V. «цепные псы не трогают кормящих» 18+ ⎯ томура шигараки, «моя геройская академия»

очаровательная. мысли шигараки томуры, что сладостной ртутью струятся меж хрупких костей, отравляют черепной венец голодным вожделением, когда пульсирующий член исчезает меж изнеженного шёлка с липким стоном; точно на живом престоле, вы восседаете на нём в неистовом отчаянии, и только ваша красота глянцевой иллюзией властвует в его измученном сознании. алебастр влажной кожи, подожжённой изнутри рубиновым пожаром, два чернильных солнца, омертвевших от экстаза — опороченная тварь и дьяволица в диком исступлении — дьяволица, соблазнённая греховной скверной. но среди кровоточа́щего коллапса низменных инстинктов вы храните неоспоримое господство; он — лишь раболепный пёс, которого вы с дьявольским величием заставляете любить позолоченный ошейник; и в сей распутном наслаждении, где вы, сжимая шёлковый ремень, отдаётесь грязной страсти, он воспевает свою изувершу в безумной оргии стонов, в вожделении, что струится в кровавых радужках горячей магмой. — нравится вид, милый? интересно, что бы сказали твои ублюдки, увидев, как их могущественный вожак скулит, как сучка в течке, от того, что ему наконец-то дали оттрахать настоящую дырку? — в воспалённом рассудке ваш голос сочится приторным ядом, чьё бархатное чрево — симфония греховных терций, низвергающая изувеченное тело в сладостную тиранию — паралич пульсирует под бледной кожей, накаляя венистый ажур до дьявольского исступления. кольцо ваших фаланг сгнетает его шею — холодный нимб на обнажённой плоти; вожделенная гаррота, что пульсирует в каданс артерии на заклеймённом горле. драгоценный агнец — ваша лакомая жертва — покоряется уродливой любви, и в изнеженном господстве обретает извращённый рай. — оу, хорошо тебе, любимый? спорим, настоящая пизда намного лучше, чем какая-то дешёвая насадка? настолько спешил расстаться с целкой, да, томура? — с ленивой грацией вы киваете в сторону забытой секс-игрушки, прежде утолявшей влажный голод между его бёдер, но нежность силиконовой фальшивки меркнет в гнёте страждущего шёлка. он под вами — божественная кукла в рабстве цепких пальцев, покладистая плоть, чьи позвонки в молитвенном экстазе изгибаются на грязных простынях. туман в его истомлённом черепе сгущается в пульсирующий сироп, в чьём кишащем месиве тонет и намёк на ясность. здесь не существует речи — в больной идиллии скулят блаженной дрожью, шепчут плачем рёберных костей и умоляют каплями горячих слёз. — отвечай мне, томура, — стальной голос скальпелем из повеления рассекает сгустившийся флёр, а рука, только что лелеющая стянутые скулы, теперь впивается в спутанный шёлк, обнажая уязвимое горло. — или мне остановиться? — м-м-м... нет! н-нет, госпожа... — в ваших нежных поцелуях любая непокорность истлевает в предсмертных судорогах. — оу, томура, мой славный мальчик. и ты... ах-х, блять... за хорошие манеры полагается награда, как считаешь? ваши острые клыки смыкаются на бледных лезвиях ключиц, и ржавые кровоподтёки расцветают на истощённой коже шигараки — пульсирующие клейма, что срывают с иссушенных губ молящий стон. лёд горького цинизма тает в новом амплуа — пёсьей верности, в раболепии презренной шавки, в неприкрытом вожделении раба — лечь обнажёнными костями возле ваших ног. кандалы из натянутых ремней аспидными змеями впиваются в его запястья — антихрист, распятый у стального изголовья, и под чьими пальцами живая плоть сползает бледным пеплом с раскрошенных скелетов — пока смерть пускает яд вдоль паутины ломких вен, он не смеет вас касаться. тварь, просящая железного креста — лишь бы не убить святыню. толчок костлявых бёдер срывает с ваших губ дрожащий стон — в сладком упоении он умирает на искусанных устах, что смыкаются голодным поцелуем. в пульсирующей мгле — мокрый содом языков, пронизанный лязгом клыкастых зубов. — пожалуйста, — ваши пальцы касаются лба, ловя солёный жемчуг с грубой кожи. спутанный шёлк обнажает исступлённый взгляд — взгляд кровавых радужек, где покорная мольба тонет в неистовой обсессии. — пожалуйста, я ведь хорошо себя вёл... ваш насмешливый оскал пробуждает хищника меж тонких рёбер, и в кровожадном голоде развратный поцелуй клеймит рубиновые губы, пока цепкие фаланги дьяволицы вжимают его тело в лоно грязных простыней — липкие шприцы со слепым остервенением впиваются в костистый кокон, обтянутый испоротым фарфором. по его щекам осколками солёного стекла струится жидкая молитва, а в иссохшем горле рождается отчаянный скулёж, пока изнеженная плоть сгнетает его член в пульсирующем исступлении. с изощрённой лаской ваша ладонь касается его груди, сжимает меж холодных пальцев ноющую ареолу, пробуждая в оголённых позвонках пьянящие электроискры; другая — изворотливой змеёй скользит вдоль рёберных шипов, ощущая каждый судорожный спазм, каждый мускул, что в сладком изнурении содрогается в лихорадочном кадансе ваших бёдер. — ты был хорошим мальчиком. я обещала награду, забыл? хочешь кончить, да, малыш? — па́точное вожделение струится в кроваво-красных кольцах, а стекло хрустальных слёз ослепляет его взгляд, сводя сознание лишь к влажному жару и стучащим виска́м. сладкая агония пронзает спину шигараки, ломая кости в болезненном изгибе; капли глянцевой слюны растекаются по липкой коже, когда с маниакальным вожделением он наблюдает за трепетом изнеженных грудей, за тем, как шёлковые рёбра сокращаются окрест сочащегося члена, за пульсирующим спазмом, что скручивает чрево в вязкую спираль. — мой милый, скоро кончишь? — в удушливой идиллии утробный стон гибнет на ваших губах. лицо шигараки, разгорячённое до влажного блеска, млеет в коконе стальных фаланг, и лихорадочный каданс слабеет до истомных судорог — в вашем уродливом эдеме каждый спазм и каждый миллиметр обнажённой плоти — больная евхаристия со сладкой гибелью в апофеозе. — м-м!.. м-гм!.. — он роняет голову на мягкие подушки, обнажая лишь для ваших глаз трепещущее раболепие — багровеющую шею, где под тонкой кожей пульсирует жизнь. вы покоряетесь с голодной нежностью, что заставляет челюсть, жадную до непорочной крови, впиться в изувеченное тело, точно металлической пастью, оставляя вдоль артерий свежие кровоподтёки. дрожь пронзает его спину пылающей иглой под натиском хищных клыков, когда реальность сжимается до пульса влажной сердцевины, где ваши тела сливаются в единой боли. — ах-х, сука, сейчас... — давай, малыш, кончи для меня, — ваш шёпот отравлен приторной лаской, слова струятся вдоль его извилин смертоносным ядом. ваш язык липкой коброй скользит по ложбинке меж худых ключиц, упиваясь россыпью хрустальной соли. молчаливая любовь возносит опьянённое сознание до безумной эйфории — эйфории, что бьёт по оголённым нервам и пульсирующим спазмом стягивает чрево; капли горячей спермы окропляют нежную утробу, жидким жемчугом стекая между онемевших бёдер — ваша сладкая погибель венчается той литургией, где нежный грех становится святым, а обжигающий экстаз — единственной молитвой. толчки ослабевают несколько упоительных секунд, утопают в последних осколках истомы. вы приникаете к его груди в райском изнурении, соприкасаясь рёбрами сквозь шёлковую кожу. чёрные ремни срываются на мокрые ткани. он обводит пальцами освобождённые запястья — рубиновые шрамы, что саднят под стеклянным фарфором, как клеймо искупительной жертвы. вы льнёте к обнажённой шее шигараки, где карамельная горечь и липкое изнеможение въедаются в каждую клетку. — это было... круто, — стыд сжимает его горло болезненной петлёй. — может... может, как-нибудь повторим? — томура отстраняется. в гранатовых гало на миг проступает надежда. — да, если хочешь. — хочу. — томура, не против, если я останусь до утра? — я... н-нет. не против. оставайся.