ветер донёс до ушей чей-то голос. Точнее... Смех? Смеялась определённо женщина. Следом послышался мужской голос, правда, какой-то немножко странный. Звех нахмурилась. Что это за люди? Охотники? Дьявол! Что, если они перехватят её добычу?! Она измотана, сил хватит всего на несколько стрел. Если у тех выше уровень хоагая и лучше навыки, то у неё нет шансов. ...Но что, если это обычные путники? Лес достаточно светлый, идти несложно. Может быть... просто странники? Можно осторожненько подкрасться и подглядеть одним глазком, а дальше уже решить, что делать. Прячась в кустах, Звех медленно пробиралась на шум. Голоса стихли, шорохи листвы размыли их до едва различимых отголосков, потихонечку, однако, становившихся яснее, и чем ближе подкрадывалась к ним Звех, тем сильней напрягалась. Ибо звуки казались... Не самыми приличными. Звех не сразу это поняла, а когда осознала, так поразилась, что едва не поскользнулась на какой-то деревяшке. Кто решил заняться прелюбодеянием посреди леса?! Здесь же иголки хвойные под ногами, сырость, грязь, гнилая листва, насекомые, и вообще, бесы бегают. Что за извращенцы! Других мест не было, что ли?! Но незнакомцев ничего не смущало. До Звех долетел гортанный мужской стон, и, прижав руки к запылавшему от смущения лицу, она уже намеревалась отступить к оставленному позади Кочевряге, вот только следующий звук заставил застыть. Лишь сейчас она осознала, что за непонятные нотки чудились ей в запахе красноягодника. Всем известно, что красноягодник слишком хорошо перекрывает любые другие запахи... Слышимое из-за густого кустарника громкое утробное урчание сменилось не менее громким чавканьем. Все мышцы Звех мигом заледенели. В горле пересохло, сердца, ещё недавно колотившиеся от погони, замерли и болезненно ёкнули. Трясущаяся рука сама отодвинула заслонившую обзор ветвь. Взгляд выхватил на расстеленном на траве тёмном плаще два сплетённых в объятиях силуэта. Изящное белое тело с копною каштановых кудрей оседлало крупного светловолосого мужчину и ритмично двигалось. Но только иллюзия тут же рассеялась. Звех прикусила ладонь, чтобы не завизжать, но глаз отвести не смогла. Над телом мужчины навис огромный алый цветок, оплевший его десятками тонких, как усики, и толстых щупалец, напоминающих корни. Колышущиеся отростки вонзались в тело, наливаясь багрянцем, вкачивая взамен нечто тёмное, заставлявшее кожу человека зеленеть. Ярко-красные, аж до боли в глазах, мясистые лепестки, словно ставшие такими от цвета крови, трепетали, сжимались и вновь открывались, обнажая в сердевине большой тёмный рот. Серое туловище чудовища, покрытое тёмным узором, шло волнами, булькало, переливаясь, чвокало, всасывая кровь, и тихо урчало, и все это сопровождалось тихими мужскими стонами. — Ты так прекрасна, — в голосе человека было животное обожание. Он совершенно не сопротивлялся, только хватался руками, покрытыми слизью и тёмно-зелеными линиями, похожими на сосуды, за мерзко колеблющееся тело. Это... это же не может быть... это... Звех села в траву, не в силах держаться на ногах, зажав обеими руками рот. «Лулле, — вспомнились жуткие картинки из учебников, — демоницы похоти». Соблазняющие мужчину и доводящие его до исступления, потому как им нужно много, много жизненной энергии, дабы случилось оплодотворение. Обречённый уже не в силах понять, что происходит, не чувствует, как вонзаются в кожу сотни игл, не знает, что монстр насыщается его кровью, — а после лулле отложит в жертву яйцо. Человек до последнего ничего не поймёт, ведь перед собою он видит самую прекраснейшую в мире деву, облик которой соткан из самых сокровенных мечтаний... Не зря из нектара их делают сильнейший афродизиак. Перед глазами двоилось, Звех всем нутром боролась с подкатившей к горлу тошнотой. Как?! Откуда?! Разве гнездо лулле не истребили ещё пару лет назад?! Отец лично притащил голову их главной самки, ибо нередко нырял в Пелену вместе с аш-таммахо, пусть и не мог уходить так далеко, как они — но лулле, как правило, обитали близко к людям, на самых первых километрах. Пытаясь перебороть бешеную тряску в руке, Звех потянулась к мечу, но застыла. Повлажневшие пальцы скользнули по рукояти. Куда?.. Нет никакого смысла... Использовать магию против лулле тоже глупое дело. Звех боялась лишиться сознания, настолько в глазах темнело. Охота на лулле требует особого мастерства, защиты и оружия. Не на её уровне и не с её навыками идти против такого чудовища... Да даже если б рискнула, человека уже не спасти. Тело демоницы чернело и увядало. Значит, процесс почти завершён и лулле отложила яйцо, отдав ему все свои силы. Походило оно на гладко отполированный, переливающийся многоцветьем кристалл или плотный пузырь. Выпустив сотни ниточек, паразит будет всасывать ими кровь своего носителя, смешанную с нектаром лулле — именно его закачивают демоницы в жертву, — пульсируя в такт сердцебиению человека. Спустя время оболочка лопнет, и из туловища, ставшего субстратом, выберется новая демоница, пока ещё маленькая. От человека, впрочем, к тому моменту почти ничего не останется — лишь скелет, туго обтянутый кожей, да раздутый как шар живот. Мозг уже давно будет мёртв. Несмотря на то, что афродизиаки, полученные из крови лулле, действуют на оба пола, чары самих демониц не влияют на женщин. Больше того, для женщин они полностью безопасны. Жертвами лулле становятся только мужчины. Демоницы похоти мечтали обрести человеческий облик, от чего и охотились на человеческих мужчин, потому как от них на свет появлялись лулле, способные дольше хранить иллюзию. Все они считались самками, так как всегда принимали обличье женщин, и, как говорили выжившие очевидцы — чаще всего ими являлись женщины — говорили о себе как о женщинах. Речь они воспроизводили очень хорошо. Известно было, что они могут размножаться и без участия людей — им даже не нужен был другой лулле, но... Но они желали стать сильнее. Стать подобным людям. Звех сходила с ума. Нет, нет, нет! Она отчаянно замотала головой. Нет, она ничего не видела! Совсем ничего! Сейчас её вырвет... сейчас... сейчас... какая мерзость... какой кошмар! Что же делать?! Как быть?! — Сестра, — донёсся откуда-то позади нежный девичий голос. Звех медленно-медленно обернулась. Перед глазами качнулся огромный бутон на стебле-туловище, из которого обильно росли щупальца, похожие на листья и корни. Звех забыла, как двигаться. В лицо хлынул сладкий цветочный запах, и вместо цветка перед глазами выткался полупрозрачный силуэт обнажённой девушки — худенькой и невысокой. Блеснули большие глаза, сощурились, спрятавшись под густыми ресницами. Плеча Звех коснулась вполне материальная рука. Вот только под рукой просматривалось тонкое серебристо-белое щупальце. Чёрные локоны, непокорными волнами спускавшиеся до пояса, развевал ветер — несуществующий ветер, — но Звех видела за ними подрагивающие мясистые лепестки. Звех с трудом сглотнула, в ужасе глядя на иллюзорную руку. Тонкое запястье, на котором ярко выделялись голубые вены, маленькая ладонь с аккуратными белыми пальчиками, ухоженные ногти, окрашенные в насыщенный абрикосовый цвет... Звех боязливо подняла лицо. Только вот глаза у демоницы были как неживые, словно стекляшки у куклы, и смотрели куда-то сквозь Звех — лулле успешно обманывали людей, но иногда расслаблялись — или не видели смысла, как сейчас, — и упускали это из виду. Демоницам, не имеющим глаз, по крайней мере, таких, как у человека, тяжело даётся контроль над их движениями и реакциями зрачка, и потому молодые лулле часто выдают себя застывшим взглядом. Впрочем, порою и мимикой, и есть ещё несколько способов их определить, но чаще всего выдают их именно глаза. Демоница улыбнулась пухлыми розовыми губами. — Красивая маленькая сестричка. По спине поползла капля холодного пота. Иллюзия подёрнулась рябью и рассеялась. Лулле степенно проползла вперёд, убрав опутавшее её руку щупальце и оставив на одежде слизистый след. Звех мелко задрожала. Видеть так близко свою полную копию было безумно пугающе. Женщинам лулле показывают их собственный облик. Она повторила даже родинку на её груди! Все поджилки тряслись. Звех услышала тихий скулёж и не сразу поняла, что издаёт его её же горло. Страшно, страшно, страшно... Но будь она юношей... ей бы уже не жить. Впервые за всю свою жизнь Звех была счастлива, что родилась не мужчиной. Словно в насмешку, лулле называли всех человеческих женщин сёстрами... будто они были одной расой. Будто демоницы не убивали мужчин таким зверским способом! Звех слышала, что некоторые воины могут сражаться с лулле, не обманываясь их чарами, либо чувствовали их слабее, но причина иммунитета была ей неведома. То было большой редкостью. В основном истреблением лулле занимались аш-таммахо. Вот только, как подозревали люди, они же и были виновны в их распространении — хотя вряд ли можно винить их в этом. Аш-таммахо пачками мёрли в Пелене, и неизвестно, сколько из них встретили смерть не от невиданных никому, кроме них, демонов, не от яда слепой луны и не от страшных аномалий, а от лулле, дав жизнь новым демоницам. — Уходи, сестричка, — донёс до Звех ветер её же голос, но искажённый, со странным эхом. Лулле погибают, снося яйцо, отдавая ему всю свою энергию. Новая самка рождается сиротой. За детёнышем присматривают другие демоницы — живут лулле стаями, и всё потомство считают общим. — Уходи! — голос стал громче, вонзился в уши, ударил прямо по костям. А затем Звех сшибла с ног волна энергии. Темнота... Как же больно голове. С трудом открыв глаза, Звех увидела над головой морду коня. Она не знала, как сумела взобраться на притихшего Кочеврягу. По бокам коня прошла судорога, и с тихим шелестом над головой Звех развернулся купол, укрывая её от света. Из глаз бесконечно текли слезы, её трясло. Перед внутренним взором застыло увиденное тошнотворное зрелище, и Звех совсем не понимала, что происходит вокруг. ...Звех совсем не была воином. Она была просто слабой и глупой девчонкой.

***

Звех не помнила, как оказалась дома. Где-то на половине пути её встретили стражи, посланные, похоже, на её поиски. Звех впала в ступор. Слёзы высохли, руки крепко держали поводья, но язык перестал слушаться. Она не смогла выдавить совсем ничего. Только смотрела перед собой, слыша голоса солдат, но не могла разобрать, о чём они говорят. Где-то в толпе мелькнул бледный лик тёти, но тут же растворился в ней. — Звех, непослушная девчонка, — суетилась мать, выхватив её у ворот, — что такое... что с тобой не так! Ильянь сказала, что ты решила умчаться на прогулку. Ах! Сегодня такой важный вечер... А ты, ты как всегда! Слава Тамме, успели! Вот что ж с тобой, что такое! Звех медленно подняла глаза. Лицо матери расплывалось перед глазами, взгляд выхватывал только яркую чёрную роспись под ореховыми глазами. Отчего-то подумалось, что узоры походили не то на тёмные слёзы, не то на шрамы. — Что у тебя на рукаве? Совсем не следишь за собой. Звех, ну что же ты, почему нельзя было сказать... И листок в волосах запутался... Звех... Представь, что скажет отец! Бегом, нужно ускориться... Звех не понимала, что говорит ей мать. Знала только, что надо сказать отцу. Надо сказать про лулле... Но она словно забыла, как говорить. Ни язык, ни губы, ни горло попросту не подчинялись, тело будто само по себе жило. Звех безропотно позволила отвести её в покои. Казалось, лишь миг прошёл, и она уже в спальне. Или просто зрение подвело её на ходу? Служанки поспешно набрали ванну и помогли омыть тело. Обычно Звех возмущалась, когда кто-то касался её волос или кожи, но в этот раз не могла шевельнуть рукой. Мама и няня развели суету, кругом стоял шум и гам, но Звех просто не понимала, что они обсуждают. Лица и одеяния слились в единую массу. Кожи коснулся прохладный шёлк. Талию утянул пояс — да в три ряда. Ушам стало легко, затем мочки снова отяжелели, на лоб и виски легло что-то тяжёлое и холодное. Звех сидела недвижно, глядя в большое зеркало, как исчезает её лицо под слоём рисовой пудры. Проворные руки служанок подвели ей глаза — тоненько, удлиняя к вискам, достали золотистые тени. Золотая пыль вспорхнула в воздух, осела на белую пуховку, а затем — на бледную кожу, а на центр лба, между тёмных бровей, служанка приклеила крошечный цветок, вырезанный из сусального золота — цветок азалии. По губам мазнула кисточка в красном. Пара взмахов, и они стали похожи на алую наливную ягодку. Красный… Как красноягодник на той поляне, скрывший от неё запах лулле... Красный, такой же яркий цвет, как у гигантских мясистых лепестков, нависших над безропотным телом... Такой же красный, как кровь, что текла по прозрачным щупальцам демоницы из тела жертвы. — Ваш любимый цвет так подходит вам, — вздохнула над головой старенькая служанка. — Ах, юная госпожа сегодня необычно мила. — Неужто взялась за ум? — проворчала сбоку нянюшка. — Вот и правильно, давно пора было задуматься над своим поведением... Добродетельным девушкам... Уже не слыша, что та говорит, Звех согнулась, и её вырвало прямо на шёлк дорогих одеяний.