Отчего мне улыбаться?

В Кэналлоа дозревают гранаты, но вкусить их Ричард вряд ли сможет. Как только он доставит письма и поручения от соберано, путь его будет лежать ровно в противоположную сторону, в Придду, а затем и в Хексберг, поступать под командование Ротгера Вальдеса. На пару месяцев или навсегда — решит судьба: письмо и подорожная, которые ему выдал эр Рокэ, не имеют чётких дат, а сам монсеньор довольно чётко сказал оруженосцу, что тот волен поступать, как велит сердце. В Олларию Дик возвращается в наисквернейшем расположении духа. Винит себя — за грубость, за несдержанность, за то, что вывалил на мать и сестёр то, что порядочный мужчина никогда не выскажет. Вспоминает лицо матери, бледное, гневное, будто перед ней сидит сам Ворон, а не родной сын. Зачем он вообще так взорвался? Где-то на третий день пути Ричард всё-таки понимает, что не взорваться было нельзя. Оруженосец должен носить цвета эра, не может не брать у него деньги, ведь это обязанность монсеньора — обеспечить подопечного всем необходимым. Выговаривая Дику своё недовольство самыми скверными словами, мама не только расписывалась в своём непонимании ситуации, но и почти прямо говорила, что на жизнь и судьбу сына ей всё равно. Что было бы, пошли сын Эгмонта к кошкам Первого Маршала Талига? Какой позор бы лёг на и так опальную семью, если бы герцог Окделл проигнорировал призыв государства, подданным которого является, несмотря ни на что; если бы нагрубил в ответ на желание лучшего военного Золотых земель взять его под своё крыло? Что было бы с сёстрами, которых никто не захотел бы взять замуж после того, как глава семьи плюнул в лицо не только лже-королю, но и Людям Чести, которые продолжают работать на благо страны и народа, пусть и при узурпаторе? Что, в конце концов, было бы с Диком, откажись он уже после принесения присяги от одежды в доме Алва, не бери он у герцога ни суана, вороти он нос от уроков фехтования? Если бы эр не выслал его с позором, разорвав клятву, могло бы случиться и что-то похуже — например, сплетни о том, что герцог Окделл забыл о понятиях долга и чести, раз сначала сам согласился на службу у Ворона, а затем передумал и начал вести себя, как оскорблённая невинность. Герцог Алва стал бы в людских глазах благодетелем, протянувшим руку помощи сыну мятежника, а Ричарда чернь окрестила бы неблагодарным юнцом, которому дали шанс закрепиться в столице, научиться всему необходимому и поднять Надор из нищеты, а он этот шанс отверг… Нет, герцог Окделл не стал бы опускаться до такого поведения. Пусть Ворон ему не товарищ и никогда не станет, но у него можно перенять знания, необходимые для военной карьеры. Алва умеет воевать, бесстрашно сражается, придумывает гениальные манёвры, учит его фехтованию, в его библиотеке сотни и тысячи книг, которые Дику не перечитать за оставшееся в доме с воронами на воротах время… Пусть Ричард никогда не сможет простить Ворона за отца, за Надор, за несостоявшееся воцарение истинного короля — Алва может быть ему полезен. Идти за Вороном с гордо поднятой головой, не пресмыкаясь, но и не роняя собственной чести, не относясь с подобострастием, но признавая очевидные военные заслуги — вот то, как должен вести себя истинный Повелитель Скал. Ради семьи, родовых владений и будущего Талигойи — ведь не сможет же он повести на столицу армию, не имея боевого опыта? Отец воевал в Торке, Дику стоит тоже набраться знаний, пусть и от человека, которого стоит придушить, пристрелись или отравить… Гоняя по кругу эти мысли, он удивительно быстро добирается до особняка на улице Мимоз, не помня себя передаёт Сону Пако, поднимается в спальню. Эра Рокэ нет — он сейчас в Кэналлоа, ведь и сам Ричард должен был вернуться несколькими неделями позднее. Должен был, если бы Надор действительно обладал домашним теплом, если бы они с матерью и сёстрами говорили днями напролёт и гуляли по лесу, если бы оттуда не хотелось уезжать… но всё вышло, как вышло, и ему, заварившему эту кашу, теперь справляться с последствиями. -- — Окделл, да что же это такое? — раздражённо восклицает Алва, в очередной раз выбив шпагу у него из рук. — Вы за время моего отсутствия ушли в монахи и не брали в руки оружие? Влюбились в недоступную красотку и страдаете? Ричард молчит. Не рассказывать же эру, что так и не простил себя за сцену, устроенную в Надоре, волнуется о сёстрах, о здоровье матери, пусть даже той и всё равно, не получил ли он ранение на войне… — Юноша, мы не мечтать сюда пришли, вы тратите моё время! — кончик шпаги, защищённый колпачком, обидно тычет в живот. Алва зол на его несобранность, хотя сам в случае, если его беспокоят какие-то дела или нерешённые вопросы, отменяет занятия. Дик обиженно отбивает чужую шпагу, закусывая щёку, чтобы не высказать это вслух. — В Надоре настолько плохо кормят, что вы не можете восстановиться который день? Щека прокусана в кровь, тренировка провалена. Эр сбивает Дикона с ног ещё с четыре раза, прежде чем бросить холодное «на сегодня всё, завтра постарайтесь вырасти из нежной барышни в моего оруженосца» и вылететь со двора, оставив Дика лежать в пыли с отбитыми коленями, пораненным острым камнем плечом и саднящими ладонями. К вечеру плечо не проходит. Вокруг небольшой раны наливается синяк, из-за которого даже рукой двигать больно. По идее, это просто царапина, не идёт ни в какое сравнение с тем, что было с ладонью после Лаик, но Дик приглушённо стонет при переодевании, позволяя себе минутную слабость только под вечер, перед тем как идти в кабинет эра. Тот обнаруживается у камина, закопанный в бумаги. Письма лежат аккуратной стопкой справа, что-то похожее на документы — посередине, а слева небрежной кучей сложены неразобранные листы. Оруженосец — не секретарь, но Ричард, чего скрывать, был бы рад быть хоть чем-то полезен своему независимому эру. Пусть у него и нет обязанностей, болтаться без дела, осознавая, что даже выбравшему его человеку герцог Окделл не нужен, ему тоскливо. — Проходите, — тянет Алва, не отрываясь от бумаг, и Дик вздрагивает, неловко грохает дверью, подходит вплотную и встаёт совсем близко, ожидая дальнейших указаний. Сесть рядом? Отложить себе ровно половину не разобранных бумаг? — От вас ничего не требуется, кроме как наливать мне вино и составлять компанию, — бросает Рокэ, пальцы без кучи перстней отсчитывают листы, прежде чем согнуть их за уголок и положить в стопку с документами. — Читать мои письма я вам не доверю, а сидеть с этим всем одному мне надоело. Корзина с вином слева от камина, с бокалами, надеюсь, разберётесь. Что-то падает внутри Дика. Он-то надеялся, что нужна его помощь, что после пройденной вместе войны заслужил хотя бы помочь со старыми документами. Но от оруженосца как не было толку, так и не стало — даже после всего пережитого. Как будто он до такой степени разочаровал эра своим фехтованием, что… — Да налейте же вы вина, Ричард, — цедит Рокэ, раздражённо подгибает босую ногу. — Что с вами в последнее время? Любовь всей жизни отдали замуж? Разонравился Дидерих? — А вы серьёзно спрашиваете, или как всегда? — вырывается вдруг, и Дик едва не захлопывает себе же ладонью рот. Эр поднимает голову от бумаг, нечитаемо смотрит на него в упор несколько мучительно долгих секунд, будто знакомится заново. — Изначально было «как всегда», но теперь, видимо, «спрашиваю серьёзно», — с интересом откликается он, склонив голову набок. Длинные волосы, отросшие ещё за пребывание эра в Кэналлоа, рассыпаются по плечу. — Перед тем, как поведать мне о своей нелёгкой судьбе, выпейте-ка пару бокалов. А то ещё захотите сбежать посреди разговора, а ловить мне вас… — Рокэ картинно оглядывает бумаги, — …несподручно. Вроде захотел выслушать, а вроде и оскорбил. Он всегда так — сначала кажется, будто подпускает ближе, потом отталкивает так, что отлетаешь на сотню бье. Дик разливает вино, не слыша звука льющейся жидкости из-за шума в ушах и биения сердца. Что он расскажет эру? Правда ли будет говорить о ссоре в семье перед человеком, из-за которого Надор и находится в плачевном состоянии, из-за которого замок остался без нормального управления? Нет, так нельзя. Стоит сказать что-нибудь непринуждённое, колкое, вроде «если ваш оруженосец сгинет в Закат, вы даже и не заметите — как в Варасте», да, так он и сделает… — Так что, юноша, говорить будете? Или сдулись? — Рокэ разглядывает вино на свет, будто бы и вовсе не интересуется его делами. — Нет, если вы вдруг решили сохранить свои юношеские секретики, я пойму… — Почему вы всегда надо мной издеваетесь? — тихо спрашивает Дик. Он пьян и устал, и даже настроения злиться на эра нет, только желание понять, что он такого сделал, что Алва постоянно так разговаривает. Предавать не предавал, на войне помогал, даже как Понси себя не вёл — так почему Ворон ведёт себя так, будто Ричард убил его коня? — Издеваюсь? — протягивает Рокэ притворно-удивлённо, будто и знать не знает, как действует на всех вокруг. — Это когда я издевался над вами, Ричард? — Да с самого начала, — брякает Дик, осекается, отпивает ещё вина. Смотрит в огонь пару секунд, прежде чем собраться с духом и продолжить. — Вы же взяли меня назло Дораку, потому что он запретил. Я вам не нужен, я вас раздражаю, вы в первый же день сказали, что обязанностей у меня не будет — я вам здесь вроде домашнего вепря, которого иногда можно ткнуть шпагой и отправить гулять дальше, как-нибудь оскорбив. Похоже, он всё-таки выпил больше, чем думал. Не специально — просто вино в бокале и не думает кончаться, хотя Дик, честно-честно, не доливает. Вот и сейчас — он вроде только отпил, как вина снова до краёв. — Что-то ещё? — интересуется Ворон, улыбается странно, будто бы не так зло, как обычно. — Не стесняйтесь, дайте мне полный отзыв о том, как я показал себя в роли эра. На благо будущих оруженосцев. Ричард усиленно старается не вскипеть от упоминания каких-то там будущих оруженосцев, когда даже с первым и единственным Рокэ справляется плохо. — Много чего, — признаётся Дик, но озвучивать не спешит. Даже после такого количества вина он не осмелится устроить сцену перед монсеньором — и не потому, что ему страшно или тот не заслужил, а потому, что Алва просто-напросто посмеётся, опять оскорбит, отошлёт куда подальше и будет поддевать на уроках по фехтованию, имея новую пищу для издёвок. — Ну так вперёд, — командует эр, прикладывается к горлышку бутылки. — Я даю вам возможность выговориться на год вперёд. Те, кто так делал раньше, обычно напарывались на острие моей шпаги, но я уже отмечал, что драться с собственным оруженосцем не буду. Ваш отец был довольно красноречив, когда обращался ко мне… — Да как вы смеете его упоминать?! — взрывается Ричард, опрокидывает бокал, порывается вскочить и выбежать из кабинета вон, потому что Алва его снова нарочно выводит, чтобы позабавиться — но опрокидывается обратно от тычка в грудь. — Я смею всё, и даже больше. А вот вы, Ричард, боитесь даже сказать правду — как вам такому добиваться возрождения любимой Талигойи? — Я хотя бы не обижаю всех, кто находится рядом, — бурчит Дик. — И не играю с людьми, как с куклами. И не раздаю советы, не зная, о чём говорю, — обида плещет через край, выталкивая из памяти всё, чего натерпелся от эра с начала службы. — Вы говорили мне научиться улыбаться, а отчего мне это делать, если я живу в доме убийцы отца, которого мне все вокруг советуют придушить подушкой, а я даже не могу им возразить, потому что в чём-то они правы? — Рокэ присвистывает и отпивает ещё вина, он забавляется, но кошки с ним, пусть получает, о чём просил. — Как мне улыбаться, когда я из кожи вон лезу, чтобы чему-нибудь научиться, но стоит мне стать немного лучше, как я слышу «уже лучше, чем хромая кобыла, когда-нибудь дорастёте до Соны; уровень Моро не обещаю, но не запрещаю стремиться»? — Алва посмеивается, и в любой другой ситуации Дик бы обрадовался, что юмор пришёлся эру по душе, но сейчас это только злит. Он говорит о важных вещах, а Рокэ смеётся. — Эр Рокэ, неужели я не заслужил нормального отношения хотя бы за то, что не бросаюсь на вас с ножом? — Технически, на дуэль вы меня уже вызвали… — вставляет Алва, и будь он хоть шестнадцать раз прав, это выбешивает Дика ещё сильнее. — Вызвал, но вы надо мной посмеялись, — напоминает он. — Мне с самой смерти отца говорят о том, что я должен за него отомстить, но как мне убить того, кто вытирает мной двор каждый день? Я сегодня летал на землю несколько раз, а вы даже дрались не в полную силу. А по-другому я вас убить не смогу — вы же меня даже не учите ничему, даже не рассказали, как распознать в вине яд. Вдруг кто-то при дворе захотел бы отравить сына мятежника? Или вашим слугам бы я не понравился? Но вам же плевать, оруженосец вам всё равно никогда был не нужен. А я не могу даже попросить, потому что мой эр постоянно занят, ему не до меня, и я предоставлен самому себе. Вы оскорбляете мою семью, моих друзей, людей, на которых я равняюсь, но сами не спешите становиться моим ориентиром, которому я могу верить и с которого могу брать пример. В Варасте вы убили моего друга, а я не мог даже вам возразить, потому и уехал в степь, чтобы не нарушить субординацию — и вам вообще было всё равно, вернусь я, или меня съедят ызарги. Как будто я рядовой солдат, а не оруженосец, которого вы сами выбрали. Если я вас так раздражаю, если вам на меня так всё равно, то зачем вы вообще меня при себе держите? Не думал, что задам этот вопрос убийце отца, но что мне сделать, чтобы вы наконец были мной довольны? Он замолкает, переводит дыхание. На Рокэ смотреть страшно — Дик наговорил такого, после чего оруженосцы не живут. По крайней мере, в домах своих эров. Тем более, если эрам они изначально были не нужны, а их эр — Ворон, который сейчас ещё и пьяный, пусть и не так, как сам Ричард. — Я был вами доволен, — роняет Рокэ, заставляя вздрогнуть. — Много раз, вообще-то, но вы за своей ненавистью и мечтами о моей смерти, вероятно, этого не заметили. Дик опешивает настолько, что смотрит ему прямо в глаза. Пытается понять: это он сошёл с ума и должен идти к лекарю, или Алва всё-таки издевается? — Извините, не разобрал за насмешками и оскорблениями. — Знаете, юноша, — неожиданно резко начинает Алва, заставляя Дика заткнуться и даже не думать о том, чтобы что-то добавить. Эр трёт ладонями лицо, подрывается с места и решительно подходит к столу, тут же начиная размашисто писать что-то на чистом листе. — Наговорили вы достаточно, чтобы я убедился, что в этом доме вам ужасающе плохо. Эр плохой, по голове не гладит, учиться не даёт, — первый лист отложен в сторону, Рокэ, не поднимая на Ричарда глаз, берёт второй. — Доля моей вины в этом есть, здесь вы правы, но, покорнейше прошу меня простить, воспитанием юных герцогов у меня времени заниматься ну никак нет. Он молчит немного, дописывает второе, видимо, письмо, пробегается по строкам, проверяя что-то. Поднимает взгляд, внимательный, острый, и Дику становится не по себе: сейчас явно что-то будет. — Однако я рад, что вы наконец сами себе признались, что действительно думаете по поводу сложившейся ситуации, а то смотреть было больно. Вот вам письмо от монсеньора о том, что вы отправляетесь по секретному заданию, с ним и подорожной к вам вопросов не будет, — Алва протягивает бумаги, не отходя от стола. Ричарду нужно несколько мгновений, прежде чем осознать, что от него требуется. Он несмело шагает к столу, ожидая как минимум ножа под ребро, как максимум — письма об освобождении его от обязанностей оруженосца. Но на бумагах и впрямь несколько строк о секретном задании и подорожная для герцога Окделла, оруженосца Первого Маршала. Дик недоверчиво смотрит на эра, а тот смотрит в ответ. Эта игра продолжается с пару секунд, прежде чем Рокэ оттаивает. — Разумеется, если хотите. Один раз я уже предлагал вам уехать с Эпинэ, но вы выбрали остаться подле меня, уж не знаю, почему. Однако, видимо, о своём решении неоднократно пожалели. Так что, если вы действительно так обеспокоены всем, что мне только что высказали — отправляйтесь-ка в Хексберг, к Вальдесу. У него, в отличие от меня, куда более лёгкий нрав, нет проблем с так называемыми Людьми Чести, а среди моряков нет ни Штанцлеров, ни прочих ызаргов, только весёлые, но суровые ребята — к слову, вы там осторожнее с такими скандалами, не так поймут. Дик смотрит на письма, потом на эра, с которым предпочёл остаться после Варасты. Ему хотелось столичной жизни, врать об этом спустя столько времени уже нет смысла; хотелось ходить к Марианне, чуткой, нежной, вкусно пахнущей, чтобы сбрасывать напряжение, давившее на виски каждый день; хотелось просто учиться у самого Первого Маршала, который раскидал многократно превосходящую армию, как слепых котят. Но теперь, после Октавианской ночи, в серой рутине одинаковых дней, когда даже уроки фехтования почти не приносят результата — хочет ли он жить здесь, неспособный ни убить эра, ни защитить королеву, ни хоть как-то поменять сложившийся порядок? Он даже не знает, жив ли наследник Раканов, есть ли ему, ради кого отбирать у Олларов корону. Да и должен ли он один это делать, если все взрослые, опытные, умные и богатые продолжают служить нынешней власти? Сторонники реставрации Талигойи, объединившись, могли бы совершить переворот за одну ночь, просто прирезать Фердинанда в его покоях, убрав стражу с помощью своих людей. Рядом с королём постоянно находятся десятки людей, Людей Чести, почему же они ни разу не предприняли попыток подточить режим изнутри? Почему не было известий ни о ядах, ни о покушениях? Почему Дик, находящийся от короля так далеко и неспособный даже заколоть Алву во сне, вообще решил, что может хоть как-то помочь Талигойе и своей королеве, что замужем за узурпатором уже много лет, за которые ничего не поменялось? — Будет лучше, если я уеду, — осторожно говорит Ричард, больше для себя, чем для Алвы. — Но я всё ещё ваш оруженосец. — Всё ещё мой оруженосец, — подтверждает эр, глубоко и внимательно рассматривая его тёмными глазами. — Поэтому, когда вы мне понадобитесь, я пришлю весточку. Или приеду сам — разрушать ваш отпуск.