I. «иллюзия любви, скованная шелком, или истина, рожденная в страдании» ⎯ тойя «даби» тодороки, «моя геройская академия»

«мы все — цветы, выросшие из почвы боли и надежды»

вирджиния вулф, «дом с привидениями», 1921

⠀ ⠀ вид обугленной, изорванной кожи, что сплошь покрыта ожогами и уродливыми ранами — самый неприятный из всех, с коими ему приходилось сталкиваться. ощущение, когда кончики мозолистых пальцев касались живота, нагой груди, поверхности бёдер и лица, сравнимо с хождением босыми ногами по колючему гравию. жестокость отца и собственные слабости омрачили некогда бледный, безупречно гладкий холст. боль, что стала незыблемым спутником его многострадальной жизни, без устали служит болезненным напоминанием о том, что он — плод порочного союза, провальное творение человека, не заслуживающего звания героя. отчаянное стремление привыкнуть к многолетней боли оказалось тщетно; как бы ни жгла кожа от синего пламени и как бы ни раскалялось тело от разрушительной причуды, адские пытки оставались столь же отвратительными, столь же тошнотворными даже по прошествие чудовищно долгих лет. искажённое отражение смотрело на него из хрустального зеркала — призрак окроплённого кислотной кровью прошлого, давно повзрослевший и измождённый. кожа плотской оболочкой облегала каждую тонкую кость и каждый напряжённый мускул, словно мозаика многоликих оттенков из истлевшей плоти. почему вы считали его привлекательным? как ему и по сей день удавалось оказаться в ваших нежных объятиях, касаться фарфоровых губ, сладким ядом пульсировать в каждом сосуде изнеженного чрева? вы любили его, несмотря на внешнее уродство, вопреки грубым прикосновениям изувеченных пальцев — многолетние тренировки изжили их прежнюю мягкость. вы любили его, невзирая на то, что его сердце было больно разбито, а осколки хрустальным дождём врезались под обугленную кожу и пускали по венам раскалённую ртуть, оставляя его задыхаться в кислоте из собственной злобы. вы бесчисленное множество раз говорили, что принимаете его всецело: каждый недостаток, хорошую и плохую черту. тем не менее он не мог не задаваться вопросом, была ли ваша любовь лишена притворства? имела ли она предел? когда он будет исчерпан? когда вы, наконец, поймёте, что пригрели смертоносную кобру на обнажённой груди — до безобразия мерзкую, отвратительную тварь? когда ваше сердце отвергнет привязанность к телу, где любовь давно истлела, а в нутро меж обгоревших рёбер вгрызлась нимфа вездесущей смерти? что он будет делать, когда злополучный день настанет? ⠀ ⠀

— ⠀

⠀ тойя сидел на краю кровати, устало сгорбившись под гнётом незримого креста и уронив голову на испоротые хирургическими скобами руки. с молчаливым исступлением тёр лицо поверхностью грубых ладоней в хрупкой надежде притупить мигрень — болезненно пульсирующий флёр, что вырвал его из эфемерного забвения. простыни подле него струились по женской фигуре, окутывая уязвимое тело бархатным теплом. в декабрьском безмолвии тлело вожделение сокровенной близости: истомная жажда провести кончиками пальцев по вашим волосам, по изгибу обнажённой спины и по тонкой коже меж костистых позвонков, но не решался. не сейчас, не тогда, когда ему казалось, что его прикосновение может лишить вас совершенной святости, а откровенное уродство осквернит непорочный свет. он глубоко вздохнул и отвернулся. желудок скверно скрутило от щемящей тревоги, настолько поглотившей его, что он не заметил, как вы поднялись с постели. он пренебрёг шелестящим звуком белых простыней и тихим скрипом прогнувшегося матраса. лишь когда вы лёгким движением пальцев очертили едва ощутимые линии по рваным шрамам и скобам из холодной стали на спине, он наконец очнулся от мыслей, нервная дрожь смертоносной лавиной накрыла его целиком. он повернул голову к источнику шума, встретившись взглядом с парой встревоженных глаз. вы отдёрнули руку и замерли в безмолвном испуге, сдвинув брови к переносице. его лицо омрачилось затаённой печалью, что как в чистом зеркале отражалась в глубине лазурных глаз. бледный лунный свет заливал погружённую в сумрак спальню, мягким серебристый свет шёлковой вуалью струился по обшарпанным стенам. лишь в такие моменты, когда мир замирал в объятиях мёртвой немоты, он мог обнажить неизлечимые раны, сгорая в огне из воспалённого кобальта и пульсирующей агонии. взгляд тойи сквозил сталью и холодом, когда он смотрел на вас. руки инстинктивно сжались в кулаки, терпкий дым, исторгнутый из его плоти, сочился в пространстве безмолвной молитвой. — почему ты так на меня смотришь? — в скрипучем голосе слышались язвительные ноты, острота грубых слов закалённым клинком вонзилась в грудь. воспетый увечьями рефлекс и ядовитая боль, что тлела у него в душе, заставила вас содрогнуться. что побуждает вас неизменно смотреть на него с почти болезненной лаской, уважением, нежностью, что странно граничит со священным трепетом? он не мог понять, почему вы всегда искали с ним тактильного контакта, почему так отчаянно жаждали близости, словно от неё зависит ваша жизнь? что вы в нём нашли? почему после стольких лет вы продолжали быть рядом? осколки жидкого стекла заблестели в ваших глазах, угрожая иссечь лицо горячей солью. — как «так»? — вы говорили уязвлённо, тон голоса понижен до ломкого шёпота. вы не ждали, что слова вырвутся из его уст с жестоко обнажённым холодом, со змеиной жёлчью, чей святый долг — оберегать его сердце от боли, но никогда — ранить ваше. — ты смотришь на меня так… — он замолк на полуслове, глубоко вздохнул, унимая раскалённый гнев, и его голос скорбно дрогнул, тон сквозил слабой хрипотой, — будто я чего-то стóю. немота, густая и мрачная, отравленной кровью растеклась по холодной квартире. вы ощутили, как ретивое в груди разрывается на части. глаза тойи впились в ваши, словно искали в отражении горькую правду. сможет ли он найти ответ на вопрос, что так долго тревожил его? убедит ли он вас, что ваша любовь — лишь искусная иллюзия, мимолётное увлечение? или вы докажете, что он ошибается? вы придвинулись ближе, тихий плач терновым венцом вонзил в изнеженное горло осквернённые шипы. душевные терзания отразились на бледном лице — немое страдание, из-за которого он стиснул челюсти так сильно, что вы испугались, что те раздробятся от силы. трахея низвергла сдавленный стон, холодная лазурь скрылась за сомкнутыми веками; его пальцы скользнули по изъязвлённой ожогами коже под ними — мёртвой плоти, давно забывшей о боли. — о, тойя… — надтреснутый голос, беглый взгляд на чужое лицо. ожоги, хирургические скобы, лоскутная вуаль из горелой плоти, стянутой механическими швами — то, что представлял из себя человек, в которого вы однажды влюбились. вы закрыли глаза, прижимаясь лбом ко лбу тойи. женские ладони нежно накрыли его усталое лицо, словно тот был сделан из тонкого фарфора. — ты стóишь, — сказали вы, — ты стóишь всего. ваши слова, мягкие, точно пепельный шёлк, могли бы разрушить его изнутри, однако сломленную однажды душу не собрать в единый пазл. руки тойи рефлекторно вскинулись в тревожной надежде уловить ваши запястья, отчаянно желая отстраниться, но вы прижались к его иссечённым кровавыми осколками губам в трепетном касании. бездна багровеющих чувств разверзлась в вашей груди, угрожая обратить фарфоровую плоть в разрозненное обилие оголённой анатомии, трепещущей в едином пульсе с его сердцем. вы ощущали, как густой жар заливает его щёки, когда он отвечал на исступлённый поцелуй с жертвенной любовью, граничащей с томлением, от которых рубиновое чрево сжималось, словно в железных тисках. медленно отпрянув, его тело окатил нервный спазм, голова закружилась в пульсирующем вальсе, и робкий экстаз разлился по его стеклянным венам. — я не достоин тебя, — выдохнул тойя, снова открывая глаза с твёрдым намерением увидеть вас снова. его взгляд потерял былую пелену беспокойства. он смотрел на вас так же, как и много лет назад. тогда его улыбка сияла ярче дневного светила, а глаза мерцали невинностью ребёнка, которого впереди ждала целая жизнь. он свято верил в судьбу и в то, что добро всегда побеждает, — ты заслуживаешь кого-то получше, кого-то целостного. кого-то, кто не похож… вот на это, — неопределённо произнёс он, подразумевая себя. неуверенность годами терзала его, заживо изъедая изнутри; сознание чертило жуткие, сюрреалистичные картины, когда он решился озвучить вслух свои волнения. их иррациональность прозрачна, словно слой замёрзшей воды, но мысли, что исполнены тревогой, набатом стучали внутри, неистово кишели под изувеченной кожей, как паразиты, от которых нельзя излечиться. он хотел бы быть идеальным, но это казалось недостижимыми грёзами. он знал, совершенная парадигма — далёкая фантазия. даже если испещрённое шрамами тело обретёт прежний вид, его сердце всё равно останется беспощадно разбитым. он был монстром в человеческом обличье. чудовищем, чьи клыки и когти наточены жестокостью печального прошлого, а жажда крови росла с каждым прожитым днём. его грехи не имели счёта, а преступления — прощения. он не имел права даже стоять рядом с вами. — но я люблю тебя, — ответили вы с незыблемой верой, от которой его одолела душевная слабость, в груди встревоженным роем копошились необъяснимые чувства, — я люблю тебя. со всеми твоими шрамами и недостатками. небольшие несовершенства не заставят меня любить тебя меньше. они — часть того, что делает тебя таким, какой ты есть, — губы изогнулись в лёгкой улыбке, и вы нежно прикоснулись к его губам ещё одним ласковым поцелуем, — и мне правда нравится, какой ты человек… очень нравится. все попытки убедить вас в фальшивой любви оказались тщетны. он никогда не сможет доказать, что ваше сердце бьётся не ради него. потому что это ложь. оно — компас, чья стрелка неизменно смотрела на север, и было глупо с его стороны сомневаться в своей избраннице. — я тоже тебя люблю, — тихо вымолвил он, с трудом подбирая слова. глупая гордость не позволяла ему признаться в своей нежной тяге так же открыто, как это делали вы, но любой намёк на лицемерие неумолимо умирал в бархатном коконе изнеженных ладоней. он взял ваши тонкие руки в свои и поднёс их к губам, касаясь ими каждой бледной фаланги, с почти иллюзорной эфемерностью, оседающей на мраморной коже — ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь, куколка.