II. экстраконтент: «пульсация на обнаженных шрамах и любовь сквозь хирургические скобы» ⎯ тойя «даби» тодороки, «моя геройская академия»

бархатная немота молочной карамелью сочилась с изъязвлённых солнечной печалью стен, струилась в комнате, где, как на венце порочной жертвенности, опьянённая экстазом плоть растворялась в нимфе вожделения. обнажённый до пульсирующего чрева, он чувствовал, как костистые пальцы уродливой тревоги разжимаются на воспалённом горле, как с каждым нежным вздохом низвергнутой с олимпа сонной афродиты умирает призрачная грань меж реальностью и идиллическим эдемом. иссечённое стальными скобами сердце, раннее скорбевшее под гнётом исступлённой лихорадки, ныне — первородная святыня, воспетая изнеженной любовью в храме сокровенной близости. осколки прошлой ночи пронзили анемичное сознание, свинцовой патокой излились в змеиный кровоток — то был терпкий флёр развратной исповеди, влажным милосердием, исцеляющим монструозные язвы, соблазнительным перерождением из даби в тойю тодороки. на хрупкой грани яви и едва наркотических грёз, он ощущает тепло излюбленного тела. паутинистые вены янтарного солнца пронзают вуаль искусственного шёлка, струясь карамельным нимбом по лику заспанной богини, багровеющим кровоподтёкам на фарфоровой коже, по нежным ложбинкам, что сокрыты в грациозных изгибах. он замирает: эфемерными крыльями трепещут усталые веки, и глаза из стеклянной шпинели впиваются в ваши, а на кровавом бархате искусанных губ рождается слабая улыбка. тойя знает: сладкое изнеможение осело в хрупких костях, а клейма голодной любви мерцали на уязвимом теле пульсарами шёлковой боли. ваша голова касается обугленной кожи на его груди. стрелки дешёвых часов замирают на шести под монотонный стук сгнетённого стежками сердца — утро ещё не отмолило ночные прегрешения. вы — осколок вязкой крови на кристально белой пелене, окроплённая ладаном пугающая непорочность — изнеженная святость, не терпящая и намёка на жестокие объятия. он позволяет своей нимфе касаться истерзанной кожи и стальных арок хирургических скоб, что вгрызлись в его плоть безжизненными паразитами; как богомерзкая икона принимает поцелуй, так монструозные ожоги — излюбленные губы, молящие немилосердную судьбу о божественном прощении — прощении живого трупа, чьи руки, испепелённые сапфировым огнём, по локоть омыты в крови. он делит с вами постель, обнажая выпирающие кости и асимметрию плеч, ведь обречённая любовь, пульсирующая в ваших глазах, слепа к уродству. в омуте холодного отчуждения тойя не знал такой роскоши — быть нужным. но улыбка и кошачья грация, с которой его изувеченные колени сливаются с искусительным теплом обрамлённых лишь чёрным кружевом бёдер, вонзаются в измученный рассудок кристальным откровением: он — ваш. в раболепной покорности нимфы он знает, что вы — заветный храм, пред которым истощённый грешник безмолвно склонит голову.