Я бы хотел, чтобы ты извинилась

Ричард выдыхает свободно, любуясь гранатовыми деревьями, на которых уже почти дозревшие плоды висят алыми ройями. Раньше перспектива впервые увидеть эти фрукты, о которых только читал в книгах и слышал от Алвы, его не прельщала, да и зачем ему эти глупые красные шары, когда есть дело возрождения Талигойи, взгляд Талигойской Розы, необходимость соответствовать идеалам Чести, долг перед убитым отцом, матерью, сёстрами… с ними прощание вышло не таким, как хотелось бы. Не то чтобы Дик желал устраивать сцену. Он тогда вообще хотел только нормально поесть, согреться и поговорить с родными, которых не видел с Лаик, но тот вечер выдался каким-то особенно трудным. Ричард терпит. Как всю жизнь терпел — когда родители ссорились в гостиной, не стесняясь детей; когда мама окатывала ледяным безразличием две недели, стоило маленькому Дику побегать с детьми слуг по двору и испачкать костюм; когда ему, уже взрослому, выговаривали за отсутствие должного рвения к мести и высоким идеалам и банальное желание помечтать о какой-нибудь красивой девушке, которую он однажды возьмёт в жёны. — Оллария даже из самого высоконравственного человека сделает щёголя и транжиру, — цедит мать, пытаясь тупым ножом разрезать тоненький жёсткий кусок мяса. Мэтр в Лаик говорил, что для здорового развития любому организму нужно есть мясо и рыбу, желательно разнообразные и побольше, иначе есть риск недоедания и слабостей; после смерти отца рацион хозяев Надора из приемлемого превратился в с трудом перевариваемый. — Я отправляла в Лаик сына Эгмонта Окделла, потомка Алана Святого, не нуждающегося в показной роскоши и излишествах, но теперь вижу перед собой изнеженного юношу в богатом костюме, который не может пить вино за ужином, не кривясь. Вино здесь и правда кислятина, Дик знал это и до своего отъезда, а уж после кэналлийского и вовсе понял, что вина в жизни не пробовал. То, что в Надоре почитается за таковое, бакраны не нальют даже козлу. Всё это он, конечно, не озвучивает, потому что знает: будет хуже. Начнёт спорить — и ужин будет окончательно испорчен, а сёстры не съедят даже те скудные яства, на которые расщедрилась вдова Эгмонта Окделла в честь прибытия сына. — Ричард, вы быстро привыкли к подачкам убийцы вашего отца и забыли о долге, — продолжает тем временем мама, на тарелке которой мяса убавилось ровно на кусочек. — Конечно, ведь жить в роскоши за чужой счёт и бросаться золотом, кидаемым вам залитой кровью рукой, куда приятнее, чем отомстить чудовищу за его преступления. Тишина повисает на пару секунд. Миг, второй. Дик откладывает приборы, промакивает рот салфеткой. Айрис настороженно зависает над тарелкой, прекращая расправу над мясом подрагивающими руками. Кажется, тоже поняла, что ужина всё-таки не получится. — Матушка, я как раз помню о своём долге, — тихо, но твёрдо начинает Ричард. — Я давал присягу и клялся герцогу Алва в верности, обещал, что его жизнь — это моя жизнь. Я не мог перед королевой и Людьми Чести бросить Первому Маршалу Талига, что не нуждаюсь в службе под его началом. Потому я откликнулся на его зов и решил учиться у него военному делу и фехтованию, что одобрил даже эр Август, — в горле пересыхает, голос немного дрожит, и Дик отпивает дурного вина. Мать молчит, но это ненадолго. — Что же, сын Эгмонта Окделла должен нарушать присягу, становиться клятвопреступником и изменником, покушаться на своего эра, разочаровывать королеву?.. — Она такая же королева, как Фердинанд — король, — шипит мама, звенят по тарелке столовые приборы. Дейдри и Эдит вздрагивают, Айрис сильнее напрягается, но уже не дрожит. — К тому же, она, хоть и лже-королева, но из рода Ариго, который не забыл о том, что такое честь и совесть. А вот вы, сын мой, уже успели вкусить сладкой отравы столичных убеждений, и, боюсь, спасать вас поздно — герцог Окделл уже лёг в ноги Ворону и едва ли не целует ему сапоги… — Извинитесь, — тихо советует Дик, отчего выражение ужаса на лицах сестёр становится ещё сильнее. Ричард незаметно сжимает кулак, чтобы не грохнуть им по столу — знает, что напугает женщин и слуг, да ещё и не добьётся желаемого эффекта. А впрочем, зачем ему сдерживаться, если никто вокруг не боится его обидеть? Быть может, именно потому, что он никогда никого не ставил на место, люди не боятся перечить герцогу Окделлу? И если хотя бы разок хорошенько на кого-нибудь наорать — они присмиреют, поняв, что он уже не мальчик, но мужчина, от которого можно и затрещину получить? Бить никого, особенно мать и сестёр, Ричард не собирается, но создание хотя бы иллюзии такой угрозы, наверное, избавило бы его от неконтролируемого потока оскорблений, часто беспочвенных, в свой адрес… — Правильно ли я понимаю, что Ричард Окделл, сын убитого Рокэ Алвой за справедливое стремление вернуть корону её законному обладателю Эгмонта Окделла, просит его вдову и свою мать извиниться за правду о том, что продался Ворону за пятьсот таллов? — Да, мама, я очень тебя прошу, — устало подтверждает Дик. Кулак больше не сжат, узел, сдавливавший грудь, куда-то исчез, как и напряжение во всём теле. Исчезла и воля держать язык за зубами, но и это не страшно, ведь он уже пару минут как понял, что с матерью близко общаться не будет никогда в жизни. Как будто когда-то общался. — Я прошу тебя извиниться за то, какие вещи ты говоришь своему единственному сыну, которого отправила в Лаик, не дав ему должного представления об окружающем его мире. Я даже нормально не изучил родословные некоторых однокорытников, ты вообще в курсе, что это такое, когда все друг друга знают, а ты один как безграмотный крестьянин, который о знатных родах только в сплетнях слышал? — мать порывается что-то сказать, но осекается, стоит Ричарду поднять ладонь. — Я прошу тебя извиниться за то, что после Лаик я не получил от тебя ни одного доброго письма, где ты бы спрашивала о моём здоровье и самочувствии и интересовалась, каково мне в доме убийцы отца. Думаешь, мне было весело целовать руку, которая убила самого дорогого для меня человека? Всхлип, кто-то из сестёр душит плач. Потом надо будет посидеть с ними у камина и спокойно поговорить, но сейчас не до этого. — Я прошу тебя извиниться за то, что ни разу не поддержала меня после отъезда из родного замка, откуда я и ходу-то всю жизнь не знал. Мне было так тяжело, что я на стенку лез, и если бы в Лаик не оказалось нескольких хороших ребят, готовых общаться с сыном мятежника — да, мама, всеми в Олларии мой отец считается мятежником, потому что он проиграл, — если бы не эти ребята, я не знаю, как пережил бы эти полгода. Я даже ко врачу боялся идти в Фабианов день, чтобы не опозориться ещё больше. Я был четвёртым в выпуске, мама, и меня никто не хотел брать в оруженосцы, даже самый захудалый граф, и даже эр Август ничего с этим не сделал, потому что влияния у него куда меньше, чем у Сильвестра, каким бы уродом тот ни был. Лицо матери белое-белое, а взгляд такой, что, будь он ножом, Дик был бы уже мёртв. Учитывая то, как с ним в этом замке считались, в какой-то степени он был мёртв и раньше. — Я прошу тебя извиниться за то, что ты ни разу не написала, чтобы я попробовал насладиться жизнью в столице. Герцог Алва спас мне руку, лично всё обработал и перевязал, знаешь? Хотя мог ради шутки отсечь сыну изменника кисть, чтобы я никогда не смог держать шпагу и с позором занимался какой-нибудь письменной работой, криво выписывая буквы оставшейся рукой. И он же мне показал, что можно стремиться к своим идеалам, не прозябая в плохо отапливаемых комнатах, не довольствуясь твёрдым, как подошва, мясом, и не запивая его дешёвой кислятиной. И я бы очень хотел, мама, чтобы ты извинилась за то, что герцог Окделл, хозяин Надора и потомок Алана Святого не имел денег на хоть какую-то жизнь в столице и был вынужден брать с рук Первого Маршала кошель с деньгами, потому что иначе бы просто не выжил. Дик переводит дыхание. Ему так много нужно сказать, но времени так мало — ещё бы, высказаться надо за всю жизнь, а в распоряжении всего несколько минут. — Ты хочешь знать, как я так быстро привык к роскоши? Да не было никакой роскоши, я деньги-то сначала тратить стеснялся, потому что всю жизнь думал, что нормально есть и одеваться — это предательство всех идеалов, а настоящий мужчина должен вообще быть скромнее девицы на выданье. Одежду мне выдал мой эр, потому что это его обязанность, еду мне тоже давали в его доме, потому что нормальный человек оруженосца голодным не оставит. Я не ходил по борделям и уж тем более не бросался чужим золотом, потому что, спасибо, мама, ты научила меня считать деньги, вот только не как герцога, а как мелкого торговца, которому завтра будет нечего есть. Один раз я играл в кости, и то оттого, что не знал, как это — играть на деньги, и очень жестоко за это поплатился, куда жётче, чем могло бы быть, научи меня в Надоре, как и на что играть, — вина в бокале почти не осталось, но горло промочить удаётся. — Первая женщина, красивая, не деревянная, как будто умерла три года назад, а весёлая, яркая и привлекательная, у меня тоже появилась случайно, потому что мне никто даже не объяснил, как ухаживать за дамами, и об этом я узнавал из старых книг и из неприличных баек в Лаик. Почему ты даже не дала мне какой-нибудь совет, мама? Я в столице так сильно влюбился — и стоял столбом, даже не зная, как к ней подступиться. Дальше говорить нельзя, только не о Катари, на которую может пасть огромная тень, если он не заткнётся. Но и без неё у Ричарда ещё предостаточно тем для разговора. — Ты даже не спросила у меня, что было на войне. Рядовым солдатам, самым жалким офицеришкам, и тем писали из дома, они потом читали пачки писем, а мне — никто. Твой сын мог лишиться руки, ноги, глаза, погибнуть, остаться на всю жизнь калекой, и тебе было даже не интересно, что с ним. Ты даже сейчас не спросила, как я пережил битву, не обрадовалась, что я жив и здоров. Тебе настолько на меня всё равно? Ты меня даже не любишь? Он смотрит в глаза напротив, глаза матери, которая ни разу в жизни не сказала, что любит его. Любил ли его вообще хоть кто-то здесь, в этом доме, кроме отца? Любил ли отец, ушедший на войну против короны и даже не позаботившийся о том, чтобы в случае чего Надор не погиб? Мама не отвечает. Её лицо уже даже не перекошено гневом — напряжено, будто она пытается подобрать слова. — Я бы очень хотел, чтобы ты извинилась за то, что после смерти отца так и не смирилась с тем, что герцог — я. За то, что ты не выражала ко мне должного уважения, а ведь я герцог Окделл, Повелитель Скал, и выслушивать претензии о том, что исполняю клятву оруженосца, не должен. Как и не должен был вместо уроков по управлению замком и землями годами слушать о том, что я обязан отомстить за отца. Это была линия, ты ведь знала? У отца был шанс, но судьба распорядилась иначе. Ворон — подлец и мерзавец, но он дерётся честно. А от меня скрыли даже то, как убили моего собственного отца — за это бы тоже хорошо извиниться. Мирабелла зеленеет. Дик поднял вопрос, который в Надоре поднимать нельзя ни при каких обстоятельствах — и перегнул. Махать перед лицом матери смертью отца подло, ему самому от себя мерзко, но ещё больше — обидно, что даже такую важную вещь, как обстоятельства той дуэли, ему не сочли нужным сообщить. — Ещё, мама, я хотел бы, чтобы ты извинилась за то, что я не знал от тебя доброго слова. Даже дети конюхов — и те получали похвалу за то, что хорошо вычистили конюшню, а герцог Окделл всю жизнь считал, что недостаточно хорош, если мама ему ни разу не сказала, что он недурно стреляет и отлично фехтует. Может, если бы я слышал об этом почаще, знал, что в Надоре я действительно нужен, я бы нашёл в себе силы отказаться от места подле Ворона и вернуться домой. Но возвращаться сюда — всё равно что добровольно лезть в могилу, где на тебя ещё и плюнут. Он замолкает, смотрит в стол пару секунд. Поток эмоций иссяк, оставив за собой только тяжёлую усталость и чувство вины — за то, что не сдержался, за то, что наговорил столько отвратительных вещей, о которых потом — уже — пожалеет. Он ведь даже не думал и о половине из того, что сейчас высказал, просто оно вырвалось само. — Я буду у себя, если понадоблюсь. Простите за испорченный ужин, — бросает Дик всем одновременно, со смешанными чувствами поднимаясь и вылетая из столовой. В этот вечер к нему в покои приходят все сёстры. Они долго сидят у камина, делятся историями из детства, и девочки признаются, что тоже хотели бы услышать от мамы, что они хорошо вышивают или красиво пишут. Ричард читает их сонеты и смотрит десятки вышивок, не пропуская ни одной. Теперь он — опора женщин из рода Окделл, и это означает не только раздавать приказы и подбирать женихов. Мама так и не заходит. Уезжая из Надора следующим утром, Ричард думает, что впервые в жизни устроил в доме скандал, но даже это не тронуло сердце Мирабеллы Окделл.