IV. эксклюзив: «по куску плоти, по капле крови: кто в нужде и кто ⎯ в безумии» 18+ ⎯ мегуми фушигуро & шинсо хитоши, «моя геройская академия» & «магическая битва»

сначала всё казалось лишь невинным флиртом, обманчивой иллюзией, что соткана из взглядов истомлённых глаз хитоши и молчания мегуми, закованного в ледяной венец — пока алчущие сугилиты цепляются за ваши губы с эфемерным вожделением, осколки изнеженного холода пульсируют под анемичным шёлком вашей кожи. их броманс — обитель без молитв, воспетая на идилличной немоте и голодных покаяниях, что сокрыты в хрупких интерлюдиях меж монотонных голосов, на взглядах проницательных сапфиров, в чьих чертогах вы — их дьявольское искушение. вы не были слепы — замечали, как хриплый баритон хитоши слабеет на октаву, бархатной вуалью резонируя в сознании вопросом, не холодно ли вам; как милори мегуми из хрустального стекла с голодным вожделением спускаются к атласным бретелям, ниспадающим с обнажённого плеча. лишь эта октябрьская ночь разрушила иллюзию пристойности. вы не помните, какая искра разожгла содо́мский пожар: быть может, это шинсо, чьё иссечённое рубцами бедро касалось фарфоровой кожи под тоскливый триллер. быть может, это бледные пальцы мегуми, что мягким лимбом обвели ваше запястье, оставляя эфемерное клеймо на нежной коже. но вы помните их взгляд — взгляд инфернальных бестий, голодных до порочного разврата. ядовитыми софитами исступлённые глаза сливаются на вас, будто освещая сцену с любимой мученицей в эпицентре; следят за вами с откровенным вожделением — страстью истерзать обречённую жертву — по куску её плоти каждой полоумной и страждущей, по глотку её крови каждой жаждущей твари. болезненная нежность, что граничит с ритуальной, сквозит в каждом касании искусанных губ — воплощённой тоской дрожащие руки мегуми обводят изгибы вашего тела, изъязвляя под атласным шёлком клятву сладострастного порока. шинсо в их похотливом дуэте — изувер, голодный до безвинной крови и держащий чёрный коготь над лихорадочным пульсом. его поцелуй — осколок мертвеющего солнца — нимфа, лишённая прежнего света, но полная тревожной одержимости — хищного азарта, что разжигает в груди их прелестной пленницы неутолённую страсть. ладонь мегуми стальным лимбом смыкается окрест вашего затылка, пока с почти религиозным трепетом губы хитоши касаются пылающей кожи под поясом атласных шорт, не смея разрушить хрупкую грань. каждое касание — акт фатального растления, сладкой гибели безгрешности. — ты только посмотри, уже вся горишь, — шинсо склоняется ближе, и гортанный шёпот раскалённой коброй заструился к окровавленному чреву. — неделями об этом думала, признайся? — месяцами, я бы сказал. — мегуми отвечает вместо вас, пока чернильная маскара растворяется в стеклянных каплях слёз, изъязвляя на молочной коже шрамы болезненного искушения. колени отчаянно дрожат под мёртвой хваткой шинсо, и в голодном свете глаз фушигуро, что горят меж разомкнутых бёдер, ваше тело — некогда обитель первозданных божеств — ныне лишается последних капель святости. с кристальной деликатностью губы мегуми скользят по нижней челюсти, клеймя бархатный фарфор эфемерными увечьями обнажённых клыков. его ладонь, испещрённая паутиной сапфировых вен, сдвигает нежное кружево вашего бра; в фантасмагории алчной страсти он касается шёлковой кожи груди, подчиняет вожделенную жертву гнёту дьявольской нирваны, и в сладостном забвении на плече хитоши та обретает иллюзорный покой. — хочу, чтобы она умоляла, — шинсо приникает к пульсу кровавой артерии, мириадой исступлённых поцелуев возносит на алебастровый алтарь извращённую молитву. — а ты? — ей не нужно ничего просить, — пальцы фушигуро с холодом серебряного скальпеля очерчивают контур уязвимых ареол, и адски голодное нечто, кишащее под разгорячённой кожей роем грязных змей, пробуждает в вашем теле сладострастный тремор. — достаточно просто сказать «да». — д-да... вишнёвый шёлк в месмерическом фокстроте струится с ваших плеч грациозным каскадом, покорно оседая на холодный винил. в опьяняющей прелюдии любимая страдалица лишается спасения, и каждый поцелуй хитоши меж костистых позвонков — металлическая моль, что обрывает слабые оковы стоицизма. иссечённые хрустальной солью губы — под нежным гнётом фушигуро, напряжённые бёдра — в искусительном господстве шинсо, во власти его бледных фаланг, что со змеиной грацией скользят по влажному фарфору. мегуми господствует меж согнутых ног, в пульсирующей тьме его холодных глаз — лишь телесный голод, подпитываемый сценой дьявольского искушения, ожившей перед ним в девственном разврате — греховная муза обнажает ключицы и изящный изгиб головы, багровеющий бархат пульсирует под близостью хитоши, и шёлковые локоны струятся с веснушчатых плеч. — ты прелесть. давай, раздвинь ноги, красотка, — шепчет шинсо, — не смущайся, это ведь мы. длинные фаланги фушигуро обводят нежные складки, проникая во влажное чрево; ребристые стенки содрогаются от деликатного вторжения, и россыпь перламутровых капель плотской истомой сочится на опороченные простыни. атласной вуалью ладони шинсо касаются чувствительной груди, сжимая в раскалённые кандалы огрубелых пальцев рубиновые ареолы. — примешь нас двоих, красотка? — голос хитоши наркотичным фимиа́мом струится в наэлектризованным пространстве, окутывая ваш опьянённый эйфорией разум пульсирующим флёром. — это будет потрясающе, обещаю. мы обещаем. мегуми опускается меж обнажённых бёдер, и в липкой паутине возбуждённых тел тишина отравленной кровью сгущается в молитвенном акте; ребристый бархат с судорожным спазмом сокращается окрест его языка, что испещряет на шёлковых складках нимфу извращённой любви. фаланги пальцев фушигуро изгибаются во влажном чреве, и приторный экстаз молочной марой затмевает воспалённое сознание, растворяя фантасмагоричную реальность в акварельных каплях. шинсо заключает вашу спину в изнеженные цепи изувеченных рук, и восхищение героиновой завесой струится по вашей фарфоровой коже. — какая прелесть. так очаровательно дрожишь от одних только пальцев. 'гуми умеет с ними обращаться, правда? — умоляющий стон срывается с губ, иссечённых сколами горячего граната. — я думаю, ей нравится. вы уступаете телу, и исступлённый экстаз, что пропитан сладкой болью, взрывается меж хрупких рёбер в лимбе мягких рук хитоши, пока костистые фаланги мегуми с возрождённой страстью вонзаются во влажное нутро; пульсирующий клитор изнемогает в блаженной истоме под нежным гнётом его языка. ваши ногти впиваются в запястья шинсо, оставляя на анемичной коже рубиновые росчерки, и бёдра, что объяты лихорадкой в сахарном пожаре, дрожат в агонии из чистой эйфории. после этого мир пал в пучину томной неги и содо́мского порока. член мегуми с липким звуком раздвигает нежный шёлк ребристых стенок, и тело грешной жертвы отвечает болью — боль от взгляда дьявольских сапфиров, что на бледной коже изъязвляют россыпь медно-красных клейм, созерцают, как трепещет паутина слипшихся ресниц и дрожащее дыхание цепляется за сдавленное горло. — умница, — губы хитоши касаются ваших, и судорожный пульс бьётся меж его костистых пальцев, что ядовитой коброй смыкаются окрест жемчужной шеи. — мегуми прекрасно знает твоё тело. тебе нравится, малышка? — д-да... — ещё пару секунд, малышка. станет в разы лучше. осколками пронзительной мольбы каскад гортанных стонов вырывается меж алчущих касаний шинсо, пока вдоль нежных рёбер страждущего лона теснится член фушигуро; в сей сакральный миг вы — нагая афродита, их растленная богиня, вознесённая на трон из сладкой боли и соблазна. фантасмагория эмоций поражает воспалённое сознание: эфемерными цепями паутина цепких рук обвивает ваше тело, тонкие фаланги хитоши сплетаются окрест локон из кофейного шёлка — шёлка истерзанных страстью волос, и в бархатном безумстве, средь ударов влажной плоти и пульса иллюзорной дури, вы слышите, как с чужих губ обрывком осквернённой мантры срывается имя — имя падшей нимфы; имя, сплетённое с мелодией развратных стонов и симфонией искусной лести. когда новая волна оргазма раскаляет добела нервные тенёта, а чрево, изнеженное раскалённой плотью, сжимает член хитоши, капли из солёного стекла окропляют ваши щёки. агония познала свой конец: молочная эссенция на постельном белье, багровеющие клейма в ложбинке меж ключиц, алхимия объятых вожделением тел. после — лишь святая немота, что призрачной вуалью пульсирует во влажном беспорядке. в медовом полусне на нежном шёлке ваших бёдер — обведённые хитоши росписи по коже, что исчезнут с первым солнцем, пока дыхание мегуми, прильнувшего к изгибу бледной шее, слабеет в серебристой пелене мораны. — остаёшься на ночь. это не вопрос.

⎯

карамельное тепло впивается в рассветный флёр; вы окутаны не тканью, но липким жаром сонных тел, их руки — рой горячих арахнид, что оплетают ваше тело с непристойной одержимостью: мегуми — меж тонких рёбер у груди, хитоши — в ложбинке средь костистых позвонков. истомный пульс струится в молчаливый унисон, а паучьи пальцы, замкнувшие стальное гало окрест изящных бёдер, шепчут лишь о нежной власти — любви к нагой богине, поддавшейся пороку. паутина сцепленных ресниц трепещет в утренней вуали, и ночные грёзы, где пульсирующая боль порождает наслаждение, серебристой пылью тают на чернильных струнах. в костях струится окровавленный свинец, багровым жаром тлеют губы. иллюзорный эликсир из вожделения и липкой соли пульсирует в безмолвной спальне, и флёр вишнёвого шампуня утопает в волосах. вы поднимаетесь с постели, и они, точно связанные нитью, следуют за вами. — нет, — хриплый голос фушигуро касаются изнеженного шёлка вашей кожи. — кончай вертеться и прижми, наконец, свою задницу. — с тобой тепло... — пальцы хитоши скользят вдоль рёберного стыка, поднимаясь к обнажённой груди. — я же не идиот, чтобы добровольно отлипать от такой прелести. наша красотка ведь потерпит объятия двух любимых парней? — вы оба цепляетесь за меня по утрам, будто мир на этом держится. как насчёт восполнять свой тактильный голод другими способами? — слова срываются на томный вздох, когда строптивой бестией рука мегуми очерчивает линии у вашей талии. — заткнись и наслаждайся привилегией. — усмешка шинсо прижимается к ложбине затылочных костей. тишина струится в пелене октябрьского утра, и мегуми сокращает расстояние меж ваших тел, упираясь влажной плотью в поясницу. мириада раскалённых капель спермы осколками из кремовых жемчужин впивается в изнеженную кожу, и в исступлённой жажде его член пульсирует горячей кровью, опаляя алебастровый велюр. бёдра фушигуро, где на молочном шёлке бледные увечья расцветают, будто вены на холодном мраморе, двигаются в сладостной апатии, едва не умирая в призрачной иллюзии — ритуал искусного соблазна; прелюдия, что соткана из вожделения. — мегуми… — тихая мольба сливается с дыханием в единый пульс, и поцелуй кроваво-красных губ касается ключиц. — можно? — утренней хрипотой сочится его голос, когда руки скользят меж ваших бёдер. — блять, ты уже такая мокрая. — пожалуйста… изгибы влажных складок обнажают перед ним нутро — голодной до греха утробы, чьи атласные рёбра сгнетаются окрест горячей плоти, словно ночь не умертвила сексуальный голод. наслаждение струится по стеклянным венам ядовитой ртутью, а отчаянные стоны умирают в вашем горле — патока, изломанная болью. — да, малышка... с тобой так хорошо, — поцелуи фушигуро — иллюзорные штрихи на шёлке обнажённого плеча, что на нежной коже из касаний соплетают мириады звёздчатых кассиопей. — как будто твоё тело для этого и создано, ты как будто рождена, чтобы быть с нами. — как мило, — рука хитоши касается лопаток, позже — фарфоровой груди и багровеющих ареол, поглаживая кожу в заспанном движении. — вообще-то я даже люблю наблюдать, как вы тут похабщину творите с самого утра. слова свинцовым тромбом гноятся в истерзанной трахее, умерщвляя каждую мольбу и каждый исступлённый крик. страсть пульсирует в костях, и тлетворный флёр из вожделения и бархатной истомы впивается когтями в ваш рассудок — греховный омут, где член мегуми услаждает влажное нутро, а карамельная нирвана сладкой панацеей растекается в груди. рука хитоши, что покоится на обнажённом теле — безмолвное господство. — ты так хорошо справляешься, красавица. — шепчет он, прижимаясь ближе, — позволишь ведь мегуми кончить внутрь, да, любимая? там и сменимся. исполинской молнией похотливая сцена пронзает рассудок, сладкой дрожью проходясь по ослабшим коленям. — ты посмотри, как ей нравится. аж глаза к черепу закатываются. — конечно, блять, ей нравится, — бормочет шинсо, — тебе хорошо, принцесса? вы киваете с одержимым раболепием, когда изнанка полусогнутых колен касается костистых плеч. плоть фушигуро пронзает липкий шёлк, покоясь вдоль пульсирующих рёбер, оскверняя вожделеющее чрево с молитвой возбуждённых тел. в грязном вальсе страждущих безумцев, где похоть лихорадочной вуалью затмевает разум, и оргазм рождает в горле немой крик. багровеющая кожа фушигуро являет вам увечья от ногтей; опьянённая экстазом голова сочится сладостным свинцом, откидываясь на плечо хитоши, и реальность расплывается в рубиновых кровоподтёках в объятиях экстаза. кремовые струи липкой спермы оскверняют белым нежное нутро. — давай, съебись. моя очередь! — паучьими шипами немой крик цепляется за горло, но голос шинсо медовым опиатом струится в одурманенном сознании. болезненная дрожь пронзает позвоночный столб, когда обнажённая спина касается перины, и разомкнутые бёдра истомлённой жертвы изобличают шинсо вульгарный апогей — перламутровые капли на атласных складках струятся по белью обилием кремовых слёз, пуская по кружеву стеклянных вен электрическое пламя. монструозной тварью хитоши впивается в истерзанное чрево, а язык скользит меж сколов влажной плоти, оскверняя багровеющие бёдра кристаллами молочной карамели. укусы на пульсирующей коже, голодные глаза хитоши, где исступлённым лжебогом беснуется страждущая гестия — дьявольская эйфория на грани раскалённой боли. — на вкус как смесь нас двоих, — шепчет шинсо, — чёрт, это так возбуждает, ты даже не представляешь. слёзы горячим стеклом иссекали разгорячённый велюр, и плоть опьянённой вакханалии пронзает задушенный скулёж. ладонь мегуми покоится на вашей голове, проводя меж спутанного шёлка бледные фаланги, пока язык хитоши, точно влажная ехидна, проникает в измученное чрево; взгляд, голодный до невинной крови, сквозь паутину трепещущих ресниц впивается в ваше лицо. — кончи ещё раз. для меня, да? — жемчужный клитор млеет под господством мокрой плоти языка хитоши. — кончи снова, малышка. последний раз, я обещаю. нежный гнёт усиливается снова, когда фаланги пальцев шинсо заменяет раскалённый член — карамельная истома струится в ваших венах жидким кокаином, пока пульсирующая плоть лелеет бархатные кости в страждущем нутре. в липкой какофонии трёх тел, где разум — лишь умершая грёза, осквернённая первобытным грехом, молочные капли сливаются во влажном лоне в сладкую амброзию взаимной страсти. мир растекается в пульсирующих кровоподтёках, уступая блаженному обмороку. сначала всё казалось лишь невинным флиртом, но ныне, слившись в совершенное единство, всё будет иначе.