Цветок золотой

Звех обняла себя за бока, да так и застыла, согнувшись, с опущенной головой — спасибо чужим рукам, жаль, не могла взглянуть, чьим, бережно придерживавшим её волосы, а то упали бы прямо в таз. Рёбра словно насилу щипцами раздвинуть пытались, сейчас, на вдохе, и настолько то было больно, что с губ слетел тихий стон, — а после с силой сдавливали обратно, на выдохе. Нос изнутри и глотку ожгло кислятиной. Сколько ж можно... Будто яд, разлитый в лесном воздухе, проник в её нутро и теперь хотел вырваться наружу, только вот как вытошнишь назад воздух, уже растворённый в крови? Тягучая сладость, столь приторная, что вызывала омерзение, из нежности мёда переходящая в вонь тухлятины, кажется, пропитала её плоть — именно так пахнут лулле вблизи, если вынырнешь из плена иллюзии, — как если б на гнилом мясе проросли вдруг цветы. Вблизи даже красноягодник не сумел перебить те миазмы, лишь хуже сделал, вмешав свой покалывающий нёбо аромат, прежде приятный и любимый Звех с малых лет, но превративший гадость, излитую демоническими цветами, в ещё большую мерзость. Золотой таз на коленях расплылся в сияющее пятно — из глаз так и катились слёзы, заставляя всё перед ними рябить, как в волнах, вот только сияние то омрачила грязь. Как же стыдно... когда это прекратится?.. Пышные одеяния измялись и опали мёртвыми лепестками цветка. «Сестра...» Ощутив клокотание внутри, Звех снова склонилась к тазу. Сейчас её грудная клетка попросту лопнет... Желудок никак не мог утихомириться, ходя ходуном, впрочем, как и всё тело. Звех не переставая трясло. Тряслись следом и длинные серьги, звенели раздражающе, качаясь туда-сюда, холодом пронзая кожу, когда прикасались, и звон нарастал, казался всё громче... хотя куда ещё больше-то, сейчас голова расколется... Промокшая от пота прядь выскользнула из-за уха и свесилась на щёку. Звех опустила веки, боясь дышать. Мерещилось, что и пот её теперь тоже источает мерзкую вонь лулле, залепляет ноздри, как смола. Хотелось занырнуть с головой в по-осеннему ледяные волны Айлю-реки, чтоб её обжигающим холодом смыть это всё с себя. Стереть прочь этот мерзкий день, словно его и не было... ведь как-то она позабыла последние часы. Звех совсем не помнила путь домой. Раз, и взобралась на Кочеврягу. Как вообще она добралась до него? Два, и вот уже люди понабежали... Каким образом она спешилась? Совсем вылетело из головы... Три, и она в своих покоях перед зеркалом в золотой раме, и проворные руки служанки взбивают ей локоны, падающие на невыносимо яркие, нестерпимо жалящие взгляд кроваво-красные одеяния. За мельтешащей прислугой, бегавшей совершенно беззвучно — почему-то Звех слышала лишь перезвон своих серёжек — сочилось алым большое окно с поднятой вверх тяжёлой бархатной занавесью. Сердца никак не могли успокоиться, то поднимаясь к горлу, то сваливаясь к желудку. Время слепоты подкралось незаметно. Только в краткие минуты борьбы с проклятой луной солнце разливало силу свою и над землями таммахо. Звех с детства нежно любила два этих периода суток, пусть и длились они совсем немножко, однако теперь ей мерещилось, что над горизонтом пролегла кровавая река, пуская свой цвет и в небесную гладь... А дальше волны слижут с той глади звезды, кровь сменится молоком, и то молоко зальет всю землю, от края до края, наполнит воздух жаром и полоснёт по глазами серебристыми лезвиями. Звех еле сдержала новый позыв. «Спокойно... Подумай о чём-нибудь другом...» Повезло, что изобрели лунозащитные очки. Звех с самого детства носила их в маленьком футляре в сумочке или кармане. Жаль, что безумная редкость сие стекло, доступное лишь избранным за огромные деньги, ибо ингредиент, дающий ему необычные свойства, добывается в Пелене призраками, а дальше отдаётся мастерам Инфирэ... те совершенно случайно создали первое шалиле — тёмное стекло, позволяющее видеть при свете Лиль, — и, собственно, благодаря им наладилась потихоньку торговля меж Ритиарэ и Шамаархом, пусть и с сильными ограничениями. Как бы ни морщились ритиарэйцы от существования под небесами народа изгнанников, но волшебное стекло заставило их пойти хоть на минимальный контакт. До той поры торговали тоже, конечно, но тайком, на страх и риск. Впрочем, Санхайе всегда были рискованными. Не потеряла ли Звех свои очки? Отец будет очень зол, если так. Где её сумка? В том году Звех их где-то посеяла, и он был в ярости, мол, не бережёт такую ценность; пришлось несколько месяцев, как простой люд, носить костяные очки с узкими прорезями, совсем как в детстве! Очень неудобно было. Звех медленно-медленно распрямлялась, стараясь дышать поверхностно, чтоб не тревожить лишний раз буянившие внутренности. Ах, вот и сумка, сброшена на туалетный столик. Вгляд Звех остановился на тёмно-зелёных пятнах от травы, тут и там расцветивших красную ткань. Получится ли отстирать? А Хаайш где? Звех так долго выпрашивала у отца так удобно лёгший в её ладонь цзянь из звёздной стали, что, получив его в дар на шестнадцатый день рождения, села с ним на кровать и так и сидела, таращилась на своё отражение в его лезвии, не зная, что дальше делать. Запрятала в ножны и уснула, обнявшись с ним, напугав мать с утра. Отец всегда давал имена оружию, говорил, что они сами приходят в голову, мол, это меч диктует тебе своё имя, а вовсе не ты придумываешь. Звех, конечно, удивлялась, но виду не подавала, и Хаайш так и остался Хаайшем. Всё, увидела, лежит на стуле, сверкая обсидианом на золотой рукояти... Звех чуть расслабилась. Всё при ней... — Доченька, — на облегчённом выдохе в уши прорвался взволнованный мамин голос, — что с тобой? Отравилась чем? Охи матери то отдалялись, то приближались, хотя она сидела на одном месте. — Ильянь, что вы ели? Золотко, — обратилась она к Звех, трогая её лоб, — неужели снова яблоки? — Да какие яблоки, знаю я, что ей их нельзя... — растерянно отвечала тётя, вставшая за её плечом. — Если только сама... Звех издала лишь сип. Погорячилась она, конечно, с переменой позы. Если голову повернет хоть чуть-чуть, точно накроет спазмом. Ещё раз, и желудок через глотку вылетит... тошнить уже нечем. — Зираэш, — лепетала тётя, — я, правда, не понимаю... — Окна распахните! — запричитала нянюшка за спиной Звех. — Нужно больше воздуха! Затрещала рама, и мокрую от пота спину обдуло ветром. Звех вздрогнула, но и правда, когда по носу мазнули прохладные струйки, маленько полегчало. — Милая, — мама осторожно обняла со спины, окутывая теплом, — давай попробуем лечь... — мягкие руки бережно потянули в сторону, — чуть-чуть пройти... Я подушки уже подготовила... сейчас Муика принесёт другое лекарство... — Да-да, буквально минутку, — засуетилась няня и застучала ложкой по чашке. Предыдущее Звех не помогло. — Водицу-то давали уже? — кашлянула Ильянь. — Пытались, отворачивается, — хмуро ответила мама. Звех зажмурилась. Водицу она ещё долго не сможет видеть. Красные ягодки, дарящие восстанавливающий силы сок, слишком тесно смешались в сознании с вонючестью демониц... — Хотя бы пару глоточков, золотинка моя, — мама забрала у нянюшки отвар и осторожно поднесла к губам Звех. — Что ж такое-то, а! — хлопнула ладонями по коленям няня, сведя к переносице тонкие чёрные брови. — Где ми Яраз? Почему так долго! — заругалась она на семейного врача. — Мама... Позови отца... — проглотив нечто горькое, прохрипела Звех. Нужно сказать про лулле. Ильянь осторожно промокнула её лоб мягкой тряпицей. — Ильянь, где она была?! — вспылила мама, со стуком поставив чашку на стол. Звех поморщилась. Зачем так громко... Аж звенеть в ушах меньше стало. — Откуда мне знать... говорила, что на окраину съездит, знаешь же, где обычно... — Где обычно! — на лимонно-жёлтом мамином платье заплясали фиолетовые искры. — Тебе ли не знать, что она давно убегает за городские ворота! — Зира... — Ты же старше! Ладно, она, но ты-то! Как тебе доверять теперь! — голос мамы сорвался. — Мама, пожалуйста... — выдавила Звех, рванув её за рукав. — Это срочно! Позови! — Ильянь, — глубоко вдохнула мама, — скажи слугам... — Сейчас, сейчас, — помчалась к дверям тётушка. Звех прижала ладонь к шее, сдерживая накатывающую изнутри едкую волну. — И чего это вдруг, — недоумённо покачала головой нянюшка, замерла внезапно и неожиданно наклонилась к уху Звех, торопливо зашептав: — Барышня, вы же ни-ни? Ни того, а? Не понесли, случаем? Чего? Звех подавилась слюной. — Как ты можешь такое предполагать! — ужаснулась мама, от чьих ушей это не утаилось, аж на стуле подпрыгнула. — Я просто спросить, бегает ведь не пойми где, мало ли что! — обиделась няня и взмахнула рукой. — Госпожа... всякое по молодости-то бывает, мужчины голову дурить умеют... Ну что, что так смотрите, я ведь не со зла... — Няня, — закаменела Звех, — как ты... как ты могла... — под дых словно копытом дали, Звех скорчилась, и остаток фразы выдавился практически писком: — Подобное про меня подумать... — Да все свои ж, — набычилась няня, — если вдруг что, лучше сразу признаться, чтобы знать, чего делать... Договорить она не успела, в этот миг с грохотом распахнулись двери. — Что случилось? — в спальню шагнул отец в тёмной дорожной одежде. Только вернулся? Звех поёжилась. Комната уменьшилась будто, настолько высок и широкоплеч он был, и настолько огромной была его тень, бросившаяся на пол перед ним. Следом втиснулся седой старичок в белых одеяниях и с алым поясом, с обильно исполосованными морщинами лицом. Не семейный врач, которого они ждали, а личный отцовский, всегда его сопровождавший, доверенное лицо... — Отец, я видела демона... — проскулила Звех. С души камень упал, наконец всё расскажет, не было сил одной в голове хранить. С губ мамы сорвался невнятный звук, Ильянь покачнулась, неловко облокотившись о стул, у няни из рук упала и бренькнула об столешницу ложка. — В южных холмах... — сглотнула Звех ком, вставший поперёк горла, и боясь встретиться взглядом с темнеющим ликом родителем. — Я... Я... — Так... выйдите все, — остановила её поднятая отцовская рука и последовавший за жестом глухой голос, — Зираэш, ты тоже. Дэйшер, тебя не касается, погляди её, — кивнул он врачу. Звех вжалась в подушки. Отец присел на корточки перед постелью, и пока врач, вставший у изголовья, изучал её хоагай, потребовал: — Рассказывай. Держась за живот — лекарства, данные няней, начали действовать, но всё-таки, мышцы ныли, — Звех, как могла, сумбурно описала, что видела. — Выглядела она как я, — Звех даже привстала, но тут же бессильно упала обратно. Ощущение скользящего по плечу демонова щупальца забыть не так-то просто, особенно, если внешне выглядело оно как твоя же рука, — схватила за плечо... П-пап, она была точь-в-точь... — За которое? Это? — не утерпел отец, скосивший взгляд к её непроизвольно поползшей от ворота по руке ладони, зажёг свой хоагай цвета киновари и оплёл её руку световыми нитями. Смежил веки, сплетаясь с ней аурами, затем резко распахнул и переглянулся с врачом. — Господин, я тоже вижу, — кивнул тот, убравший свои фибры сразу, как только Звех коснулся отец. — Демонический шлейф определённо присутствует. Вот тут, — осторожно повёл пальцами по воздуху над складками её платья. Отец опустил голову. Густая чёрная чёлка упала ему на лицо, длиннющая, почти до подбородка. Внутри Звех трепыхнулось что-то грустно-нежное: отец вечно забывал о себе. Даже волосы привести в порядок некогда. Правитель страны, а выглядит как разбойник, и одеяния все в пыли. Сразу к ней направился, не стал тратить время на переодевания. А она так глупо себя повела. Звех стиснула зубы. Вот уж и впрямь идиотка! — Водицу ей надо, не менее литра в день... — Не хочу водицу! — Звех схватилась за рот. Врач осёкся, неловко кашлянул, припомнив её рассказ. Отец обжёг его взглядом. — Тогда... я подготовлю восстанавливающие пилюли, — смутился старичок, — простите меня, господин. У юной госпожи сильный испуг, — врач потёр рукой переносицу, — и полное истощение хоагая, я подкормил его, но впитывает крайне медленно, сильно потоки перекрутились, я сделал всё, что мог, а дальше зависит всё от организма. Денька три-четыре магичить, увы, не получится, — и заморгал, видно, не знал, что ещё сказать под гневливым взглядом отца. Помолчав, тот махнул рукой. — Можешь идти. Ну вот... теперь и без магии осталась. Едва врач покинул спальню, как отец распрямился, встал и принялся расхаживать взад и вперёд. Ослепительно-золотые глаза его вспыхивали столь ярко, что чудилось, ещё один-два удара сердец, и золото это расплавится от внутреннего огня, из них выплеснется и накроет как лава поникшую и замотавшуюся в одеяло Звех. Увы, но как ни заматывайся, от отцовского гнева не скроешься. — З-звех... Неужели ты не учила демоноведение, где говорилось, что на киедэ ни в коем случае нельзя охотиться в одиночестве! — ярился отец. — Всем известно, что они путают разум и могут завести в аномалию! Звех хлопнула ртом. Учила, конечно, но азарт голову снёс... — Папа... — залепетала, устыдившись, — но ты говорил, что лулле уничтожены... — Я говорил тебе — никуда без охраны! — взгляд отца наливался багрянцем, над телом полыхнул хоагай. — И вот итог! Бабьи мозги — что ни тверди, всё по-своему сделает! Его волосы, такие же непокорные, как у Звех, кое-как собранные в высокий взлохмаченный хвост, хлестнули по спине. — Я... — Разве я не запрещал приближаться к Пелене? — З-запрещал... — Разве я не говорил не сбегать из дома? — П-пап... Отец шумно выдохнул. — Почему ты никогда не слушаешь? Нет чтоб дома, как мать твоя, сидеть, нет, нужно лезть на рожон! — Но я... — Сначала убеждаешь меня в том, что взрослая и мудрая, даже трон готова принять, а после рискуешь собой ради какой-то глупости! А если б тебя кухуру затоптали? А если бы сорвалась с коня? В лесу заблудилась? В аномалии бы увязла? Отец почти кричал. — Но я же... — Верно, мы разворошили их гнездо и прикончили главную самку, поэтому, да, я полагал, что уж от них-то угрозы не будет! Но и без лулле опасностей через край! А особенно рядом с Пеленой! Не будет лулле — могут выйти иные демоны! Забыла про тунтун? А про дьянхо? Кто знает, что вынырнет из Пелены в следующий раз! Отец ударил кулаком по стене. У Звех дёрнулось веко. Хорошо, что стены тут крепкие, а то, помнится, в ресторане одном проломил... Ну уж дьянхо-то давненько из Пелены не вылезали, не надо преувеличивать... Эдак и Деда-жующего-по-ночам остерегаться придётся. — Звех! — громыхнуло в ушах, выцепляя из мыслей. — Ты понимаешь, что могла умереть?! Повезло, что, похоже, это другая стая, нам неизвестная — если б то были остатки выводка из того, представь, как они одержимы жаждой мести! И дело времени, когда они сплотятся! Звех прикусила губу. Да, вся стая лулле стоит горой за одну, даже самую слабую и хилую самку. И ежели из истреблённой стаи кто-то остался, есть шанс, что другая возьмёт выживших под своё крыло. Отец растёр пятернёй лоб. — Я точно зачистил то гнездо... и откуда только лезут... даже аш-таммахо считали, что... — и осёкся. — Отныне ни шагу за ворота, — припечатал он. — Никакой больше вольности. Ильянь получит наказание. Если по-хорошему не понимаешь, будем по-плохому. — Не наказывай! Она не виновата! Я всё поняла! — всё-таки брызнули из глаз слёзы. — К нам прибыли важные гости, — рыкнул родитель, — от которых зависит наше благополучие. Хочешь подставить под угрозу договорённости, которых я добивался столько времени? Звех куснула кулак. Не хотела! Что за гости? Ритиарэйцы? Или кто-то из племён? — Многим про лулле сказать успела? — Нет, т-только то, что ты слышал, что демона видела... А какого именно, не успела... Я ж при тебе... Услышав это, отец чуть подостыл, плечи его расслабились, хоагай медленно погас. — Сегодня, так уж и быть, извинюсь за тебя. Ты явно не сможешь присутствовать, — помолчав, наконец сказал он, оглядывая дочь. Звех хлюпнула носом. Как же жалко она сейчас выглядит. Хотела вернуться с добычей, а теперь лежит зарёванная, в измятом и загаженном платье, встрёпанная, вонючая, с растёкшейся косметикой. Хороша наследница, ничего не сказать. — Отдыхай, — отвернувшись, глухо велел отец. — А как же... Как же д-демоны? Вдруг... — Разберусь, — перебил он жёстко, — всё прочешем. Матери про цветочных ни слова. Про киедэ сказать можешь, пусть подивятся, ты ж гордая, — сплюнул он, — встреча с ними и впрямь редкость. Скажешь, что погналась, понесло лошадь, испугалась чего-то, придумай. Не баламуть народ, пока неизвестно. Вздохнул ещё раз. — Спасибо, что предупредила, — сказал тише, оборачиваясь. — Убережёшь других от беды. Но, Звех, не ценой своей жизни спасать людей надо. Ты девушка, ты не воин, и дело твоё заботиться о семье изнутри, дома помогать, а не бросаться в пекло. Оставь это мужчинам, — шагнув к Звех, он неловко потрепал её по макушке. — Ты же такая хрупенькая... цветочек мой золотой. — Отец, — опустила глаза Звех, запрятав в складках одеяний сжатые кулаки, — я не хрупенькая, ты ошибаешься... я просто... просто сегодня... я... — Плохи дела в последнее время, — устало произнёс отец, её не слушая, — неизвестно, что мутят шакуэ, — взгляд его потух, — прошу тебя, милая, никуда не лезь. Послушай меня хотя бы пока что, — выделил два последних слова. — Я уже потерял четырёх детей, и один едва выжил... не заставляй меня проходить через эту боль ещё раз. Звех окончательно сникла. Да поняла она всё уже... — Отлеживайся, — продолжил отец, убирая ладонь и отходя к дверям. — А кто приехал? Что за гости? Отец, схватившийся за дверную ручку, помедлил. — Завтра увидишь. Если, конечно, оправишься к утру. Нет так нет. И, склонив голову, произнёс чуть тише: — Несмотря на аномалии... возможно, теперь наступит покой. — А... — Завтра, всё завтра. Распахнув дверь, отец бросил взгляд на входящих в комнату маму, няню и того же врача, кивнул и вышел. — Можете потихоньку вставать, — заключил врач, снова что-то на ней высматривавший и заставивший выпить парочку пилюль, — ополоснуться, переодеться, только осторожно. Желательно, с помощью. Мама требовательно уставилась на Звех. Звукоизоляция в этих покоях была что надо, подслушать невозможно. — Я, — Звех отвела глаза и приобняла напомнивший о себе бурканьем живот, — я побежала за к-киедэ. Испугалась, что всё начало кружиться... — покосилась на врача, напряжённо глядевшего на неё, — всё выглядело так страшно, что я потеряла сознание... И Кочевряжик меня отнёс... вот. — Звех... — севшая рядышком мама прикрыла руками лицо. — Ну как же так... они ж голову морочат, ты что. Нельзя ходить за киедэ... Краем зрения Звех проводила выходящего прочь врача. — Говорят, они могут и в другой мир увести, — осенила себя благословением Таммы нянюшка, — ой, что делается-то... Звех не знала уже, куда деть себя от стыда. — Ми-илая, ну как же так... — совсем расстроилась няня. — Я больше никуда не выйду одна, честно, — ещё немного, и Звех волком завоет да в лес сбежит. Ой, нет, никаких лесов. Утихший желудок вновь приподнялся к горлу. Нет, нет! Продышавшись и немножко отдохнув, Звех кое-как искупалась, конечно, с помощью мамы. Няню попросила уйти, не хотелось больше никого видеть. Поглядела бездумно на белую пену, набившуюся над водой до самых бортов глубокой ванны и пускающую ввысь пузыри, позволила вытереть себя, так как дрожащие руки плохо слушались, просушить волосы, но ночевать решила одна. — Но как же? Лучше я с тобой побуду, — увещевала мама, — или Муика останется... — Мне уже лучше, правда, — приложив усилия, приподняла уголок губ Звех. Видеть взволнованные, полные жалости глаза было тяжелей, чем переживать страх в одиночку. Когда Звех было плохо, она всегда стремилась забиться куда-нибудь в тёмный угол подальше от остальных. Пусть сегодня опозорилась по-полной, дальше терпеть сил не было. ...Уснуть, конечно же, не удалось. Звех металась в постели, усаживалась, снова ложилась, куталась с головой, после опять встала, ходила по спальне — у них с отцом была общая привычка нарезать круги по комнате, — и совсем не по-взрослому принялась грызть ноготь. Спокойно... Она жива, всё хорошо... Да, поступила неразумно, но усвоила урок и больше так не сделает. Зажмурилась, топнула ногой, встрепенулась, простонала через зубы и потрясла кулаком. Говорил ей дед, пока сама шишки не набьёшь, всё тебе без толку. И впрямь! ...Тише, тише, сердца, не нужно так безумно прыгать. Отец же сказал, что разберётся. Она не первая и, к сожалению, вряд ли последняя, кому довелось столкнуться с лулле. Как и с киедэ. Чёртов демонический лис! «Прекращай сопли на кулак наматывать», — вызверилась на себя Звех. Иначе никогда не переубедит отца! Задышала часто и глубоко. Демоны, демоны... словно она одна такая, с лулле столкнувшаяся. Ну, увидала... первый раз воочию увидать тяжело. Всё бывает впервые. Первый раз птицу стрелять тоже страшно было. Правда... Звех прикусила палец. Честно говоря... Каждый раз в последний момент то пальцы дрожали, то плечо вдруг сводило, то глаз скашивался, то ещё что. Звех прекрасно стреляла по деревянным мишеням, почти не отставая от покойного брата, но вот с живой добычей рука подводила. Нанести рану могла, но не убила ни разу. Звех ругнулась, запрокинула голову, побилась затылком об стену, не сильно, но достаточно, чтоб в себя прийти. Сильнее быть нужно. Не девочка маленькая. Сдунув с лица локон, подошла к зеркалу, тяжёло упёрлась ладонями о туалетный столик и уставилась в блестящую стеклянную гладь. Янтарно-жёлтые глаза светились совсем по-кошачьи. Устало опустилась на пол, положив подбородок на сложенные на столе руки и вперившись взглядом в отражение. Нет, демоница совершенно не походила на неё. Лулле была как куколка, с сияющей в золотистом небесном зареве кожей, гладенькой, без единого изъяна, с загадочной полуулыбкой на наливных губах — не искусанных, пересохших как у Звех, да и Звех не умела улыбаться вот так, как-то... как-то коварно. И типичных для Звех тёмных полукружий под глазами у демоницы она тоже не видела. Да и буйная шевелюра её, сколько масла ни лей, как ни причёсывай, никогда не ляжет столь идеальными, прям-таки зеркально блестящими волнами... Иллюзии лулле выглядят чересчур красиво... но живые люди не такие. Демоницам неведомы людские чувства, мыслят они совершенно иначе, и потому никогда не поймут, почему люди корчат лица так, а не эдак, почему зажигается и потухает взгляд, почему меняется голос. Лулле могут только запоминать поведение человека и копировать его. И на этом, ежели скрыли свой запах, они чаще и палятся. Звех выпустила воздух изо рта. Да, первый раз встретиться один на один с разумной нежитью всегда пугающе. Спасибо богам, что уберегли... Это знак, что пора взрослеть. Отцу помогать. Более серьёзно отнестись к учёбе и не терять рассудок от ерунды. Помнила ведь про киедэ, да плюнула. А оно вот как оказалось... Твердила себе, мол, сильная, храбрая, а сама-то. Глупая да слабачка! Вот и хлебнула последствий бахвальства наивного. Что ж, это последний раз, когда она позволила себе слабость. Последний! Завтра выйдет навстречу гостям при полном параде, здоровая, весёлая, яркая, будто ничего не случилось. Звех похлопала себя по щекам. Нужно лечь досыпать, чтобы проснуться свежей. Разве прабабушка сдалась бы вот так? Нет! Мьяриэль Гордая вела за собой войска! А Звех упала духом из-за какой-то вонючей нежити, неспособной даже облик её нормально скопировать! Глупого чудища, который никогда не сможет стать человеком, как бы ни мечтал! Да эта мерзость её даже не тронула! Чего ныть-то? Тьфу! В следующий раз она это чудище на куски порубит! Вот подтянет знания... теперь будет думать наперёд! И с самого утречка сходит в храм и поблагодарит богов. Обязательно. И попросит сил... Вернувшись в постель, ворочалась Звех ещё долго, но все-таки как-то смежила веки и не заметила, как сознание заволокла тьма.

***

Под подошвами мягких домашних туфелек похрустывала палая листва, полностью покоричневевшая или крапчатая, уже иссохшая, да не потерявшая до конца пламенный окрас. Звех шагала медленно, приподняв подол платья. Богатством вышивки наряд похвастать не мог, был он цвета густого как вино красное, кроя простого, но полного изящества — нежная ткань обвивала тело как ласковая вода, чуть трепетала, когда озорной ветер нырял в её складки, заигрывая с длинными лентами, и вдруг поднималась, распускалась вокруг лепестками большого цветка — а после падала, облепляя кожу, скользя по ней, словно извиняясь за шалость свою, и шуршала листьями и сухими травинками, оглаживая их и унося особенно лёгкие и мелкие из них за собой, пронося пару шагов как волна — и оставляя на новом месте. Когда закончится этот лес? Она всё идёт и идёт... Идёт и идёт... «Облака опадают птичьим пухом на землю...» Чей это голос? Никого рядом нет... «Паутину сплетает в траве луна...» ...Почему идёт снег? Покрывает лепестки золотистых цветов османтуса, обильно растущих вокруг, белою пеленой. Покрывает и ковёр из листвы и травы под ногами. Покрывает носки лёгеньких тряпичных туфель. «Разве кто-то захочет узнать, что за песню...» Звех опустилась на корточки, чтобы поднять большой алый лист, похожий на веер, прежде чем он утонул под снегом. Средь всего этого жухлого ковра он единственный горел ярким пламенем, и хотелось поднять его, он был лишним на этом мертвом листвяном ковре... «Несёт на своём оперенье...» Но пальцы наткнулись на что-то неожиданно мягкое и утонули в его влажном тепле. «Рукой неизвестной...» Звех в ужасе подняла окровавленную ладонь. «Пущенная стрела?» Под листьями серебряного абрикоса лежала птица... или птенец? Что-то маленькое... Крохотное совсем и ещё живое, трепещущее, но с разверзнутой грудной клеткой, распластанными крыльями... Просто комок окровавленной плоти с торчащими багряными перьями. Багряными ли? Словно в насмешку к окроплённой чужим теплом ладони Звех прилипло белое пёрышко, прямо как пух небесный... Это было невозможно, но Звех слышала сердцебиение птички, очень частое, ускоряющееся... «Уходи...» — сорвался доселе нежный голос. Стук всё быстрее и быстрее. «Уходи... уходи...» Поднялся ветер, взметнувший снег и листву. Сердце билось быстро-быстро, и Звех ощущала, что и её сердца ускорились. Даже в висках заболело от этого боя. «Уходи, пожалуйста...» Красный шлейф платья Звех удлинился, заструился по снегу. «Уходи... пока не стало поздно...» — Поздно для чего? — выдавила Звех, пытаясь поднять лицо, кажется, голос раздавался откуда-то сверху... да не получилось. Словно её насильно клонили к земле. Больно, больно голове... Как же больно... «...поздно». Почему ей слышится свой же голос?.. Звех в ужасе уставилась на свое платье. Тоненький шёлк, ласкающий тело как ветерок, прижался вплотную к коже, а затем стал ещё тоньше... и пополз по ней алой жидкостью, омерзительно пахнущей медью. Звех раскрыла рот, но не смогла закричать, только смотрела, как струится по рукам кровь, потоком, ранее бывшим широкими, опускавшимися почти до земли рукавами, стремится к снежному насту. И вдруг как будто где-то над головой оборвалась крепко натянутая нить. В тишине, поглотившей мир после, по глазам больно ударило белой вспышкой, а после загрохотало, точно огромный сосуд раскололся в небесах, и всё расплылось в белоснежной мгле. Звех открыла глаза, часто-часто дыша. Сразу вытаращилась на ладонь. Обнявшее пальцы чвокающее тепло всё ещё ощущалось кожей, но рука была чиста. Мерзость какая. Звех прижала ладонь к груди. Ночная рубаха прилипла к коже. Тише... это просто сон... «...поздно», — вертелось в голове. Да хватит уже! «...поздно». Звех повернулась на бок, устало уткнулась носом в подушку. Это всё лулле! Сказала уходить, и теперь мозг подкидывает кошмары. Ничего удивительного. Звех знала, что пророческих снов не бывает. Чего ей только ни снилось: чаще всего Звех бродила по гигантским лабиринтам, и они всё никак не кончались, сколько ни шагала, каждый раз она шла, пока не падала от изнеможения, колотила руками по высоким каменным стенам, таким высоким, что неба практически не виднелось, и срывала голос, но была совершенно одна... она всегда оставалась там в одиночестве. Никто никогда не приходил на помощь. Или же лабиринты сменялись глухими галереями, бесконечными комнатами, когда открываешь дверь, а за нею опять дверь, и так сотню раз, пока с ума не начнёшь сходить... Теперь вот лес бесконечный пригрезился. Вещие сны, говорите? И что ж они означают? Почему длятся годами? Бывали и более странные, но и они были просто сновидениями. Как-то раз Звех увидала себя в танце среди бушующего пламени с незнакомым мужчиной, не дающим огненным языкам броситься к её коже — огонь ластился как ласковый пес, но Звех знала, что так владеть земным пламенем невозможно. Чтоб прям, как тот незнакомец, зажечь его под водой Айлю-реки, в которую они рухнули вместе... Звех не помнила лица его, знала только, что им было, кажется, тепло вместе, в этом кольце огня прижавшимся друг к другу... пока тот всё-таки не угас, ведь пламя не может жить под водой даже во сне. Горьким тот сон был, рвущим изнутри сердца, Звех долго в себя приходила. Но даже помня его горечь, мечтала увидеть вновь, однако, увы, не получалось. Он был таким сильным, обнимал её так, что легко не вырвешься, но вырываться ей и не хотелось. Только сильнее прижаться бы, впитать больше тепла... пока не исчезло. Не бывать и тому, что привиделось чуть позднее — пугающему чёрному солнцу, горящему в бездонных тёмных небесах... Много странностей видела Звех... как и, впрочем, все люди! Вспомнила ликорисы, содрогнулась всем телом. Ох, нет! Зря только маме сказала, да дёрнул за язык кто-то, спросонья поделиться хотелось... а та сразу, мол, к свадьбе! Звех шлёпнула рукой по подушке, откинула её прочь, отпнула одеяло, неловко села в кровати, волосы взлохматила подрагивающей ладонью и зевнула. Потянулась осторожно, кривясь от нытья мышц, зажмурилась, потёрла веки, распахнула их и в этот момент спальню неожиданно озарило белым, а следом раздался гром. Так вот что её разбудило. Гроза началась, а окошко осталось распахнуто. Как она позабыла закрыть его перед сном? Вот уж и впрямь мозги набекрень. Звех грустно вздохнула. До носа долетел запах дождя. Звех пробежалась взглядом по чёрному балдахину, расшитому звездами, серебряными да золотыми. Ткань колыхалась, и чудилось, что звезды то падают вниз, то снова взлетают. Тело болело, но всё-таки стало получше. Помогло лечение. Жаль, что ослаб хоагай, Звех попыталась его разжечь, но он шевельнулся лишь, выпустил пару искр и свернулся обратно клубком в правом сердце. Сама виновата, мало того, что залезла во внутренние ресурсы, хоть и говорили, не трогай запас без серьёзной надобности, так ещё и в аномалию попала. Лулле, премерзкая тварь, видно, не просто так прикоснулась, пожрала последние силы, то-то Звех почуяла тогда неприятную волну, облившую, казалось, все её органы. Чтоб в аду гореть всем этим лулле! Еле как отодрав себя с кровати, Звех прошлёпала до окна, ухватила трепетавшую на нём занавесь и потянула вбок. Выглянула наружу и чуть не отдёрнула пальцы. Ветер гнал по небу тяжёлые тучи, и в сердцевине одной вспыхнула на миг стрела Лиль. Лилась с неба вода, и капли посверкивали, пролетая сквозь кружащиеся в воздухе серебристые лезвия мерцера, то ли ещё не рассеявшегося, ибо утро совсем раннее, то ли поднятого вонзившейся где-то неподалеку в землю молнии. Стрелы слепой луны всегда к худу. Никто в здравом уме не высунется наружу в такую погоду по доброй воле, если, конечно, он не аш-таммахо, но те смертники. Хлёсткий дождь отражает струями свет молний и слепит, и, намочив кожу, не позволит зажечься хоагаю... Звех встряхнулась. Рывком закрыла окно, отсекая себя от дождя. Молния за стеклом промчалась совсем беззвучно. Звукоизоляция была хороша... стекло-то в окне не простое, тоже инфирэйское. Стены крепкие, из особого камня, уж дворец правителя Шамаарха на славу отстроен был, на века. Даже если Тамият накроет Пеленой, выдержит. Чего уж страшиться какой-то молнии. Никогда стрелам Лиль не попасть в её дом. И демониц тоже пугаться не стоит. Отец ведь сказал, что всё решит. Сколько за плечами его было битв, и с оборзевшими племенами, и с демонами, сколько раз он выезжал в Пелену вместе с аш-таммахо, столь же смелый, что и прабабушка Звех, его бабушка, никто другой из правителей не рисковал нырнуть в Прореху, что крылась за пустошью, раскинувшейся за южными холмами... Сердца Звех словно мехом мягким окутало. Отец всегда защитит. Дочери Храбросердечного Йеля нечего бояться.

***

Звех наморщила нос. Прохладные румяные кругляши, покрытые прозрачными как слезинки капельками, возлежали на фарфоровом блюде и едва не лопались от переполнившего их сока, и запах у них был такой, что словно сок вместо воздуха в рот и нос лился. Благо, из окна тянуло землёю после дождя и мокротравьем, сбавляя приторность и делая её терпимой. Под рёбра будто котёнка запихали, и он тихо урчал без остановок, хорошо, что стыдиться некого. Звех только что выпила лекарство, должно полегчать, может, получится хоть лепёшкой перекусить. Мама охотно приняла её просьбу сходить чуть попозже в храм, а после, как услышала Звех, отец ждал их в Павильоне Медовых Облаков в большом саду Гнезда на обед. Они нередко сидели там, ибо вид открывался шикарный, стоял тот у пруда с золотыми рыбками и белыми лотосами, а по осени там цвел душистый османтус, и водяная свежесть приятно смешивалась с его ароматом, делая его нежнее. Что ж... Звех должна выдержать. Тяжело будет, но сегодня ей и правда намного лучше. Рука бездумно оглаживала зубья расчёски. Бабушка по матери говорила, что персик как солнышко, потому что такой же круглый и сладкий, как его свет. Вот только мама персики, сколько Звех её знала, терпеть не могла. Так почему же теперь жуёт? — Мама, — выпалила Звех, — что ты делаешь? — А? То ли осознав, то ли перепугавшись её волнения, мама едва не выронила надкушенный плод. Поймала и словно смутившись положила обратно на блюдце, принесённое нянюшкой на туалетный столик. — Ты никогда их не ела! — изумилась Звех. Больше того, всегда кривилась, когда видела. — И правда... — мама неловко улыбнулась. — Вот знаешь... захотелось вдруг... — Мам?! — от осенившей внезапно мысли Звех обмерла. — Мама, ты же не?.. Ты что, беременна? А вдруг? Нянюшка говорила, что, когда у женщин меняются вкусовые пристрастия, это может быть... может быть... Вот только отец бесплоден. Неужто болезнь прошла?.. — Как это возможно! — мама врезалась локтем в тарелку и тихо зашипела, потирая его. — Золотце, ты же знаешь, что способов излечиться нет. Щёки Звех обдало жаром. — Прости. Глупо себя повела, и правда. — Я просто решила — пора меняться! — торопливо выдала мама, встряхивая рукой. — Меняться? — брови Звех поползли ввысь. Ну да, мама вечно хотела начать новую жизнь со следующей недели, следующего месяца, следующего года, да всё оттягивала, оттягивала. Но сие обычно касалось занятий музыкой — мама никак не могла заставить себя сыграть на отброшенной давно пипе, — или лёгких упражнений для красоты тела по утрам... Фрукты-то тут при чем? — И начать с персиков? — скептицизм прикрыть не удалось. — Хотя бы с них, — повела плечом мама и моргнула. — А что? — Мам, что-то случилось? — ощущение, что ей зубы заговаривают. — И ты ещё спрашиваешь! — всплеснула руками та. — Твоё вчерашнее... — Мам... — чёрт, неужели она так испугалась? Звех и так вина изнутри пожирала, теперь ещё гаже стало. — Я больше не буду, правда. Ну, дура я. Признаю. Но я не хотела тебя напугать, случайно вышло... — Звех... — Честно. — Не называй себя дурой, — возмутилась мама, присаживаясь рядом и отбирая у нее расчёску, — ты у меня самая умная девочка. И самая красивая, — и принялась воевать с её колтунами. «Красивая маленькая сестричка...» «Такая невинная... хрупкая...» Звех вздрогнула, и мама тут же ойкнула, перестав орудовать расчёской: — Больно? Прости, я случайно... — Мама, ну что ты, — неловко посмеялась Звех, радуясь, что мама не видит её лица. — Как мне может быть больно? — Я буду осторожнее, цветочек... Больно. Хоть Звех и была уже взрослая, но до сих пор любила, когда мама помогала ей с волосами. Нечасто, конечно, это происходило сейчас, обычно няня что-то сложное и красивое заплетала — правда, теперь пореже, руки-то уже не так ловки были, — или служанки, а мама торжественные причёски не научилась делать, только косы плела. Почему-то от этого всегда теплело на душе. Может быть, у нянюшки косы красивше были, но няня, хоть и любимая всеми сердцами, — не мама, у мамы всё по-иному, даже если она стесняется своей «косорукости». Вот только сейчас внутри словно тучи сгустились, набились в живот и теперь терзали желудок, кололи его морозом. «Ты сама виновата». Звех взрослая... в её возрасте многим уже подбирают мужей. Даже если отец признает её наследницей, участи этой не избежать. Конечно, она не станет наложницей и не бывать ей второй или третьей женой, спасибо происхождению. Звех войдет в мужний дом только главной супругой. А точнее, это ему входить в её дом придется, ведь Звех будущая амиль, и в таком случае она останется первой и единственной супругой. Звех — будущая правительница, так или иначе... ей не грозит терпеть гарем мужа. Иных путей у отца нет. Но он всё равно подберёт кого-то для выгодного брака, намёков дал ей уже сполна. Звех горестно хмыкнула. А так хотелось любви. Она готова была ждать долго-долго, пока не встретит судьбу. Звех желала встретить того, кто поймет её тягу к скорости, чтоб из-под копыт коня летела земля, чтоб оглушал ветер, бил косами по взмокшей спине, выжимал влагу из глаз, чтобы мир вокруг смазывался в цветные ленты. Кто не осудит её плавание в Айлю-реке, пусть и твердят, что воды её опасны — да где же? Опасны они только для неподготовленного, Звех всегда выбирала спокойные участки... Кто разделит с ней страсть к огненным танцам. Да, Звех не умела плясать с пламенем, эту науку ей отец изучать не позволил, однако это пока! Выучит! Хотя бы чуть-чуть. Ну, и смотреть-то никто не мешает! Ильянь вот ахает, лицо отворачивает, когда видит те трюки, страшно ей... потому что однажды, когда Звех ещё была совсем юной, артист, объявивший гордо, что умеет как Санхайе сплетать воедино два пламени, не справился и поджёг себя. Что с ним стало, Звех не знала, но крики его снились ей долго. Родители сильно ругались тогда, за то, что её взяли на такие выступления поглядеть. Опасны те танцы, но как же завораживают. Позже Звех насмотрелась на нормальных, умелых танцоров, и как же восхищалась... как же хотелось тоже взять в руки шест или веер, или кнут, окружить себя диким пламенем огня земного, в отличие от хоа, что был послушен ей с малых лет, и видеть на лицах людей восхищение. Женщины не танцуют с земным пламенем, только мужчины. Хотя, казалось бы, в чём же разница?.. Хотелось встретить того, разделит с ней ненависть к стереотипам... Кто примет её сумасбродность. Позволит ей быть собой, какая она есть, вот такой мечтательной, слишком много желающей, дикой... Непокорной, как говорил дед. Не встретился ещё тот мужчина, что заставит её покориться! И вряд ли встретится. Нет. Никогда! Какая такая покорность? Нет, они будут равны во всём. Или нет. Пусть покорится он! Звех сощурилась. Вот это другое дело. Она не абы кто, а наследница правителя Шамаарха. Да за один её взгляд... Это ей должны покоряться! — Я самая сильная, — так и ответила она маме. Правда, вышло как-то чересчур пафосно, та даже локон её из ладони выпустила. И ладно. Нужно стать таковой, чтоб защитить свой народ. В том числе маму. Мама вздохнула и оттянула на себя её прядь. — Ну... иногда немножечко дура. — Ма-а-ама...

***

— Нежнее, нежнее, — ворковала над ухом няня, пока служанка подбирала заколки. — В розовинку, как цветы персика. Вон ту, с круглым камнем сверху. Погоди-погоди, нет, эту возьми, глянь, она в росе словно, какие капелюшки-то, ба-а! — Может, без заколок? — задумчиво предложила мама. — Розу из сада возьмём, белую. Только проверь, чтоб шипы убрали! — А и правда, так будет лучше, — закивала няня. — Мудрая вы, госпожа, глаз намётан... Одной розой, конечно, дело не завершилось. Однако, воткнув в пышную причёску несколько штук, мама передумала. — Нет... слишком бледненькая ты сегодня, — погладила она Звех по щеке, — не пойдёт тебе. Жаль, азалии не цветут. Лепестки упали в блюдце с водой и потеряли цвет, почти слившись с нею. Звех бездумно макнула палец и достала один, попрозрачневший, прилипший к выкрашенному в абрикосовый цвет ногтю лепесток. Тц, а с ногтя-то краска слезла. Звех искоса глянула на мать и неловко убрала руку в складки домашнего платья. Не хотелось оправдываться за вернувшуюся дурацкую привычку, лучше сама попозже по-тихому подправит. — Какое красивое платье, — привлекла внимание к себе няня, — какие кружева, ох, хороша будете, юная госпожа. Что ж оно унылое-то такое, блёклое, фу. — А может, красное? — распахнулись пересохшие губы Звех. Няня с мамой переглянулись. — А и правда, так даже лучше будет! — няня взмахнула руками. — А в волосы азалию возьмём, коли настоящая не цветёт, будет из золота. — Это уже не невинно, а роскошно... — неуверенно сказала мама. — Ну так, — няня быстро замигала глазами, — пускай роскошно будет! Зачем красоту прятать! Пусть сразу видят, чья дочь! Мама бросила взгляд на Звех. Звех схватила алую помаду. — Хочу ярче! Да! Она не хочет выглядеть невинно! Роскошно — какое замечательное слово! Красный, красный, больше красного. Да! Как посмели дурацкие демоницы позариться на её любимейший цвет! Цвет солнца, цвет страсти и цвет любви. Цвет всевидящего ока Таммы. Цвет высшего уровня силы. Никаким чудищам этого не отнять! Она будет выглядеть роскошно. Звех уставилась в зеркало, аж глаза заболели от напряжения. Да, вот так хорошо! — Правильно, — цыкнула няня. — Сразу узрит... — Кто узрит? — не поняла Звех, наконец моргнув, промокнув губы и принявшись рассматривать отпечаток на салфетке. — Как кто? Папенька ваш, — бодро откликнулась та и засуетилась: — Так, ещё чуть-чуть золотого на веки, и скулы подчеркнём... и румян добавим. Где румяна? Во-от, другое дело, уже не такая болезненная. Чего она там тараторит? Звех насупилась. Опять намёк, что Звех ведёт себя неправильно и отец видит её в пышных нарядах не столь часто, как бы ему хотелось? Какая разница, что подумают другие! Звех хочет выглядеть шикарно для самой себя. — Точно хорошо себя чувствуешь? — обеспокоилась мама. — Прекрасно всё, — Звех начала раздражаться. — Мама! Няня! Хватит волноваться. С ней всё нормально! — Вот он, решительный блеск в глазах! — похвалила нянюшка, захлопывая шкатулку с косметикой. — Няня, что с тобой? — Звех удивилась. Обычно та хвалит скромность и милоту. — А я поняла, что пора меняться! Да что с ними всеми?!

***

Звех шла за матерью, придерживая подол платья, чтоб не испачкать в грязи и вслушиваясь в щебетание пташек где-то высоко в кронах. Сегодня Звех осмелилась надеть туфли на каблуке повыше обыкновенного, потому ступала чуть неуверенно, с непривычки. Как бы не запнуться... и травинка какая-то прям к каблуку прилипла, мешается. Звех остановилась, поскребла подошвой по торчащему из земли камню, чтобы не нагибаться, ибо в наряде было жуть как неудобно подобное делать, удовлетворённо стукнула каблуком и распрямилась. И только тогда заметила, что шаги мамы-то тоже стихли, и стояла она, как вкопанная, глядя куда-то вперёд, казалось, про Звех совсем позабыв. Выглянув из-за маминого плеча, Звех всё-таки запуталась в складках платья и едва не упала. Ч-чёрт, перемудрила с показухой, говорила няня, выбери привычную обувь, но как же, Звех ведь всего побольше и сразу надо. Навстречу по узкой дорожке меж алых клёнов степенно вышагивала Снежная Магнолия. Светлые завитки волос ниспадали на белый лоб, спускались ниже, почти укрывая зрачки. Белый шлейф платья несли две служанки. То была госпожа Иринь, вторая жена отца. Женщина из знатного рода, выше даже, чем матушкин, в молодости разбившая сердца несчётному количеству мужчин. Известная всему Шамаарху гордо поднятой головой и прищуренным стальным взглядом. Красавица с едкой улыбкой, отравлявшая матушке жизнь на протяжении долгих лет. Супруга, которой отец позволял почти любые вольности, ведь она родила наследника. Долгие годы мама жила в её тени, беспрекословно слушая каждое повеление. Несмотря на то, что главная на ту пору жена отца, Раньяш Огненный Пион, много лет проживала в дальней части дворца под надзором врачей, потеряв разум вскоре после того, как самого старшего брата, её единственное дитя, отдали в Дом Теней, но то была древняя традиция, которую не имел права нарушить даже отец, — Храбросердечный Йель не лишил её титула, и Иринь так и оставалась второй женой. Тем не менее, все таммахо понимали, что на самом деле правительница Шамаарха — Снежная Магнолия. Она тоже потеряла ребёнка, точнее, даже двух, во время мора погибли две её маленькие дочки — но не сломалась. Посвятила всю себя воспитанию наследника и помощи супругу. Звех знала, что отец часто прислушивался к советам Иринь, хотя к остальным женщинам относился снисходительно. Но год назад её силы иссякли. Гибель Амрайша стала для неё тяжёлым ударом. Проводив его в последний путь, Иринь с кулаками накинулась на маму Звех, истошно крича, что это её вина — якобы, она всегда желала потеснить соперницу, и мешал лишь наследник, ведь матушка-то сына не смогла родить, не то что златоглазого, а вообще никакого, только никчёмную дочь... Её сразу же оттащили, не дали ударить. Через несколько дней Иринь утихла, лично присутствовала на допросах и казни всех, кто был причастным к смерти Амрайша, и сквозь зубы принесла извинения матери Звех, но металл в её глазах потемнел. Звех было известно, что Иринь каждое утро молится Тамме о правосудии, о том, чтобы шакуэ смело с лица земли, о том, чтоб они захлебнулись кровью... Звех подслушала однажды её молитву, и от страшных слов, полных глубокой ненависти, по коже её промчались мурашки. Звех испытывала к Иринь очень сложные чувства. Когда-то давно, когда крохой была, даже восхищалась чуть-чуть: такая смелая! Такая величественная! Не как тихоня-мама, с тенью готовая слиться, настолько своё мнение высказать пред людьми ей боязно. Когда подросла и увидела, как дрожат мамины плечи в присутствии Снежной Магнолии, возненавидела её за матушкину боль. Услышав о том, что та потеряла двух дочек, испытала жалость, но простить унижения матери не могла, скалилась, бросалась наперерез, как собака, защищая хрупкую Золотую Хризантему, не способную вымолвить ни словечка в свою защиту. Отстаивала права матери перед отцом, от которого та обиды свои утаивала, и облегчённо вздыхала, когда тот, хмурясь, отводил вторую жену в кабинет для серьёзного разговора. Даже злорадствовала, видя покрасневшие и опухшие глаза Иринь, хотя мама просила, заламывая руки, не вмешиваться, но как же тут не вмешаться... Но когда Амрайш затащил шестнадцатилетнюю Звех в пристройку, притиснул грубо к стене, поднимая юбки, и лишь каким-то чудом не успел совершить задуманное грязное дело, заслышав приближение голосов, — Звех никому не смогла об этом сказать. Плакала, глядя на почерневшие от его хватки запястья, на синяки, оставшиеся на бёдрах, на порванный подол любимого нежно-розового платья, расшитого птицами, захлёбывалась, скулила, утыкаясь носом в колени и слушая мольбы матери никогда и ни за что не говорить об этом отцу... Потому что у отца больше нет наследников. Потому что Амрайш был вусмерть пьян и спутал её с одной из своих девок. Потому что брат точно никогда б не позволил себе таких мыслей в сторону Звех, ведь на людях он всегда ласково улыбался младшей сестрёнке, поддерживал её, хвалил, покупал подарки, обещал убить всех, кто причинит ей боль... Потому что он никогда б не простил себе такое, как твердила мать, и Звех бы разрушила его и без того тяжелую жизнь наследника, на чьих плечах будущее Шамаарха. Потому что... ничего непоправимого не случилось, правда? И этого никогда не повторится... — Мам... — Звех казалось, что из неё вытащили все органы, настолько внутри стало пусто. Много было этих «потому что»... слишком много, чтобы Звех могла им противостоять. Мама права, у Тимаархов остался всего лишь один наследник. Всего один златоглазый сын. Каким бы он ни был, от него зависело будущее, и не только шамаарханцев... Звех знала, что тот не был пьян. И что забота та напускная. Амрайш любил причинять ей боль. Зажимал в углах, не давая прохода, глумился над ней и над её матерью. — Ты сама виновата, — помнила горячий шёпот в ухо, — такая невинная... наивная... хрупкая... Ты ведь понимаешь, что ни один мужчина, завидев тебя, не сможет сдержаться и не захотеть завладеть тобой... Звех ненавидела его до клокотания в сердцах. Но никому ничего не сказала, пережила, глядя на плачущую мать. С того дня Звех всегда носила с собою кинжал — в отличие от любимого меча, его легко было припрятать в одеждах, — и спустя несколько месяцев приставила его к горлу брата, вновь распустившего руки. Звех понимала, что Амрайш обозлился больше, и каждый раз, выходя из покоев, еле заставляла себя шагать навстречу на подгибающихся ногах, глядя на него, стоявшего рядом с отцом и пересмеивающемуся с ним и свитой. Помнила, что брат, получив лёгкую царапину, перепугался, да только после затаил ярость, ощущала всей кожей преследующий её взгляд. Жалась к стенам, по своей воле надела мягкие туфельки, которые презирала с детства, чтоб поступь её была не так слышна, боялась ходить по дворцу без матери, потому что служанки, конечно же, совершенно не понимали её страха, строили Амрайшу глазки и охотно оставляли их наедине по его просьбе: как же, молодой господин так обожает свою сестричку... всё чаще стремилась сбежать из Гнезда, к дедушке, к старшей подружке Кийор, пока ту не отдали второй женой важному человеку из сухиро и увезли далеко... в леса с Кочеврягой, где могла выплеснуть ярость, к Айлю, чьи воды заглушали её боль, забирая в соль свою её слёзы. Звех знала, что, когда брат освободится от важных дел — отец в последнее время довольно серьёзно взялся за его обучение, намереваясь забрать с собой на вылазку к Пелене, — то снова предпримет попытку, и тогда ей будет очень, очень плохо. Потому усиленно налегала на боевые навыки, с детства, конечно, с оружием обращаться училась, от брата отставать не хотела, но до той поры всё это было лёгким соперничеством, всё же теплилось во Звех уважение к старшему брату, каким бы он ни был, и понимание, что вот он, любимец отца, будущий амай... Теплилось, да только потухло. «Если б я рассказала отцу, он бы меня защитил?» — эта мысль грызла душу Звех всякий раз, когда она глядела на отца. Он бы поверил? Но Звех так и не сумела признаться. Когда Амрайш умер и весь дворец был в трауре, даже матушка скорбела — ведь отцу было больно, — Звех только молча обняла её, чувствуя, как что-то стянуло под рёбрами. — Доченька, — сжимал её почти до хруста в костях отец, — не бойся ничего... Мы расквитаемся с ними. Ты в безопасности. Я всегда защищу тебя... «Отец меня всегда защитит», — поняла Звех, глядя, как по непоколебимому никакими жизненными бурями лицу отца текут слезы. Если б она рассказала, он бы точно её защитил. Но Звех больше не будет об этом думать. Всё это в прошлом. Брата больше нет... А Звех не хочет причинять отцу больше боли. Каким бы ни был Амрайш, Звех не желала ему смерти. Просто осознала, что нужно стать сильнее, чтобы всегда дать отпор. Чтобы не позволять больше такому повториться. Звех решила, что то жизненный урок. И всегда носила с собой оружие. И не доверяла парням. Никому, только отцу. Потому что отец единственный, кому можно довериться. Даже если что-то приходится скрывать в глубине себя... Потому что для отца она любимая дочь. Но будет ли защищать её другой мужчина? Тот, кого найдёт ей отец? Звех не знала, что чувствует к Снежной Магнолии. Слишком сложно... Однако, определённо, видеть её не хотелось. Сейчас Иринь пройдёт мимо, нарочито задев мать рукавом или вовсе столкнув с пути, и скажет очередную гадость... Однако неожиданно для замершей в тревожном ожидании Звех та лишь кивнула и прошла мимо, ничего не промолвив. Служанки в серых платьях покосились на Звех и о чём-то зашушукались, но распознать, что обсуждалось, не вышло, слишком уж тихо. Звех растерянно оглянулась на мать. — Звех? — голос той дрогнул. — Пойдём. Вперив взгляд в спину матери, обтянутую золотистыми шелками, Звех обхватила себя за плечи. Почему-то стало так холодно. Амрайша нет уже год. Её боль и обида из яростного огня, бессильно бьющегося внутри, превратились в тихо тлеющие уголья, и Звех даже не знала, к кому эти эмоции были обращены или к чему. Просто... просто болезненный комок в животе где-то ворочался, и никак не вытаскивался. Брата ей было жаль. Умереть столь глупым образом, будучи гордым Тимаархом, от руки проститутки в дешёвом борделе, быть найденным не на поле боя, как подобает умирать потомкам их великого рода, в доспехах, с оружием в руке, а голым, валявшимся на полу в нелепой позе, в собственных испражнениях... Шлюха траванула его и смылась, да оставила, правда, улики, по коим её и вычислили довольно быстро. Каждый раз, когда Звех вспоминала Амрайша, она больше не ощущала ненависти. Только... только вот этот ком. За отца больно очень. Слишком тяжко он перенёс гибель брата. Жаль было и мать Амрайша. Трёх детей потерять... а потом наблюдать, как желанный на протяжении двух десятков лет титул уходит к сопернице. Звех не знала, почему отец принял такое решение. Обсуждать как-то страшно было. У всего были границы, и пусть он любил свою дочь, некоторые моменты она обсуждать не осмелилась бы... А горькую память об Амрайше она похоронила в глубине себя, чтобы не делать муки отца ещё хуже. Звех вцепилась пальцами в ткань платья. Ярко-красное, расшитое золотом, краше, чем вчерашнее. В уме всплыли мясистые алые лепестки... Почему демоница оставила её в живых? Была ли она из другого гнезда, не зная о том, что сделали с её сородичами люди, или же имелась иная причина? Звех даже не подумала вчера, что после расправы отца над лулле те и женщин вряд ли помилуют... Позабыла. Почему же чудовище отпустило Звех?.. Отчего-то в голову прокралась другая мысль, от которой Звех едва не запнулась. «Если б я знала, что мужчина, пленённый лулле, такой же, как Амрайш, было бы мне его жаль?» От этого вопроса комок заворочался так, что дыхание перехватило. Звех прижала руку к желудку. Нельзя вспоминать о лулле, нельзя... Как ответить на этот вопрос, Звех не знала. Вообще ни о чём думать уже не желала. Хотелось просто идти вперёд... только вперёд... ей нужно в храм, очень нужно в храм... Когда из-за деревьев блеснула его крыша, Звех уже почти пришла в себя. Даже успела залюбоваться цветением ликорисов и обсудила с мамой какую-то мелочь... посмеялась немножко, хоть и натянуто. После дождя позолоченная черепица блестела особенно ярко, на фоне тёмных небес словно горела, и небо казалось дымом наполненным от сего огня. По нему всё ещё блуждали тучи... ни одной звёздочки, хотя уже близится к полудню. На высоких вратах из чёрного дерева восседали три священные птицы: по центру, конечно, кукушка с чёрно-белым опереньем да алыми языками пламени на крылах и хвосте, символ Таммы, рядом чёрный как сажа ворон, птица богини Тис, и белый ястреб, будто принёсший на перьях своих снег, символ бога путей Рэймеса. Вместе с Рэймесом и Таммой предок Звех призвал трёх священных птиц, помогших вернуть на небеса солнце. Звех слышала, что у ритиарэйцев было своё толкование: белая птица у них сова, а вовсе не ястреб, символ жены их главного божества; чёрная, конечно, принадлежала богине смерти, но почему-то статуи её в храмах там не ставили. А заместо кукушки алый файс, певчая птица, рождённая, по легенде, из первой упавшей на землю искры земного пламени — того, что принесла на крылах своих кукушка... Возле входа обильно росли клёны, роняя похожие на хвосты киедэ листья, и серебряные абрикосы, устилающие их поверх золотистыми веерами. Старый служка не спеша сметал их в кучу, задевая рукавами припыленных серых одежд. Ветер боролся с ним, кружил листву вокруг, вздымал седые волосы и одеяния. Конечно, всюду качали когтистыми соцветиями огненные ликорисы, символы любви... Изящные фонари омывали янтарным светом большие белые статуи внутри храма. Конечно, на самом почётном месте, по центру круга, поставили изваяние Разжигателя Солнца Таммы. Во лбу его ярко сиял рубин, точно маленький осколок солнца. Совсем как тот Осколок, что Тамма оставил на земле людям, дабы те могли обратиться к богам, и боги услышали их. Бросив взгляд на мать, Звех опустилась на колени перед статуей и низко-низко поклонилась. Когда подняла голову, то почудилось, что багровый камушек заиграл пламенем ярче, или то свет просто так упал? Ритиарэйцы кланялись Сэту, разжегшему новое солнце после долгих лет мглы, что зиждилось на вере людей и осыпалось наземь меньше, чем через дюжину лет — ибо вера в Сэта пропала. Началась страшная война, выступил против Сэта его же ученик Валх, чей разум оплёл сладкой речью Дьявол, погасло несущее жизнь светило, и мир снова потонул в слепящем убийственном мерцере. Тамма своими руками собрал осколки павшего солнца, зная, что может лишиться жизни, и сумел зажечь его. Не понравилось сие Сэту, ведь где это видано, чтобы верный воин превзошёл своего господина. Однако сделать ничего не сумел, так как Тамма снова спас человечество, выйдя против Зеркального Змея, второго Дьявола, что помнил народ людской. И когда Тамма, победив, был отравлен кровью Змея, Сэт отвернул свой лик и бросил его одного с тяжёлыми ранами. От проклятья раненый сошёл с ума, чем Сэт и воспользовался, повергнув его и изгнав последователей... Разжигатель Тамма... Бог справедливости, бог солнца, принёсший людям земной ярко-рыжий огонь, видимый всем, и благословлённым, и нечестивцам, и изгоям, и сумасшедшим... Ритиарэйцы прозвали Тамму богом разврата и мести — только мести, а не правосудия, — позабыв об истинной сути. Звех поджала губы. Глупцы не знали, что поклоняются трусу. Их сила исходит из жертвы Таммы. Не будь великого божества, и мир бы просто погиб... Одни лишь хитрые лисы Санхайе молились и Сэту, и Тамме. Даром что и правда на лис похожи, глазами лукавыми и острыми чертами лица. Звех никогда не встречала людей рода Санхайе, но наслышалась о них вдоволь. Мар, коим владели Санхайе, звался Инфирэ, был он самым маленьким, ещё и единственным выбившимся «лепестком», как обсуждалось кругом. Звех хорошо карты знала. Ритиарэ походила на половинку цветка, от сердевинки-столицы росли восемь лепестков. Девятый выбился, упал вниз, к югу, почти вплотную к Прорехе, стал «подвешенным» краем. А точнее, изгнали туда Санхайе, думая, что земли плохие, аномальные. Как и по ещё одному мару, Хэдьяру, по ним змеёю ползла Айлю, в Ритиарэ названной проклятой рекой, и уж так повезло Инфирэ, что закрутился в их владениях огромный аномальный узел. Никто не знал, в чём причина, и считалось, что доля Санхайе не намного лучше, чем таммахо: остались при свете солнца, внутри Стен, но свет тот доходил до них еле-еле, а земля была даже хуже, чем в Шамаархе. Если Шамаарх отстроился на самом спокойном местечке, после долгих блужданий и исследований земель, то Санхайе выбора не дали, стройтесь, мол, там, куда согнали, или идите за Стены вслед за изгнанниками. Санхайе Ритиарэ покидать не желали, извернулись и вычленили в проклятых землях преимущества, словно в насмешку, став самым процветающим маром своей страны — естественно, после столицы, однако, в некоторых вещах её посрамляя. Самым необычайным из всех, по рассказам очевидцев... И если уж даже таммахо их владения поражали, что говорить о ритиарэйцах. Звех вздохнула. Ладно, можно и без столицы. Хоть просто за Стены пройти, Инфирэ увидать... Справа от Таммы встал Рэймес, словно в путь готовый вот-вот ринуться, казалось, на нём даже плащ трепетал, — бог путей, бог судьбы, странников, артистов и писателей, а также покровитель брака. Оба бога скрывали лица. По легендам, маску свою Рэймес сделал из чешуи Зеркального Змея, и каждая чешуйка отражала истинную суть смотрящего. В храме она была собрана из кучи кусочков зеркал, как мозаика, и плащ сшит из сотни лоскутков.  Тамма же, как молвили летописцы, носил маску из осколков древнего солнца, самого первого, сиявшего в эпоху старых богов. Часть обуглилась до черноты и породила дыры в реальности, откуда пришли первые демоны, и такой осколок стал правой половиной. Вторая же половина была цвета белого, из осколка, переродившегося мерцером. А во лбу горела частичка нового солнца. Одну руку Тамма прятал на груди под плащом. Некоторые полагали, что с этим жестом Разжигатель Солнца приносил клятву своей возлюбленной. Мол, прижав руку к груди, Тамма упал на колени и намеревался вырвать оба сердца своих, отдав их богине Тис... Изваяние невесты Таммы, богини смерти, застыло за его плечом. Выглядела Тис юной девой. В распущенных волосах лежал венок из сон-травы, платье струилось по телу, обвивая тоненький стан, ниспадая до босых ног... Только чёрное зеркало вместо лица разбивало прекрасный облик. Одни молвили, что Тис была нереально прекрасна, другие же — что безумно страшна. Мнения, откуда взялась богиня смерти, расходились: кто-то предполагал, что из крови Первого Дьявола — Кровавой Иглы, иные считали, что она родилась из осколков первого солнца. Только вот человеческой плоти она не имела, духом была бесплотным и прийти могла лишь с мерцером. Помогать людям напрямую у неё не было силы, увы, но после гибели богиня не позволяла душе рассеяться и напитать собой ядоносную мглу, а уводила с собой в безопасное место, показывая дорогу в рай, и плакала по каждой. Из слёз богини пророс на земле тиссэйнэ, кристалл, что способен убивать демонов. Мифический кристалл, которого никто из ныне живущих не видел. Тамма стал единственным, кто услышал плач Тис в Пелене, не побоялся пойти ей навстречу, именно потому и сумел собрать солнце вновь. Улыбнулась Тис, и родился из её улыбки хуньятар, нежный, как птичьи пёрышки, указуя, где рассыпаны осколки. Но Тамма не сумел собрать солнце до конца. Когда душа его была свергнута в ад, богиня Тис плакала настолько сильно, что ослепла. Больше не росли тиссэйнэ, защищающие людей от демонов. Погасла улыбка Тис, предназначенная только Тамме. Колоски, из которых та плела венки, окрасились кровью его и обуглились, принесли полные яда семена. Тис всё так же помогала людям, но только не было у неё больше ни слез, ни улыбки. Впрочем... Облик её знал только Тамма. Говорят, что до встречи с нею Бог-Разжигатель был странником, блуждал он средь множества прекрасных цветов, но не останавливался ни у какого из них подолгу, однако как встретил её, не желал смотреть больше ни на один. Следовал за нею, как тень, хоть шамаарханцы и ставили его впереди невесты — разрезающим мглу во имя её и несущим людям её слова. Аш-таммахо, насколько слышала Звех, храм свой иначе отстроили: Разжигатель Солнца стоял позади Тис, укрывая её руками и крыльями. Богиня смерти была единственной бескрылой среди всех богов, и Тамма, её жених и последователь, подарил ей свои... Рэймес же пришёл к народу изгнанников после свержения Таммы. Он желал отречься от божественности и отказался уходить в рай, ибо на земле ждала его жена. Смертная, да к тому же лишённая благословения, ибо была из тех, кто пошёл вслед за Дьяволом. За это Сэт и отвернулся от него. Как Рэймес мог променять небеса на грешницу? Все дороги открыты были Рэймесу, но только не в рай, как и Тамме. Говорят, мог Рэймес видеть её, да не мог сделать и шагу. За грех свой марны не попадают в обитель божью, богиня Тис уводит их в иллюзорный мир, на Хуньятарову Пустошь, или же Пустошь Греха, где те могут прийти к раскаянию и узреть дорогу на небеса. Что было, когда жена Рэймеса ушла на Пустошь, никто не знал. Ушёл ли Рэймес за ней? Тогда это ещё более тяжкий грех, после которого ему никогда не вернуться к солнцу, ибо богам нельзя вмешиваться в путь покаяния смертных. Можно лишь наблюдать. Но разве может быть грехом столь чистая и преданная любовь?.. — Владыка Тамма... пожалуйста, дай мне немножечко сил... Великий Рэймес, — взмолилась, поворачиваясь к ему, — прошу... даруй мне право самой выбирать свою судьбу... Конечно, она не видела лиц никого из безликих богов. И всё-таки почему-то внутри потеплело внезапно. — Милостивая Тис, — шепнула Звех, оглянувшись, не рядом ли мать, не заслышит ли такие глупые слова, затем глянула и на другие статуи, — великий Тамма, всевидящий Рэймес... пожалуйста... помогите мне найти любовь... Даже если она обернётся горечью, как аромат хуньятара по осени, даже если окажется иллюзией, как порождение семян его, Звех хотела бы узнать её. Увидеть в глазах мужчины чувства, предназначенные лишь ей. Не как у других мужчин, имевших по несколько жен да куче наложниц... Только ей. Даже если она сгорит так же быстро, как сон-трава, будучи нежной и светлой, загорается на миг летом и тут же сгорает... Звех хотела бы хотя бы узнать, что такое — любовь, которая, кажется, бывает лишь у богов...

***

Мама попросила её подождать, сама же отправилась в усыпальницу. Посмотрев на бледное лицо Звех, она решила, что дочери можно обойтись и без похода туда. И что же ей там понадобилось? Вода, брызжущая в фонтане, блестела, точно жидкое золото. Звех погрузила пальцы, играя с потоками, зачерпнула её ладонью. На коже та стала прозрачной, совсем обычной... Сейчас мама выйдет и вместе пойдут к отцу... По небу, прочистившемуся от туч, плавали жёлтые волны. После дождя их больше, чем обыкновенно, и струятся они меж звёзд, перекрывая зеленцу и бирюзу. Первые часы после гроз небо ярко пылает золотом, но затем оно растворяется во тьме небес... Где-то там в вышине и правда есть рай? Как видят людское небо боги и предки? Может быть, как отражающую сияние реку? А как выглядят их небеса? Если звёзды — это личные маленькие солнца, подаренные праведным душам, значит ли это, что небо над головами богов беззвёздное?.. В одном племени уверяли, что рая и ада вовсе не существует, мол, есть только один мир, в котором все возрождаются, и потому Рэймес точно ходит по земле, ждёт, когда вернётся его возлюбленная. Оттуда же пошла и другая идея: якобы, Тамма тоже может возродиться, ибо Сэт вовсе не низверг его в ад, а лишил божественности, и Тамма бродил по миру в человеческой шкуре, забыв о себе. — Вот это уже ритиарэйцы придумали, — брезгливо отвечал отец, — боятся признать, что Сэт мог настолько жестоко обойтись со своим воином. Но некоторые кочевые племена тоже верили в перерождение Таммы... например шакуэ. — Они не желают признавать власть нашего рода, — покачал головой родитель, — но только Тимаарх может отыскать путь к Шералхи-арзэй. В писаниях говорилось, что однажды родится человек, что отыщет в Пелене, пройдя страшные испытания, проклятое дьяволово оружие, откроет им путь к заточению Таммы и разобьёт оковы его. И человек тот должен быть носителем самой чистой слепой крови. То есть, принадлежать к роду Тимаархов. Посему одного златоглазого сына всегда отдавали в секту аш-таммахо, как правило, рождённого первым. Звех помнила, как сидела долго, думала о самом первом брате. Он родился раньше Амрайша на полгода... Ушёл ли уже в Пелену? Звех совершенно ничего не знала о нем, даже на имя его наложили табу. Только молилась порою за его удачу, желала выжить... Избранного забирали в особый храм на их землях — Колыбель, где его растили в роскоши жрицы Тис и дийефолхе, исполняя все желания, за исключением одного: он не мог общаться с простыми смертными, чтоб не ведать греха и порока. С малых лет его готовили к миссии, и благодаря этому в Пелене он мог отыскать нужную тропу и пройти испытания. Вот только, увы, столь чистой души, по-видимому, пока так и не нашлось. А были и вовсе ни во что не верующие. Слышала Звех про таких, в Ритиарэ целый мар огромный. Правили им марны. — Конечно, чего ожидать от слепцов, — махнул рукой отец. — Но ежели вдруг Тамма возрождается, значит, он не в оковах... А как же тогда оружие Дьявола? — спросила маленькая Звех у отца, глядя непонимающе. Почему же Сэт оставил этот клинок на земле, зная о его силе? — Даже ветер не осмелится коснуться клинка, несущего на себе проклятие. Только избранный. Здесь, поодаль от храма, обильно росли белые розы. Их любила покойная прабабушка, и отец велел сажать эти цветы в память о ней. Из цветочных кустов робко выглядывала белая статуя очаровательной девушки в скромном платьице и с мягкой улыбкой на устах. Изваяние то приказал высечь её супруг вскоре после того, как взял её в жены. Прабабушку изобразили как трепетную деву, что совсем не было похоже на её суть... Или в первые годы брака она была именно такой? Звех бездумно смотрела на белые бутоны. Когда их приносили в её покои, то всегда удаляли шипы, чтоб она не поранилась. Звех осторожно коснулась пальцем колючки. Забрали у хрупкого цветка единственную защиту, и прозвали красивой, символом невинности... Но разве то красота? Разве не красивее роза такая, какая есть от природы? Имел ли право цветок на шипы? Осторожно пригладив холодноватые лепестки, Звех медленно направилась в глубину сада. Надо б с Ильянь поговорить нормально, так и не увиделись после вчерашнего. Звех чувствовала вину. Она знала, что Ильянь остановилась в своих гостевых покоях, но мама не хотела говорить о ней, только отмахивалась раздражённо. Как ни пыталась Звех оправдать Ильянь, та ничего не желала слушать. Вообще, мама с тетёй всё чаще ссорились... Звех побродила туда-сюда, повздыхала. Может, в дальнюю часть пойти, где цветут матушкины хризантемы? Или в другую, поближе к Павильону Медовых Облаков, где начинает расти османтус? Подумав, Звех направилась туда. Всё равно в ту сторону нужно, лучше заранее свыкнуться с тяжестью аромата, по чуть-чуть, в одиночестве. Не просто так звали его сладким золотом, пах он сильно, похоже на персики, но прошедший дождь, намочивший землю и травы, чуть приглушил аромат и внёс свежесть. Звех на секунду согнулась, ощутив, как неприятно ворочается желудок, но заставила себя выпрямиться. Нет, сдаваться нельзя. «Давай, дыши. Это же просто цветы... они входят в твой любимый отвар... даже в твой десерт, который ты так любишь, добавляют его лепестки...» — уговаривала себя. Ветер подул в лицо. Как же пахнет земля, мокрые камушки дорожки... Цветы, по легенде рождённые из упавшей звезды... потому и похожие на звёздочки маленькие. Зажмурилась, коснулась жёлтеньких лепестков. Открыла глаза и усмехнулась. Да как вообще вонь лулле перепутать с такой прелестью? Звех поднималась к площадке, с которой можно было глянуть на весь большой сад, со всей осторожностью, боясь случайно скользнуть подошвой по грязи — ступеньки были древними и поистёрлись, мхом поросли. С хоа было бы куда легче, но увы, нынче она была совершенно без сил, еще и ноги потряхивало до сих пор. Запыхавшись, она ухватилась рукой за перила, борясь с мельтешением искр перед глазами, после чего медленно двинулась дальше по усеянной лепестками земле — тут османтусы прям хорошо раскинулись, казалось, что в золотых облаках утопаешь, — и, раздвигая очередные кусты, обмерла. У парапета в тени стоял мужчина. Высокий такой, наверняка, как отец, это Звех сходу определила, так как площадку смотровую они с родителями посещали частенько. Собственно, и Павильон Медовых Облаков, где пройдёт сегодняшний обед, располагался очень близко. Казалось, что он выточен из глыбы льда или из нефрита белого, словно снег. Гармоничные черты лица, брови тёмные, походившие на росчерки тушью или на две стрелы. Волна чёрных, что вороново крыло, волос, гладкая, как вода, спускалась до белого пояса, обтянувшего узкую талию. Белоснежные рукава трепетал ароматный ветер, несущий с собой мелкие жёлтые лепестки. Незнакомец стоял, прикрыв глаза и касаясь пальцами ветви, усыпанной золотистыми звёздочками, но не ломая её. Неужто могут быть настолько красивые парни? Сердца Звех затрепыхались, поднялись к горлу, даже голова закружилась. Или от усталости? Он что, с картинок любовных историй пожаловал? Которые Звех читала украдкой, скрывая от матери? Кто это такой? Почему в таких одеждах? Ведь белый — это цвет траура... Незнакомец что-то шептал, но слова досюда не долетали. Звех подняла бровь, всматриваясь. И в этот момент кто-то дотронулся до её плеча. — Звех! Где ты ходишь! Еле тебя нашла! Ох... — мама не могла отдышаться, вцепилась в её плечо и опустила покрасневшее от быстрого шага лицо. — Я же просила никуда без меня теперь. Спасибо слугам, сказали, что ты поднялась... — Ой... извини, я задумалась. Мама совсем слабая, даже концентрацию постоянно теряет, потому редко ходит на хоа, только чуть-чуть ускоряет ходьбу, но на лестницах не рискует — мало ли. — И помада-то у тебя размазалась, — мамины пальцы тыкнули её в губу, — что ты делала? Зве-ех, неужели опять... Чёрт подери, увидела её руку! Звех пристыженно отняла ладонь. Ну да, дурная привычка, и что? Не заметила, как снова прикусила кожу, заволновалась! Что о ней теперь подумают... Звех рывком развернулась, но юноши у парапета уже не было. Много ли он услышал?! — Мама, а кто это был? — конечно, спросила она, — я только что встретила здесь молодого мужчину, такого высокого, с чёрными волосами... Мама насторожилась, замерла с расстёгнутой сумочкой, в которой искала зеркальце. — В белой одежде... — Расскажу, — мама схватила её за рукав, — попозже. Мы опаздываем, давай скорее, нужно макияж тебе поправить. — Ма-ам? — Звех снедало любопытство. Это и есть кто-то из таинственных гостей? — Да быстрей же, ну!

***

По углам крыши Павильона Медовых Облаков, укрытой золотом, застыли маленькие фигурки в виде птиц, тоже золотые. Он почти утопал в облаках османтуса, лепестки кружил ветер и сыпал ими в лицо. Светлые колонны отражали свет рассеянных золотисто-бирюзовых волн, снующих меж облаков, и подвешенных всюду фонариков. Гладь пруда сияла тоже, и в ней плавали смешные пучеглазые рыбки. Отец занял место во главе стола, лицом ко входу. Вождь племени кумайго уселся напротив. Звех видела его уже как-то в прошлом, но особо сказать ничего не могла. Возраст, увы, брал своё, правитель северо-запада был старше отца, и виски его уже серебрились, а макушка редеть начала. Обрюзгшее тело, того и гляди, переломит стул, неизвестно, каким вождь был в молодые лета, но сейчас он совершенно не походил на воина. Вот о чём говорил отец, значит. Удивительно! Они ж не хотели идти навстречу, столько лет морозились. Что же, теперь не будет проблем с шакуэ? Ежели кумайго согласятся выступить с ними, то и сухиро пойдут следом, и иные племена. А значит, шакуэ будет положен конец... Что знала Звех о вожде кумайго? Главную жену его в племени обозвали пустоцветом, ибо за пятьдесят лет не смогла забеременеть, вторая же принесла четырёх дочерей и семерых сыновей. Говорили, что он собирался взять третью... Только куда? Гарем его был громадным, детей просто не счесть, и все грызлись между собой, видела Звех пару сынков его, таких же грубых, коренастых, с низкими лбами, с нависшими над маленькими глазками толстыми светлыми бровями, курчавыми бородами и полным отсутствием манер. Слухи ходили, что вождь даже не помнил, сколько точно у него детей, притом что дочерей он попросту не считал, только мужчин. Вот уж кого болезнь не коснулась. Благородный отец потерял возможность зачать, зато этот... Ну, главное, что он принесёт пользу стране. Остальное неважно. Отец рассудит, что и куда. Что ей до других людей, у кочевников свои порядки, не ей судить. Звех скучающе отдернула полупрозрачную золотистую занавесь и вернулась глазами к столу. Уныло как. Зачем она тут? Есть Звех не собиралась. С утра она кое-как похлебала лёгкого супа, и больше в желудок ничего не вместилось. Стол был усеян пирожными, но все они вызывали отвращение. От стола отца доносился запах жареного мяса, возможно, поэтому и было противно, Звех сейчас совершенно точно его не хотела... а османтус перед глазами в вазочке и кусты его, шумящие вокруг павильона, делал лишь хуже. Ничего-ничего... Звех уже привыкла. Устала, но терпимо. Она не имеет права отца подвести. Точно не сейчас. Ну а если всё-таки станет хуже, она за занавесью, не так страшно. Вождь с отцом о чем-то тихо переговаривались, но отсюда не было слышно. Казалось только, что отец немного раздражён. Вдруг раздались тихие шаги перед входом, и после хрипловатый мужской голос произнёс: — Простите, я немного запоздал... — Ничего страшного, — донеслось от отца. — Не нужно извинений. Вождь хмыкнул и продолжил с чавканьем поглощать мясо. Он прям наслаждался, высасывая из него соки, бренчал костями о блюдо, хватал новый кусок и откусывал, клацая зубами, разрывая плоть, и причмокивая, даже рыгнул пару раз... бр-р-р... ну и порядки у этого племени. К столу проследовал тёмный силуэт. Занавес скрадывал детали, и Звех не удержалась, тихо подвинула, глянула в щёлочку. Это точно тот парень! Только в чёрной одежде. Лицо его не рассмотреть, свет прям в глаза бил, но Звех была уверена, что это он. Кто ещё-то? И кто же это. Ничего непонятно. — Мама, рассказывай, кто он? — повернулась к матери. Как же она ненавидела то, что женщины не могли сидеть за одним столом с мужчинами! Ещё и прячась за занавесом... Мать замялась, пожала плечами, разомкнула губы, но по итогу обронила лишь едва слышно: — Давай потише, сейчас не время. Звех не могла отлипнуть от щели. Интересно как. Два гостя, получается. Может, он сын вождя? Но разве мог у такого урода родиться этот красавчик? — Звех, не выглядывай, — с укором шикнула мать. — Увидят. Звех хотелось получше оглядеть юношу, но он как назло был отвёрнут, только и могла высмотреть сверкавшие золотые цепочки в волосах да длинные чёрные одеяния, скользящие по силуэту, словно вода по нему текла. Удивительно. Орнамент одежд и символику украшений Звех не высмотрела, слишком далеко, но контраст с вождём был серьёзный. Толстяк одет по-дикарски, плечи укрыты шкурой, под ней какие-то ремни, пузо торчит, на грязных ногах сандалии. Волосы буро-ржаво-седые собраны в сальные косы, их словно десяток лет не мыли. И такой прилично одетый молодой человек рядом. Как же хотелось оказаться поближе! — Звех, — суровый отцовский тон заставил подскочить на стуле, — подойди-ка сюда. Позади громко выдохнула мать и раздались шепотки служанок. — Голову не поднимай! — напомнила мать. — Как благовоспитанная дева, с опущенным ликом, кротко, пока не позволят взглянуть! Помнишь? Да поняла уже. Злить не будет. Отец же сказал, договор важный. Как бы ни хотелось поразглядывать интересного незнакомца, благополучие государства намного дороже. Звех просеменила, как полагалось высокородной барышне, не поднимая взгляда от пола, до стола из чёрного дерева, и замерла в ожидании. — Налей нам вина, — велел отец, и перед взором Звех вспыхнул золотом кубок, затем ещё два. Звех удивилась, но виду не подала. Налила османтусового вина, наблюдая, как загрубевшая рука отца с золотыми перстнями обхватывает один из них. Второй скрылся под пухлыми пальцами вождя кумайго с поломанными, полными грязи жёлтыми ногтями. И к третьему потянулись, да не коснулись, словно из страха обжечься, — застыли в воздухе, и только потом все же взяли, изящные белые пальцы. Какое бледное запястье, кожа просвечивает, видно ветвление голубых и лиловых вен. — Хорошо у тебя винцо, — прицокнул вождь, отхлебнув и выдохнув, — и дочь красавица, что наливное яблочко. Будто два сорта вина сравнивал... Звех мазнула взглядом по мясу на тарелках. Кишки сразу откликнулись, негромко, но Звех сжалась. Ещё не хватало опозориться. Как заурчит сейчас на весь павильон, вот стыдоба-то. Скорей бы уйти... — Передай матери, что я размышляю, — словно услышал мольбы её отец. Вождь хохотнул. — Пора бы цветочек сорвать, а то завянет, не заметишь. Какой ещё цветочек? Что значит, сорвать? — Когда истает призрачная луна, тогда и поговорим о цветах, — туманно промолвил отец. Луна истает?.. Вождь причмокнул. — Истает, не сегодня, так завтра. — Вот завтра и поговорим. Звех, можешь идти. При чём тут призрачная луна? О чём они говорят? Вернувшись к матери, Звех настороженно покосилась на видневшийся в облаках бочок Лильфэ. — Сиди спокойно, — мать не дала выглянуть снова, — лучше послушай песню. Благодать какая. Рулиа сегодня превзошла сама себя... И впрямь, по саду летел мелодичный женский голос. Звех окинула мать недовольным взглядом. Тут такие гости, а она о рабыне с её песенками! Не наслушалась, что ли? Рулиа тут уже сколько лет! Сама мама не отводила взгляда от колыхавшейся занавеси. Звех потёрла ладони и схватила со стола чашу, наполнив её прохладной лимонной водой. Не терпелось улизнуть и поглазеть на этого парня поближе. Почему всё выглядит таким странным? Аж голова трещит от такого бурного утра. Все ведут себя непонятно! Как всегда, что-то важное мимо проходит... что она такого вчера пропустила? И тут Звех, отхлебнувшая из чаши, чуть не подавилась. Отец решил выдать её замуж?! Для этого звал? Чтоб на неё поглазели? Поэтому Звех так наряжали?! Тогда кто этот молодой мужчина?! Сын вождя?! Её жених?! — Звех, — позвала мама, — нам пора. — Я хочу с отцом поговорить... — Позже, некогда ему, не видишь, что ли. Звех неохотно покинула павильон. Мозги словно ветром выдуло. Звех смутилась даже. Сердца дико выплясывали в груди. Она не собиралась замуж! Не так же быстро! Она же совсем его не знает! Так вот почему мать столь необычно себя ведет. Всё складывается. ...Впрочем, если её пара так молод и красив... Вот бы узнать, какой у него цвет глаз. Светлые или тёмные? Звех одёрнула себя. Какая разница? Отец решил, что может сделать выбор за неё? Но она же наследница, значит, муж войдёт в её семью. Получается, переживать не о чем? Может, от того она и не видела этого сына вождя? Потому что он самый младший и его не жаль отдать в семью жены? ...Цветок сорвать, значит. От смущения Звех не осталось и капельки. Она кипятилась изнутри, скоро пар повалит. Как можно принимать такие решения без невесты?! А познакомиться?! А вдруг он тупой или жаден! С лица воду не пить, кто знает, кто вырос у такого вот старика! Не успеет Звех оглянуться, муж в такого же расплывшегося борова превратится! Как говорила тётя, хочешь знать, какой будет мужчина, погляди на его отца! Она не цветок, она Звех! И скоро у нее тоже появится прозвище... вот как отец, Храбросердечный Йель, а она... она будет Звех Бесстрашная! Вот! Звех Стойкая! Звех Неукротимая! Звех... Звех какая-нибудь! Гордо вздёрнув подбородок, Звех взмахнула рукавами и пошла за матерью. Именно так и будет! И всё-таки внутри что-то слегка пощекотывало, словно мягкими пёрышками водили. Опять желудок скрутило, что ли?!

***

Звех молча следовала за матерью по галерее, внимательно глядя ей в спину. Мама напряжена. Да, так и есть. Вот и ответ... Звех все более убеждалась в своём выводе. Родители подобрали ей мужа. Однако, прежде чем Звех распахнула рот, впереди кто-то громко заругался. Прижавшись к алой колонне, бранился её младший брат. Конечно, в сопровождении своей матушки, с коей как раз, по-видимому, и ссорился. В кои-то веки решил выйти из покоев? Луяр никогда не присутствовал на светских мероприятиях и ел всегда у себя. Отшельник, окруживший себя книжками... очень любящий парфюмерию. Марнское увлечение, впрочем, чего ещё ожидать-то. Он же слаб практически как марн. Луяр тяжело опирался спиной о колонну, держа дрожащей рукою трость. К сожалению, болезнь изъела его кость, и врачам не оставалось никакого выхода, кроме как отсечь ему левую ногу, и вместо неё был протез. Лучший мастер изготовил его, но всё-таки, это была не настоящая нога. Тёмные волосы младшего были более непослушны чем у неё, вились мелкими кудряшками до пояса. Звех отвела глаза. Болезнь проросла внутри него, и, к сожалению, сильно повредила органы и хоагай. Регенерировать нормально не может, аура слабая, Луяр даже шар световой не зажжёт, она просто не зажигается. Он только чувствует её изнутри, и всё. Сердца бьются, но хоа не откликается. В основном Луяр дни свои проводил в постели, а когда становилось лучше, выходил с поддержкой матери или слуг на прогулку. Отец не настаивал на участии младшего брата в светской жизни, понимал, что для того это непосильная нагрузка, он и стоять не мог дольше минуты без опоры, и сидеть, и в обмороки падал от малейшего стресса. Самые лучшие из врачей наблюдали за ним, да без толку, до Звех долетали слухи, что жить Луяру осталось не более четырёх-пяти лет. С каждым годом ему становилось хуже. — Что, больно смотреть, а? — съязвила мать брата, глядя на её маму. — Тяжко, когда не можешь не глядеть, верно?.. Мама промолчала, отвернула лицо и прошла мимо. Звех неловко посмотрела на брата. Не сказать, что у них отношения были натянутыми, скорее, вышло так из-за матерей, очень уж те не могли друг друга терпеть. В детстве как-то попроще было, а сейчас... Сейчас неловко. Потому что поняла, что отец его любит меньше... Заботится, но не проводит столько времени, как с ней или покойным Амрайшем. Звех пробовала какое-то время сдружиться, но разговоры в основном шли лишь о погоде и прочих незначительных штуках. Луяр блеснул на неё лиловым глазом и ничего не сказал. Почему он так часто бранился со своей матерью? И куда они направлялись? Мама совсем погрузилась в себя, даже не дошла до покоев, передала Звех на попечение няни и служанок и ускользнула прочь. Куда именно, утаила. Звех расхаживала по спальне, не в силах угомониться. Теребила в пальцах снятую заколку в виде азалии. Полежала в кровати, перебрала косметику в ящичках и шкатулках, прошлась по комнате на кучу раз. Красивый цветок на заколке из золота, да настоящая во много раз лучше. Жаль, ещё не расцвела... время азалии придёт потом, когда мир занесет снегом, а потом он растает... далеко до весны, но что делать. Звех выглянула из покоев, покосилась на стражников. Как тяжело иметь столько вопросов, да не в силах их задать. Звех схватилась за виски. Душно как. Хотелось проветриться! И открытые окна совершенно не помогали! Прогуляться бы в одиночестве, без надзора, но как теперь выйдешь. Отец усилил охрану, не доверял теперь. Даже с мамой не поболтать! Хотя, какой смысл, все решения принимает отец, мама всегда с ним согласна! — Мне нужно к папе... — рявкнула Звех, сложив руки на груди и уставившись на стража. — Что глаза отводишь, как девка, а? Пропускай! — Не велено, юная госпожа. — Я должна сообщить ему кое-что важное. — Господин занят, юная госпожа. Звех стукнула туфелькой по полу, наслаждаясь последовавшим за этим громким звуком. Вот бы как Кочевряга плюнуть на всё и постучать от души по стене, как он копытом своим любит делать. — Мне скучно, — взмахнула она руками, — вот тебе самому не надоело стоять столбом тут весь день? — Нет, юная госпожа. — Ты лжешь! Не лги мне! — Звех ткнула пальцем ему в грудь. Мужчина громко сглотнул. — Неужто не устал совсем? И что, даже пить не хочешь? — Х-хочу, юная госпожа... Звех скривилась. — А вот хер тебе, — подняла средний палец, — как хочешь, так и перехочешь. — Амю! — взвизгнула нянюшка. — Как вы можете! Позади заахали служанки. — Могу! Мне срочно надо к отцу! — Занят он, милая! — Это по поводу дня рождения! — Не велено. Выдохнув, Звех направилась обратно в покои. Бездумно стала книжки перебирать на полках. Как же невыносимо ждать! Почитать, что ли? Да уж всё перечитано... Внезапно пальцы нашарили что-то странное. Что это за книга? Стопка листов скорее. Что она здесь делает? Звех такой не помнила... Возмущённо вытащила её с полки, уже догадываясь, чем сие может являться. Ильянь!!! Опять свою писанину у нее запрятала. Как же ругалась Звех в прошлый раз! А вдруг кто нашёл бы и на неё подумал! Нет, Звех хвалила таланты тётушки, писала та хорошо, метафоры заворачивала настолько потрясные, что у Звех веко порою дёргалось. А какие вещи описывала! Помнится, наступил ей на подол один нехороший молодой господин и не извинился. Так она взяла и понаписала про него пятьдесят страниц, добавив вторым действующим лицом ещё одного противного молодого господина, сына министра образования, и какие страсти навертела меж ними, Звех ходила вся красная, потому что до того и не знала, что бывает и такое под этими небесами! Д-демоны! Как давно?! В последний раз Ильянь гостила тут неделю назад. Тогда и засунула? Вряд ли вчера принесла! Не настолько ж наглая! И надо ж было так запрятать! Хорошо, что никто не нашёл... глубоко в книжках скрыла. Но ей сего добра не надо! Звех засунула стопку в сумочку. Повоевала с застёжкой, что-то та плохо смыкалась. Пятна оттереть не успели, впрочем, Звех просто развернула её другой стороной. Какая разница! — Могу я хоть к Ильянь сходить? Пожалуйста! — накинулась на нянюшку. — В сопровождении! Она же здесь! Я извиниться хочу! Мы никуда не уйдем! Няня, перебиравшая разложенные на столике цветы хризантем, задумалась. — Жди, — сказала, отряхнув руки, — передам. Звех вздохнула. Ну хоть куда-то можно.

***

Сопровождали её две служанки и молодой евнух. Нянюшка не пошла, сослалась на больную спину, да и зачем ей брести в гостевые покои. Ильянь обыкновенно останавливалась с дедушкой в Бамбуковом Павильоне, путь был не сильно близким, но очень унылым, дворец днём кипел жизнью и вряд ли Звех поджидало в галереях какое-нибудь чудовище, только слуги сновали туда-сюда, и единственным развлечением на этом пути был проход через маленький ликорисовый сад, в который по обыкновению слетались бесобоки. Как их ни сгоняй, одно и то же. Сады, сады... Звех сегодня и впрямь как цветок, из садов не вылезает. Только вот осень уже, и скоро все цветы увянут и облетят деревья, останутся только ликорисы всюду да чёрные лосоты в Айлю-реке. Остановившись, чтоб вытряхнуть какой-то камушек, попавший в туфельку, оперевшись спиной о колонну, Звех заметила, что одна служанка шептала что-то второй, затем они переглянулись и странновато как-то глянули в её сторону. Звех скрипнула зубами. Что, обсуждают вчерашний вечер? Все уже в курсе, в каком состоянии вернулась Звех? Или тоже тот парень не даёт покоя? Звех чертыхнулась и быстро зашагала вперёд, не вслушиваясь в шорох одежд за спиной и перестук обуви. Если не успеют, то их проблемы. Однако через несколько поворотов замедлилась, прижав сумку к животу и чуть нахмурившись. Навстречу ей вальяжно шагал, засунув большие пальцы за пояс, вождь кумайго. Нет, не то чтобы это было не позволительно, гулять по открытой гостям части дворца, но резко стало неуютно. Звех не ожидала встретиться с чужаком так близко. Тот заметил её и вместо того чтоб отойти, пропуская, уставился. Звех отступила назад, потупив глаза, как следовало приличной девушке. Звякнули украшения. — Краса-авица, — зачмокало губами чудовище. Звех помрачнела и хотела отпрянуть подальше, но именно в этот момент шёлк её платья защипнула рука. — Что вы делаете? — вытаращилась на мужчину, резко уходя в сторону. К щекам прилила кровь. Какое право имеет так руки тянуть? Свои жирные пальцы, похожие на пухлые колбасы, к её одеяниям? Дикарь! Но ругаться нельзя. Хотелось послать его на несколько интересных направлений, но договор... Звех вонзила ногти в ладони. — И фигурка как хороша, — похвалил её вождь, совершенно не знающий приличий, напирая на неё, — есть за что подержаться. — В-вы... Звех остолбенела. Это уже ни в какие рамки не лезло! Почему никто не реагирует? Где её служанки?! Звех рывком обернулась. Её свита осталась далеко позади, им преградили путь два рослых воина в шкурах и характерных для кумайго доспехах. Служанки жались друг к дружке, евнух отступил далеко назад и пучил глаза на Звех из-за спин чужаков. Чего?! Если родитель жениха, то всё, теперь может устраивать вот такое в их дворце?! — Прошу прощения, я пойду, — придерживая сумку, Звех спешным шагом направилась вон из галереи. Еле сдержалась, чтобы не побежать. Вождь за нею не последовал, лишь хохотнул вслед. — Госпожа! — крикнула одна из служанок. — Подождите, госпожа! Звех мысленно махнула рукой и перешла практически на бег, свернула за один угол, за второй, третий. По спине катились капельки ледяного пота. Как он посмел на неё так смотреть! Постыдился бы перед сыном своим! Бесконечные галереи, когда уж закончатся! Почему так далеко! Нужно обсудить всё с отцом! Или хотя бы с тетёй! Скорей бы к Ильянь, нажалуется ей, она поддержит. И деду расскажет! Пусть знают, как она держалась, не смотря на такое кошмарное поведение! Договорённость договорённостью, но это выходит за все рамки! В ярости она не заметила, как коварно метнулась ей под каблук длинная ткань платья, и, запнувшись, полетела со скользких ступеней вниз. Демоны! Звех зажмурилась, готовясь к болезненному удару — хоагай-то зажечь не могла, чтоб его смягчить, — но в этот момент чья-то рука поймала её за талию и бережно поставила на ноги. Повезло... Всё-таки боги оберегают её. Звех несмело приоткрыла один глаз. — С-спасибо… — выдавила было, но осеклась. Над ней склонилась высокая фигура в чёрных одеяниях. Лицо человека было спрятано за тёмной маской с клювом из чернёной стали, закрывающим нос и подбородок. Под бликующим чёрным стеклом, укрывшим глазницы, топорщились металлические чешуйки. Аш-таммахо?! Звех потеряла дар речи. Что он здесь делает?! Что происходит во дворце?! Сюда съехались все племена и секты, что ли?! Голова мужчины немного качнулась вместе с длинным чёрным хвостом, собранным алым шнурком. Звех перевела глаза на руку и сглотнула. Д-дьявол... Чиох... Боясь сделать вдох, Звех глядела на шевелящуюся чёрную субстанцию, неторопливо затягивающую запястье и перебирающуюся на пальцы отстранившегося мужчины. Демонический мотылёк чиох, он же кровавый шелкопряд, Звех о нём только слышала, но воочию узрела впервые... Глаза медленно поднялись к груди, где меж сердцами аш-таммахо тускло поблёскивал чёрный кристалл. То был вовсе не камушек. Когда шелкопряд проголодается, он двинет крыльями, показывая прозрачное круглое тельце, и будет медленно наполняться алым, впитывая кровь носителя, запуская ему под кожу свои чёрные нити. Чиохар, одеяния, которые он сплетал, были покорны приказу владельца — и сплести могли практически любую форму, шёлк тот был прочен, огнеупорен и водостоек, жаль, что не защищал от яда самого мерцера, потому в Пелену приходилось надевать отдельные маски с фильтрами, плотно укрывающими лицо и голову, с длинными клювами, похожими на вороньи. Звех слышала, что подавить волю демона может не каждый... мал мотылёк, да очень упорен и очень быстр, а поймать его требовалось самостоятельно на каких-то землях, где они жили большой колонией. Что будет, если разгневать огромное количество кровососущих шелкопрядов за раз, и представлять не хочется... Смертность среди аш-таммахо очень высокая, опасность подстерегает на каждом шагу. И в самом Доме Теней грызню устраивают, ибо стекается в него всякий сброд — швыряют туда и убийц, и воров, и насильников. Кто-то сам приходит, спасаясь от карающей длани властей, кому-то дают выбор меж смертной казнью и Домом. Есть и те, кто пришёл от голода, но добряки и тихони там редко выживают, быстро звереют. Аш-таммахо действительно пугали... У Звех ноги дрожали. Если сектант пожелает, нити облепят её в один миг и высосут всю кровь... хозяина они не пожрут, берут совсем капли время от времени, больше лишь если облачение нужно починить или вид поменять, — и помрут вместе с ним, вот только чужака запросто могут убить. Но... Но что у него за спиной? Это... это... это что... Чехол для лютни? Солнечная лютня?.. Лютня?! Что это за аш-таммахо, что носит с собой музыкальный инструмент?! У Звех глаза на лоб поползли. На груди мотылёк чиох, вон крылышки даже встрепенулись, и маска типичная. Это точно воин из Дома Теней. Высокий такой... и облачение прям в облипку, Звех понимала, что неприлично, но взгляд отодрать не могла, не зная, что притягивает её сильней, шелкопряд, сплёвший сие одеяние, мускулатура прям перед носом или всё же чехол. Простенький такой, без изысков, чёрного цвета, дьявол его разберёт, из чего сделанный, но формой точь-в-точь для лютни... Зачем она аш-таммахо? Музыку играть?! В Пелене?.. Звех таращилась, не зная, что делать, все мысли перепутались. А оружие где?! На поясе ничего не висело. И за спиной тоже. Только лютня! Или он туда меч засунул?! Но зачем носить меч в чехле для инструмента?.. Или он лютней монстров дубасит?! Пока Звех ломала голову, аш-таммахо присел на корточки и протянул руку к чему-то светлому, упавшему на тёмные мраморные плиты. Чёрт, листы! Сумка раскрылась, и книжка рассыпалась!!! Глаза онемевшей Звех двинулись к листу в руках склонившегося мужчины. «Ильянь, чтоб тебя демоны драли!!!» На нём рука тётушки, кроме таланта к письму одарённой также талантом к рисункам, вывела диковинную композицию из двух опредёленно мужских фигур в таком виде, что Звех в сторону повело. Глаз её дёрнулся. Что сейчас будет... — Это не моё! — жалко оправдалась она. — Я... Я... Что тут сказать? Да зачем она вообще оправдывается?! ...Однако воин спокойно передал лист, будто ничего не видел, поднял остальные, протянул ей, молча поклонился и ушёл. Просто развернулся и ушёл. Как так?! Звех так и смотрела ему в спину. Позорище... Просто позорище... Звех закрыла бумагой лицо, не зная, плакать или смеяться. От страха и следа не осталось. Подумаешь, мотылёк... что за нелепость! Только Звех могла встрять в подобную ситуацию. Ну и что! Это не её! Он всё равно не докажет! Неужто подойдёт к её отцу и сообщит? Да аш-таммахо вообще ни с кем кроме своих не общаются. Надо это ему? И всё же лицо запылало. Ну, Илья-янь... Но что во дворце делают аш-таммахо?.. Звех не видела их с тех пор, как убили главную самку лулле. Иногда они приезжали, отец нередко ездил к границе, там, где за холмами была Прореха, через который можно было пройти в Пелену — если просто её коснёшься, надеясь пройти, то сгоришь заживо, а через Прореху пройти можно, если надел защиту. ...Неужели новости? Или тоже договорённости? Звех, убрав листы в сумку, которая теперь совершенно не закрывалась, молча последовала за аш-таммахо, почти скрывшимся с виду. Встреча с отцом и Ильянь подождёт... раз есть возможность, стоит ею воспользоваться. Звех продвигалась след в след, понимая, что аш-таммахо направляется ко вратам, ведущим в парадный двор. Замедлилась на повороте галереи и едва не споткнулась, увидев в глубокой тени за величественной колонной Луяра. Звех тихо ахнула. Не боится ходить один? Надо же, как далеко от своих покоев ушёл! Но зачем? И тут из-за той же колонны выглянули пышные синие юбки, а следом голова с золотистым пучком на макушке. Ильянь! — Вы что тут... — Звех опустила руку. Тётя, значит, с ним, ну понятно. Встречая Луяра, Ильянь обязательно тащила его на улицу, мол, дышать воздухом надо, зад прекращать отсиживать, вела за собой в парки, лавки и рестораны, как он ни отбивался, словно наседка над цыплёнком над ним квохтала. Мать его рада этому не была, но Ильянь попробуй переубеди. Лиловые глаза Луяра взглянули на Звех с укором. Что не так? — Звех! — налетела на неё Ильянь. — Я еле как вырвалась! Только папенька где-то тут... спасай меня! — Ильянь, — прошипела ей на ухо Звех и пихнула вытащенные из сумки листы в руку, — забирай своё писево! Мне такого не надо! — Зачем ты их принесла! — вспыхнула тётя, — я не могу хранить их в своих покоях! Папа... — А зачем ты их ко мне притащила?! — Ой. Извини... можешь сберечь чуть-чуть? — Ильянь, что за глупости, — послышался из-за густого кустарника пока ещё отдалённый, но приближающийся дедушкин голос. — Взрослая девушка, а ведёшь себя, как... У Ильянь руки затряслись. — Спасай! Если он увидит... Чёрт! Звех сама попадаться не желала! Всё насмарку уйдёт! Ей нужно поглядеть, что происходит во дворе! Сделав выбор, Звех подхватила юбки и метнулась за угол галереи, прочь от опасности. — Звех-х! — чертыхнулась тётя вслед. — Да что такое! Предательница! — Эй! Это что?! — завозмущался брат. Звех осторожно выглянула, не стерпела. Ильянь, не теряя свойственной ей наглости, пихнула бумаги в руки Луяру. Конечно, тот не был рад. — Что это? — с подозрением вопросил он Ильянь, сложившую руки за спину и натянувшую на лицо беззаботный вид. — Можешь сохранить у себя пока? — прочирикала тётя, делая шажочек назад. Луяр не спешил соглашаться. — Оно мне надо? Что это такое? Ильянь, я не буду хранить письма твоих ухажеров! Я понимаю, разок, но я тебе что, библиотека?! Письма ухажёров... Звех хмыкнула. Знал бы он, что там. — Ну пожалуйста! Это последний раз! Я заберу через пару дней! Хочешь, я тебе варенье из дырчатых чертей сготовлю... Это варенье хорошо умела варить лишь Ильянь. Даже Звех оно по вкусу пришлось. То есть для племянницы любимой, дорогой и единственной, значит, зажала, а для её брата пожалуйста! Луяр вздохнул. — Хорошо... — и прижал к груди злополучную стопку. Знала Ильянь, чем его купить. Ну, пусть теперь разбирается со своими пописульками сама. — Ильянь, дрянная девчонка! — показался наконец из-за пристройки дед. Звех перевела дух, отворачиваясь. Боги оберегали её сегодня. Никто теперь ничего не докажет. Впереди, в высокой алой стене, темнел проход для слуг. Звех шагнула в спасительную тень свода и замерла. На другом конце, прижавшись к холодному камню, стоял кто-то ещё. Тот самый парень в чёрных одеждах! Звех прижала руку ко рту и медленно покралась вперёд. Стоял прямо на границе света и тени и, по-видимому, собирался выйти во двор, но пока не решался. Повезло, что здесь песок, каблуки не услыхать, а ауру она приглушила, учуять не должен... если, конечно, не высший уровень у него... да если и услышит, то что! Она здесь хозяйка вообще-то! Ой, сколько людей, отец с советником, и посланник от аш-таммахо, широкоплечий, с седыми космами, и тот самый мужчина с лютней... — ...повышенная активность чиох, — говорил посланник. В редких случаях высшие аш-таммахо — старейшины, — могли разговаривать. — Наблюдаем. Звех застыла почти за спиной утреннего гостя. Да-а, и правда очень высок. И несёт от него какими-то специями, довольно сильно. Точно кумайго, они острыми блюдами прям обжирались. — У дийефолхе есть вести о Шералхи-арзэй, — продолжил старейшина аш-таммахо. Гость вздрогнул и шагнул назад, практически врезавшись в Звех. Обернулся рывком и столкнулся с ней взглядом. Из-под густых чёрных ресниц на белом лице в свете фонаря блеснуло золото. Золотые глаза?.. Звех, не веря себе, отпрянула от него, едва не навернувшись на каблуке, увязшем в песке. — Кто ты такой?! — в ужасе выдохнула Звех, упёршись ладонью в холодную стену. Ноги её не держали. Почему у него золотые глаза?.. Зрачки парня расширились. — Я... Я Шералхи, — тихо сказал он и робко улыбнулся. Чего?! Это шутка, что ли?! Звех шокированно смотрела на молодого человека. Тот же безмолвно уставился на нее. У нее не было златоглазых родственников. Не было... не было... Если только... ...Отец забрал из храма её старшего брата? Которого вычеркнули из рода и даже имя его запрещалось упоминать?! В роду Тимаархов сыновей всегда называли как оружие... Но не как же проклятый клинок! Неужели... неужели... Но ведь... Подобный проступок — забрать сына из Колыбели — нарушение традиции множества поколений! Неужели его назвали так, потому что он должен был искать клинок? Что знала Звех об этой традиции? Совсем ничего. В неё никого не посвящали. Даже родители имели право увидеть сына лишь один раз, перед отправкой в Пелену, и только со стороны. Парень — брат?! — заметив её взгляд, прижал руку к груди, словно прикрывая что-то. Что, правда? Неужто прячет там мотылька чиох?! — Ты... — открыл рот парень, но его тут же перебил возглас евнуха: — Ами! Вас зовёт отец! Мысли ударяли по голове, словно в неё камнями кидались. Ами. Вас зовёт отец... Это и правда брат! Что случилось с отцом?! Он пошёл на такой отчаянный шаг? Но разве не понимает, что это вызовет бурю негодований?! А если гнев богов?! Шералхи... Шералхи... Он точно из Колыбели! Отец умом тронулся! Парень вновь улыбнулся тоненько, словно с неловкостью, и таки вышел на свет за служкой, прикрывая глаза рукой. — Милая? Что ты тут делаешь? — из-за спины Звех, молчаливо глядящей, как чёрный силуэт рассекает толпу, вынырнули матушка с чуть встрёпанной тетёй. — Ты ведь собиралась к Ильянь. Как же здесь оказалась? Давай не будем мешать мужчинам с их делами... Звех с трудом повернула голову. — Мам... — Что-то случилось? — мама натянуто улыбнулась, кося глазами в сторону двора. — Какой красавец, — прижала руки к груди тётушка, — и в кого он такой, муженёк-то твой, Зираэш, уж прости меня, бугай так бугай, а этот дух словно... — Ильянь сощурилась, глядя во двор. — А призраков-то сколько насыпало, Тамма великий, неужели вести какие? Мама кашлянула и забегала глазами. — Мама, почему ты мне не сказала?.. — выдавила Звех. — Ильянь, будь потише, пожалуйста... Звех, — наконец пробормотала она, — здесь не место для разговоров... Да ей никогда и нигде нет подходящего места для разговоров! Звех почти искрила. — ...да, всё ты верно понял, — отец вместе с советником вошли в тень перехода. — Зираэш? Зачем ты привела сюда Звех? — нахмурился он. — Я не... — Отец, поговори со мной! — выпалила Звех, вставая перед ним, перегораживая путь. — Это срочно! Отец поглядел и угрюмо кивнул: — Только коротко, мне нужно собираться. Куда?! Он только вернулся! Звех в нетерпении первая бросилась первой в кабинет. Стол из чёрного дерева, множество высоких шкафов, всюду золото, много золота... В детстве Звех готова была отдать всё, чтоб сюда впустили, в юности научилась заговаривать зубы, чтоб хоть изредка попадать да на свитки древние на полках хоть украдкой глядеть... Но сейчас она была безумно зла, сдвинула рукой бумаги, лежащие на столе, не смотря на них. — Папа, — отбросила формальности, — что происходит?! Откуда он взялся?! Ты забрал его из Колыбели?! Если общество узнает, тебе не простят! — Звех, успокойся, — отец потёр лоб. На коже пролегла глубокая морщина. — Это же нарушение вековых устоев! Сам говорил, что невозможно! И куда он собрался?! Только-только назад вернулся! — Ты забрал его из храма! — повторила, ткнув пальцем в отца. — Звех, прекращай! — Шамаарх погибнет! — взъярилась Звех. — Избранный должен отправиться в Пелену! Поэтому его так странно зовут?! Да? Да?! Почему его зовут Шералхи?! — Откуда... — выдохнул было отец, затем встряхнул волосами и выпалил: — Его назвала так мать! Чего?! Назвать ребёнка в честь проклятого клинка!? Да кто подобное сделает?! Он совсем её за дуру держит? Брат, видимо, спалился, и отец не знает как выкрутиться! — Ты лжешь, — зашипела Звех. — Его назвали так, потому что он предназначен для миссии... — Какая ещё миссия?! Я не забирал избранного из Колыбели! — грохнул кулаком по столешнице отец, пылая багровым пламенем. — Подумай сама! Как бы это было возможно! — Откуда мне знать! Ты никогда не говорил мне про этого Шералхи! И вдруг неожиданно оказывается, что у тебя есть сын! О чём я ещё могу подумать? Остаётся лишь Кол... — Избранный мёртв, — процедил отец. — Что?.. — Мой старший сын отправился в Пелену год назад, Звех. Глаза отца потемнели. — По традиции, когда ему исполнилось восемнадцать лет, — глухо продолжил он, — и до сих пор не вернулся. А значит... давно погиб. Звех опустила руки. По столешнице, где ее сжали дрожащие ладони отца, поползли две трещины. — П-пап? — боязливо взглянула на это Звех. — Я отдал Амрайша... — на грани слышимости прошептал отец. Что? — А-амрайша? — ничего не понимала Звех. Как он-то с Пеленой связан?! Голова так разболелась, что скоро, как стол, растрескается. Отец вздохнул и тяжело упал на стул, прикрыв руками лицо. — Пап? При чём здесь Амрайш? Я не понимаю... совсем не понимаю... — Знаешь же... по традиции, они уходят в Пелену без всего, с одним лишь мечом в руке. Я отдал ему свой клинок, Амрайша... Вот он о чём... Верный цзянь отца из воронёной стали звался Амрайшем... В роду Тимаархов была традиция называть сыновей в честь оружия. Так вот куда делся клинок. А Звех думала, что он сломан... что сломался после гибели Амрайша... Звех качнулась и, не глядя, нашарила спинку стула за спиной, придвинула и села с размаху. Год назад... Это произошло до или после гибели Амрайша?.. — Папа... Отец скрипнул зубами. — Оружие должен дарить отец. Я отдал свой клинок, зная, что он самый лучший. Чтобы хоть что-нибудь сделать для... для своего сына... я не хотел верить, что отпускаю его навсегда, — на отца было страшно глядеть, плечи его сжались и руки схватились за волосы. — Твой дедушка сказал, что сие плохая примета... давать ему Амрайша... я не послушал... Звех стиснула пальцами ткань платья. — Я не послушал... — голос отца сорвался. — Я виноват в гибели Амрайша... Пелена забрала двух моих сыновей... — Папа... — Звех хотела заплакать, она совершенно не знала, что можно сказать на это. Отец винит себя в гибели двух сыновей... Двух, а не одного. Почти в одно время... Примета... Это случайность! Так совпало! С образом жизни братца-то, по борделям шляться и без продыху пить! При чём здесь меч? Это просто кусок металла! Плевать, как его назвали! Звех стало мучительно больно. Не выдержав, она кинулась к отцу и обняла его, вжавшись лицом в крепкую спину. — Папа... как ты можешь быть виноват, это... это несчастный случай. Меч всего лишь... — Твоего брата зовут Эмьелах, — выдавил отец. — Что? — Я назвал его Эмьелахом. Имя Шералхи дала ему мать намного позже. Без моего ведома. Он родился зимою того же года, что и Амрайш, месяцем позже избранного. Эмьелах... Звех растерялась. Эмьелах, значит... и ему, выходит, сейчас девятнадцать лет? — Но почему я о нём не слышала?.. И клинка с таким именем у отца не помнила. А коллекцию отцовскую она хорошо знала, любуясь на неё с малых лет. Отец убрал руки, однако не поднимал голову. — Это моя вина... — горько усмехнулся он, помолчав. — Я хотел пойти против воли богов... И судьба покарала меня. С небесами не спорят... У Звех опустились плечи. — Против воли богов?.. Пап, что ты имеешь в виду? — Я виноват... я очень сильно виноват, — продолжал отец, — это мой грех... Звех поджала губы. — Бедная его мать... — Кто она? — понизила голос Звех. — Она тут? Где он жил всё это время? — Прошу тебя, прими его и помоги ему, — отец не слышал её, — твоему брату очень тяжело... я тебе всё расскажу, но немного позже. Сейчас мне нужно уехать. — Куда? Это из-за демонов?.. Отец провёл рукой по трещине, похожей на молнию. — Не бойся, — наконец выпрямился, однако на Звех так и не смотрел, — полная ерунда. Только я могу проверить печать на Прорехе, ты же знаешь. Ничего серьёзного, маленький сбой, но чтоб она не слетела, я должен немедля её обновить. Сбой... из-за него лулле вышли? — Но почему... — С печатями управляться могут только правители и наследники, ты же знаешь... Наследники?.. — Ты хочешь сделать его наследником? И с собой повезёшь? — Звех сама не поняла, что сказала. Меж ушей одна каша осталась. О чём говорит отец?.. Её полностью покинули силы. — Звех... подумай сама над своими словами, — помрачнел тот. — Как я могу повезти Эмьелаха к печати? Он не признан официально, видишь же, я даже этого не успел. А с печатью обращаться учить надо... сколько Амрайшу времени понадобилось... — А потом сделаешь его наследником? — открылись губы сами собой. — А как же... Он же старший. Он мужчина... златоглазый... А как же Звех? Разве не она?.. Но разве примет народ неизвестно откуда взявшегося правителя? — Кто его мать, скажи мне! — схватила отца за рукав. — Это важно! Народ не примет его, если она... Да, ей было стыдно, но как же правила? О нём же никто не знает... Подумал ли отец об этом? — Ты не сможешь объявить наследником выходца из простого люда! Ведь у наследника должна быть чистейшая слепая кровь. — Звех, я еще не настолько стар, — полыхнул взглядом отец, выдирая одежду, — назначу наследника, когда придёт время. Вот сейчас ты ведешь себя совершенно неуместно! Твой брат еле выжил, ты не знаешь, в каких условиях он находился, но все, что тебя тревожит, это наследие! Могла бы хоть испытать жалость! Его мать умерла, сам он едва на ногах стоит! — Я просто... Да она не это имела в виду! Звех искусала все губы. Она просто беспокоится! Неужели в глазах отца выглядит всё так... Неужели она кажется такой ужасной... Хотелось заплакать, как девочке маленькой, прямо здесь. Еле живой... ну да, он и впрямь выглядит слабым. Что с ним произошло? Его мать умерла?.. Поэтому он был в белом? В трауре? — Я пока никого не признавал наследником, ни его, ни тебя. — Я просто переживаю, пап... ты всегда молчишь... даже с Амрайшем и... и со старшим братом... На имя избранного наложено табу, потому Звех никогда его не спрашивала. Нельзя. — Если ты хочешь мне помочь, то возьмёшься за ум... безо всяких своих выходок... Звех заткнулась, чувствуя, как щеки заливает краска стыда. — Прости, — буркнула она, опуская глаза. — Я просто... я испугалась. Отец поднял с кушетки клинок. Звех бездумно скользнула по нему взглядом. Лёгкий какой, серебристый, с блестящей серебром рукоятью. На свету мерцает тысячей искорок. Звёздная сталь? Разве такие делают не в Ритиарэ? Звех не помнила у отца такого клинка. Подарили? После того как сломал свой меч, с коим ходил столько лет... то есть, после того как отдал его избранному, отец уже год перебирал разные оружия, да не мог найти то, которое легко бы в руку так удобно... — А как зовут его? — тихо спросила Звех, кивая на меч. — Я его ещё не назвал, — повёл плечом отец. Звех медленно кивнула. Отец всегда говорил, что имя придёт само, когда нужно будет. Вот только... следующая мысль накрыла холодом. Если это брат... а не жених... Кто тогда?.. Обед выглядел как смотрины, но на роль жениха никто не годился! Скорее небо рухнет, чем отец выдаст её за старика, пусть тот и правитель какого-то племени! Да у того три жены! Больше нельзя! Он же не сделает её наложницей! Или Звех чего-то не знала?! Чёрт, разве сейчас подходящее время для подобного вопроса? Такие больные темы затронули, отец опечален, отец винит себя, а она тут... Но она не сможет, не выдержит незнание... Ей было мучительно стыдно, но невозможно промолчать... — Отец, а что было на обеде? — тихо-тихо спросила Звех. — Ты же не... ты же не скрываешь ничего от меня?.. Тот не ответил, только рукой по рукояти скользнул. Звех набрала воздуха в грудь и решилась: — Ты же не выдаешь меня замуж... за этого? Этого? — горло словно рукою сдавило чьей-то, так тяжело давались слова. Даже если она в конец разочарует отца такими вопросами, Звех не успокоится, она должна узнать... «Прости, папа... я не могу не знать...» Отец отложил клинок, схватил что-то с полки, кажется, книжку какую-то, затем со стуком поставил обратно. — Я знаю законы, — неуверенно продолжала Звех, — вождь кумайго не может взять меня в жёны, у него уже три. И главная есть, а я могу стать только главной женой... — Ты хорошо знаешь законы, — ответил отец, не оборачиваясь. — Тогда?.. — Звех, мне не до того сейчас. Вернусь и поговорим... — Ты же не выдашь меня замуж?.. — Какой тебе замуж, дурная девка. Отец постоял у шкафа, встряхнул головой, повесил ножны на пояс и наконец-то повернулся к ней, скрестив руки на широкой груди. — Ты так хорошо знаешь законы, но так плохо знаешь политику, — устало вымолвил он, полыхая золотом глаз. Звех растерянно моргнула. — Значит... нет? — Я не скрою, он и впрямь присматривается к тебе. Но я не принял дары и не подписал бумаги. — Что значит присматривается? — Мне нужна его поддержка в ближайшее время, — с неохотой признался отец, — потому я сделал вид, что рассматриваю его предложение. — Но папа... — Подыграй мне. Это всего на несколько недель. Естественно, если ты войдёшь в чужой дом, то только главной женой. Абы кому я тебя не отдам. Он подхватил ножны и шагнул к выходу. — Иногда для политики нужно хитрить... учись, цветочек... И потрепал её по голове. — Я не цветочек... Пальцы скомкали одеяния. — Папа, можно я с тобой? — всё-таки предложила, хоть и знала, что откажет. — Звех, ты остаёшься дома. — Я волнуюсь... ты только приехал, — Звех не выдержала, прижалась к широкой груди. — Я так скучала. Прости, что расстраиваю тебя... я исправлюсь. — Не волнуйся... золотце. Я успею вовремя и подарю тебе самый лучший подарок... Какой ещё подарок? Да зачем ей подарки... лучше бы остался тут, с ней. И ответил на все вопросы, не покрывая туманом. Он ведь не солгал, правда? Чёткого нет не сказал. Не сказал, что точно не выдаст. Так и стояла Звех позже на стене, закусив губу, глядя вслед процессии отца. Следом за ним шли и воины кумайго, и аш-таммахо... Отец так давно не уходил с призраками... Это просто печать... просто-напросто Прореху проверить. Не нужно входить в Пелену. Обычный осмотр. Всё будет хорошо. Вот только... Звех зажмурилась. Как же тяжело... Ей нужно было передохнуть и переварить всё это, чтобы понять, что делать дальше. Слишком многое навалилось... сначала демон, затем брат, теперь помолвка, пусть и фиктивная, но крайне неприятная... и отец уезжает. Но она ему верила. Папа никогда её не обманывал... хватит себя накручивать. Это всё нездорово. Родители разберутся. Чего всполошилась так? Это всё демоны, их вина. И воспоминание об Амрайше. Звех опустила ресницы. Она справится... Стоит понаблюдать за братом. Отец попросил позаботиться о нём... Хотя бы стерпеть его можно, а там посмотрит. И впрямь, не будет же он назначать наследником вот прям сразу. Покуда брат обживётся во дворце, Звех тысячу раз докажет, что она лучше! Так и будет. Куда ему с ней тягаться?

***

Звех вяло смотрела на брата, сидящего на расстоянии вытянутой руки за застеленной белой скатертью низким столиком. Мама пригласила его на маленький семейный ужин в своём павильоне, отозвав прочь всех слуг, оставив только его и Звех, конечно же. Какой же чудной. Почему он пользуется духами? Как марн какой-то. Все фолхи с малых лет знают, что душа каждого имеет свой уникальный запах. Чуют его, увы, лишь фолхи на высшем, красном уровне, но их носы очень чутки. Вносить чужеродные композиции, неестественные, такие резкие, вот так бьющие в нос, в свой уникальный аромат — несусветная глупость. Капелюшечку ладно, можно, если уж прям захотелось, со знатоком подобрать, чтоб истинному аромату не противоречило, а украшало его, но не столько же! Не такого дешёвого, приторного! Таким только лишённые благословения балуются, смешивая кучу запахов, и мыла разные, и косметику, и парфюм, и всё это не сочетаемое до ужаса, или вот Луяр, но какой из него фолх, если он даже хоагай зажечь не может. О, великий Тамма, он что, на себя флакон сразу вылил?! Какой дурной вкус. Средь марнов рос, что ли? Звех не представляла, что чувствовали бы люди в красном. Вот только таких рядом не было. Опять тошнота накатила. Да он весь небрежен. Одеяния запахнуты криво, на рукаве грязь. Волосы встрёпаны, не волною, как утром, лежат, а гнездом вороньим топорщатся. — Извините, — неизвестный до сего утра брат поднял лицо и внезапно оно преобразилось. По губам скользнула лёгкая улыбка. — Я случайно пролил на себя какой-то бутылек, а переодеться не успел... Как внешность-то заиграла сразу... Звех даже завидно стало. Словно светится, даже с такой небрежностью и вонизмой выглядит, как с картинки, и всё благодаря улыбке. Звех отвела глаза. — Ой, — мама помахала руками, — не страшно, совсем не чувствуется. Ничего себе не чувствуется! У Звех сейчас глаза вытекут! Вместе с мозгом, через нос, и это при распахнутых настежь окнах. Скорей бы отмучиться, а, когда этот день уж закончится... Брат... Шералхи или Эмьелах — как его назвать? — почти не ел, только воду отпил да чуть лепёшку покрошил. Прямой как палка сидел, словно закаменевший, и улыбка, всё так же сиявшая, выглядела как-то уже неуютно. Словно он насилу её держал, но только когда на него прямо не глядели. Когда смотришь в глаза, сразу сиять начинает, а дальше гаснет, и так по кругу. Не умеет себя контролировать, прорывается-то истинное отношение. И как бы он на светском приёме сидел? Какой из него наследник... Шералхи... Почему мать назвала его так? Даже жалость вспыхнула немного, хоть и себя было жаль больше. Рос на улице, судя по манерам, вообще ничего не знает. Таращится украдкой на стены вокруг и словно боится их, жмётся, вечно руку к груди прикладывает. Что у него там? Он же не аш-таммахо, чтоб держать там чиох... Нет, папа не мог налгать. Избранного действительно не забрать из Колыбели. Не позволили бы. Уже пытались, были в истории случаи, но никто не сумел. Храм никогда не пойдёт навстречу. И отец был глубоко верующим. Знал прекрасно, как важна миссия. Скорбь его по избраннику была настоящей. И про клинок сказал. Шералхи... Каково это, когда тебя называют в честь проклятого оружия, которым было разбито солнце... Даже палочками пользоваться не может. Сжал их и сидит смотрит в тарелку, будто не зная, что делать. Неужто испугался блюд? Не знает, как раскалывать скорлупки желторотых чертей с пупырками? Никогда не видел улиток-бормотунов? Ну да, они шевелятся, но в этом и самый смак. Кладёшь на язык и они так забавно щекочут его своими маленькими отростками. Деликатес, на простом столе не увидишь. Не потому ли рука у него дрожала, что и вино пить боялся, а? Ел ли он утром? Она же не видела. Хотя разве дикарь-вождь поймет, если нарушить этикет! Звех даже с расстояния слышала его чавканье, как свинья жрал! Знал ли отец раньше о Шералхи? Говорил, что вина, что грех... стыдился? Значит, мать неблагородная? Отказался, а теперь признал, раскаявшись? Похоже на то. Шералхи ведь даже не выглядит как сын своего отца. Ну да, поначалу Звех показалось, что он хорош собою. Но чем дольше вглядывалась, тем больше понимала, что это не так. Двигается скованно, лицо глупое, даже сказать ничего не может. И его она назвала красавцем? Тьфу. Вот что значит плохой сон и испуг. А еще говорят утро вечера мудренее. Нельзя смотреть на парней в хорошем настроении, они кажутся симпатичнее, чем есть. Надо смотреть, когда уставшая, вот тогда сразу видишь, что и куда. И мама ещё пригласила его на ужин. В то, что это желание мамы, Звех, конечно, не верила. Вон как смотрит и мнётся вся. Очевидно, ей некомфортно. Чужой ведь сын. Звех даже представлять не хотела, как больно матери было делить отца с другими женщинами. Даже если теперь она стала главной... Но мама всегда молчит и покорно принимает его волю... Звех хотела бы занять трон, чтобы изменить эти порядки. Хоть что-то! ...Звех уже успела убедиться, что все в гареме смотрят на новоиспечённого брата так, словно он долгожданный гость, и называют по имени, данному отцом, но за всю свою жизнь Звех не слышала ничего об Эмьелахе. Качнула ногой. Разве его имя было табуированным? Вот именно эта деталь не давала Звех покоя. Почему отец скрыл наличие этого сына? Звех знала имена погибших во время мора сестёр. С другой стороны... если он сын рабыни... Могло ли быть и такое, а? Или всё-таки Колыбель?.. Нет... Эмьелах не мог быть избранником. Никак. Слишком худые плечи, слишком тонкие запястья... как его ветром не сдувает? Избранника растили воином, ему предстояло выжить в Пелене и поразить мечом многих демонов, прежде чем дойдет до проклятого клинка. Какой же воин из Эмьелаха? Он бы помер на первом же шагу. Да что она так зациклилась на избранности... будто даже у деда не было непризнанных детей, да. Бывает ведь и такое, что долго не ведали, а потом... Что в этом такого необычного? Может, он и не один такой у отца, тьфу. Это ж мужчи-и-ины... как говорит тётя. Видно ж, что средь простого люда рос. Даже воды для омывания чертовых ракушек едва не хлебнул. Да-а, плохо всё, очень плохо. Но отец умён, он знает, что делает. Но голова уже лопалась... — Я сыт, извините, — ворвался в уши голос брата. Еще извиняется постоянно... Звех вздохнула, но тут же едва не подавилась вдохом. — Тебе нужно больше питаться... — всполошилась до этого смотревшая спокойно мама. — Держи... — и торопливо подложила ему мяса. Звех поперхнулась, медленно взглянула на маму. — Простите, я не буду... — Держи-держи, бледненький какой... — Госпожа... — Ну какая я тебе госпожа! — отмахнулась мама. — Называй меня мамой... сынок. У Звех выпали палочки, брякнули о тарелку. Это что еще за новость?! Мама?! Шералхи вытаращил круглые глаза, такие огромные на его узком лице, что стал похожим на большую сову. — Извините... — пробормотал с опустевшим взглядом. — Не стесняйся! — М-мам... — не выдержала Звех. Что она делает?! Брат застыл с палочками в руках. — Золотце, ну скажи ему! — Что я должна ему сказать?.. — Звех... — мама вздохнула, словно разочаровавшись, обернулась к Шералхи. — Ну хоть водицы попей... она у нас с разными вкусами... — и подвинула к нему кувшин. — Простите... — тот рывком выскочил из-за стола, задев рукавом тарелки, и вихрем умчался прочь, прикрывая лицо. Как невежливо! — Ну вот... — мама повернулась к Звех. — Посмотри, довела его! Звех довела?! Что с мамой такое... сегодня она сама не своя! — Я? Мама, что с тобой! — прокричала, не выдержав, Звех, со звоном оставляя бокал. Тот упал на скатерть, пролился по белизне ткани тёмно-багровым ручейком. — Он чужой сын! Всё-таки прорвалась обида. Но что за поведение? — Милая, ну войди в его положение. Он растерян, не понимает, куда попал. Видно, что не чувствует себя частью семьи. — Конечно, не чувствует. Почему о нем никто не говорил?! Я никогда не слышала об Эмьелахе! Сколько можно! Звех с ума сейчас сойдёт! Мама вздрогнула. — Я хочу знать правду! Что вы с отцом скрываете? Я всё равно узнаю! — Звех, я всё расскажу, когда вернётся твой отец. — Но почему не сказать сейчас? Почему ты ведешь себя так странно?! Других-то братьев моих ты сыночками не звала... А тут сразу! Что он с тобой сделал? Ты даже Луяра сыном не кличешь! — Ничего он со мной не делал, — мама нахмурилась, положила руку ей на лоб, — милая, я расскажу чуть позже... помоги ему. Ему тяжело... — Если бы я знала, что с ним, то, может, смогла бы помочь! — злилась Звех. — Как я могу помочь, если никогда ничего не знаю? У всех какие-то тайны... будто я ребёнок! Будто я не пойму! — Золотце, подожди, когда вернётся папа, всего денёк, ну... ну нет никакой тайны, просто... там не очень красивая история, и я всех подробностей не знаю. Лучше тебе отец расскажет, правда. А то я, может, что-то не так поняла, скажу не то совсем, и тебя запутаю... Ладно... — Хорошо, я подожду, но мне тревожно, пойми ты. — Оно и понятно, — кивнула мама, — ты ведь до сих пор болеешь... а я тут весь день туда-сюда бегаю, столько дел с этими гостями... — Я понимаю. Мама облегчённо улыбнулась. — Дай я взгляну на тебя, кажется, ты прокусила губу... Звех закатила глаза. — Это такая ерунда... — Ты не должна терпеть боль, — с укором сказала мама. Не должна! Ха! Звех только и делает, что терпит... Звех прикрыла глаза. — Кто сказал, что мне больно?..

***

Ну вот... Опять эта противная рожа. Стоит посреди лестницы и лыбится, напирая, не пуская её, ещё и на подол ей наступил. Случайно, ага! Сегодня весь мир испытывает её на прочность, да? Единственное, что хотела сейчас Звех, это вернуться к себе, смыть этот ужасный день и завалиться спать! Почему даже это нельзя себе позволить?! — Ты что, берега попутал? — разозлилась Звех. — Или забыл, что я дочь главной жены? Ещё пару дней назад склонялся низко и лепетал чего-то, а тут гляньте-ка, снова щерится. — Я отцу расскажу о твоём поведении, — пообещала, — не думай, что можешь так обращаться с наследной дочерью амая. Евнух кашлянул. — Молодая госпожа, вы так наивны, — поцокал языком. — Совсе-е-ем ничего не видите, не понимаете... а ведь всё перед глазами. Ваш отец уже назначил наследника, а вы... Ещё чего. — Наследницей буду я, — прожгла его взглядом Звех, — моё происхождение выше, я воспитывалась во дворце, кто допустит неизвестно откуда взявшегося... — Вы же скоро покинете отчий дом, как же править будете? — осклабился евнух, сложив руки на пузе. — Чего? Куда это она покинет? Звех обмерла. Отец позволит ей увидать Ритиарэ? Вот какой подарок он приготовил? Неужели... Он исполнит её мечту? — Ваш отец, — с наслаждением ответил евнух, словно заместо слов на языке конфетки катал, — принял свадебные дары и подписал договор. — Что?! — Звех пошатнулась, едва не запуталась в подоле платье, схватилась за перила. — Какие дары? Что ты несёшь?! Он сказал, что это временно, потому что... Что за бред?! — Конечно же, он солгал, чтобы вы не буянили. — Отец никогда мне не врал! Он сказал, что это хитрость! Что это пускание пыли в глаза! Я не могу быть третьей женой! Я наследница! Звех затрясло. Это не может быть правдой! Ухмылка евнуха стала ещё шире. — Пыль в глаза? Он вам так сказал? Ю-юная госпожа, ваш отец нашёл своего сына спустя столько лет... столько лет поисков, и каждый раз безуспешно, и вдруг чаяния сбылись, не зря надеялся... По возвращению будет огромный праздник. А вы женщина. Вы не можете стать третьей женой, верно, вот только главная супруга вождя, насколько я помню слухи, испытывает сильные недомогания... поговаривают даже, что жить ей осталось не больше луны... Звех вцепилась в перила так, что побелели костяшки пальцев. Глаза вмиг заслезились. Как он мог! Значит, притащил сына, чтоб сделать наследником, а дочь... Дочь ради выгоды... Безуспешных поисков? Значит, и правда давно знал? Вот значит как... Даже это она узнаёт от евнуха. Да, отец был всегда немногословен, хмур, да, к Амрайшу он был более внимателен... Сблизились они со Звех больше когда брат умер. До этого, честно говоря, отец не шибко участвовал в её жизни, к матери захаживал редко, более увлечённый гаремом... Звех ловила каждую каплю его внимания и лелеяла как большой дар... Неужели это было ради... Ради этого. Так больно стало. То есть, все достанется чужаку, которого она совершенно не знает, отец будет проводить с ним всё время, обучит управлению и отдаст трон... Да что может этот человек сделать хорошего для Шамаарха?! А Звех... Звех придётся стать женой старика, рожать ему уродливых сыновей, таких же глупых и мерзких, терпеть этот сальный взгляд и противные руки, прислуживать ему, склонять голову... — Ах, прошу прощения, юная госпожа, — склонил голову евнух, уступая дорогу. Звех долго-долго стояла, глядя на каменные ступеньки, а после горько рассмеялась. Вот оно как. Конечно. Отец всегда больше любил Амрайша. Этот старик позволит ему отомстить за гибель брата. Уничтожить племя, виновное в его гибели. Отцу важнее месть... Дороже, чем дочь. Цветочек, ага... Для отца она просто красивый цветок, который можно выгодно продать...

— Мама, — ворвалась в покои матушки Звех, — отец принял дары и поставил подпись? Отвечай! Он говорил... Говорил... — Нам сейчас очень важна их поддержка, — мама, решившая заняться вышивкой, отвела глаза и принялась что-то усиленно высматривать на нитях. — Пелена вновь выпускает демонов, шакуэ готовятся пойти против нас, а аш-таммахо, словно перекати-поле, сегодня здесь, завтра там... — Это всё из-за этого, — по лицу Звех потекли слезы. — Из-за... Из-за Шералхи! Если бы не он... — Звех, — тон матери заледенел. — Это твой брат. — Мама, но он же... — Это твой брат. В нем та же кровь, что и в тебе. Вы семья, — отложив пяльцы, мама рывком поднялась и встала прям перед ней. — И если отец выберет его наследником, то... — Почему ты такая! — вскричала Звех. — У тебя совсем нет своего мнения! Даже на дочь плевать! Ты ж говорила, не факт, что он будет наследником! Но меня отдают замуж! Кто ж тогда останется, кроме него! — Золотце, — мама горько усмехнулась, — ну пойми ты, только мужчина может удержать эту власть. Ты не знаешь, как тяжело управлять страной. И разница в мужской и женской силе... Ты ведь сама знаешь, что после рождения ребёнка твой уровень упадёт. Звех задыхалась. — Я добьюсь высшего уровня! — Твоя задача — родить сильных детей, которые помогут нашим землям противостоять Пелене. Воинов и защитников. — Я сама могу стать воином и защитником! Я умею владеть мечом. Я умею стрелять! Я ничем не хуже! Разве я не гожусь для этого больше, чем его сын?! — Твой долг уже выбран отцом. — Я сама хочу строить свою судьбу! — Ты родишь прекрасных детей. У Тимаархов всегда рождались сильные мужчины. — Сильные? — Звех хохотнула. — Один братец подох от шлюхи, второй еле живой, третий трясется от ветра, лепечет и глаза в пол, как служанка, какая в нем сила. Вот они, Тиаммархи! Если уж я выберу себе мужа, то по своей воле! — Не забывай о Шералхи-арзэй. Отыскать его может только мужчина из рода Тимаархов. — Шералхи! Почему его назвали Шералхи! Так пусть он тогда этот клинок и ищет! Пускай валит в Пелену! — Звех! — вскрикнула мать и, размахнувшись, неожиданно отвесила ей хлёсткую пощёчину. Звех разом растеряла свой пыл. — Мама? — прошептала, не веря, отходя назад. Щека болела как от ожога. Мама никогда не поднимала на неё руку. Никогда... Глаза матери сверкали. — Почему ты ударила меня... — Не смей так говорить о своём брате! — Почему ты его так защищаешь? Он ведь сын другой женщины... — Ты должна позаботиться о нем, Звех... Звех бросилась вон, давясь гневом. Мимо сновали слуги, но все они расплылись в невнятные пятна. Вот, значит, что такое хитрость ради государства. Непонимание политики, да? Не суйся не в свои дела, ведь ты просто цветочек. Никто ничего не расскажет даже о членах семьи. Никто не скажет, что даже замуж решили выдать, тайком провернут, за неё решив. Непризнанный сын, не умеющий даже за столом себя вести, годится на роль государя больше, чем она, выросшая во дворце, только потому, что он парень. Вот, значит, какой подарок. Стать главной женой мерзкого борова. Превосходный подарок на день рождения... Притащить бастарда и посадить на трон, а дочь сплавить выгодно, ради мести за Амрайша. Конечно... Звех, как обычно, слишком много себе придумала... жизнь слишком любила бросать её лицом в грязь. Выйдя на улицу под порывы сильного ветра, Звех с горечью посмотрела на небосвод, разрезаемый молниями. Снова гроза? Только ведь чистое небо было. Или она не замечала из окон? Да что вообще Звех замечала-то... Звех тихо всхлипнула и тут же зажала рот рукой. Вот и в её дом попала молния...

***

Звех ступила ногою в тёплые воды бассейна. Та расходилась кругами, белая, молоком расцвеченная, да с лепестками роз плывущими — белыми-белыми, принимая в себя такое же снежно-белое тело Звех. Капельки воды сияли на коже, как роса. Как же Звех ненавидела своё тело, его плавные линии, пышную грудь, полные бедра. Она рождена была, чтобы стать воином. Вдыхать пыль дорог, слышать ржание лошадей. Спать под открытым небом, слушая треск костра... Звех чувствовала себя диким зверем, запертым в клетку, будто шею сдавил незримый, но ощутимый ошейник. Будто её заставили надеть платье, которое ей не по размеру. Только вот платьем тем была её кожа… Почему... почему... Почему всё настолько несправедливо? Он ведь всего лишь непризнанный сын... Но все словно им околдованы. Звех ударила кулаком по краю бассейна. А затем вонзила ногти в ладонь, так сильно, что потекла кровь. Вода в бассейне, там, куда падали алые капельки, быстро окрасилась в розоватый оттенок. Звех в исступлении закричала, а затем, закрыв руками глаза, упала в воду, подняв в воздух кучу брызг.