Всё ещё мой оруженосец

Что ж, так Ричард и оказался сначала в Кэналлоа, где отдохнул всего день после передачи пакета от Алвы, а потом и в Хексберг. Гранаты ему не понравились; никакой прелести в маленьких, как семечки, плодах с косточками Дик не нашёл. А южное гостеприимство и вовсе вызвало приступ неконтролируемой тоски — ещё бы, после того, как был нежеланным гостем что в родном Надоре, что в доме у Ворона, местные люди, привечавшие оруженосца своего соберано, как самого дорого гостя, казались фальшивыми и замышляющими что-то недоброе. Наверное, жизнь в столице и впрямь испортила герцога Окделла, который раньше искал в людях только самое лучшее. В Хексберг, по ощущениям, в разы холоднее, чем в Кэналлоа, но Дику так нравится больше. Он вырос в надорских морозах, так что прохладный ветер с моря Повелителю Скал не помеха. Ещё не доехав до места встречи с Вальдесом, Ричард остановил встретивший его у границы эскорт и долго всматривался в серый горизонт, хрустел камешками у берега, наступая на них не созданным для прогулок у моря сапогом. Он никогда и не видел его, это море, только представлял по рассказам и книгам, но к шуму волн, пусть и тёмно-зелёных, а не ласково-лазурных, оказался совсем не готов. Это как будто слышать рокот скал и внимать тому, что хотят рассказать камни, но море слышат все, оно не прекращает движение ни на секунду — тяжёлое, своевольное, неукротимое. Кажется, примерно в тот момент Дик осознал, что служба во флоте может иметь свои прелести. Письмо эру Августу вышло коротким. Признаться, Ричард вообще не хотел его писать, да и приходить лично — тоже. Он очень устал. От семьи, главой которой является последние несколько лет, но которая его ни во что не ставит; от безнадёги, просачивающейся в душу всякий раз, стоит вспомнить о ветшающем Надоре; в конце концов, от того, что у него ничего никогда не получается. Он пытался жить без отца — не вышло, герцогом Окделл всё равно называли не его; старательно учился в Лаик — и стал четвёртым, сколько бы ни упражнялся в фехтовании, сколько бы ни сидел над книгами; хотел быть хотя бы приличным оруженосцем — и то, видимо, не справился, раз Рокэ его не только почти никогда не хвалил, но и, кажется, с облегчением отпустил опостылевшего мальчишку на край Золотых земель. Что уж говорить о рыцарстве и возрождении Талигойи, защите Катари от дворцовых ызаргов, построении новой страны при законной династии… В общем, сил ещё и на печально-осуждающий взгляд эра Августа у Ричарда не оказалось, и результат теперь наверняка уже лежал на столе кансилльера исписанным с одной стороны листочком. Уезжая из столицы и даже не удосужившись зайти к «другу семьи», следовало бы выдать куда более развёрнутое объяснение ситуации, но что-то Дику подсказывало, что эр Август и так обо всём очень скоро будет в курсе. Да и что объяснять?

Эр Август,

Я сожалею, что пишу вам об этом так, но я должен покинуть Олларию на неопределённый срок. Это моё решение и ничьё больше, однако оно не самовольное — Первый Маршал дал мне секретное задание, но не настаивал на том, чтобы я его выполнял. Однако в силу некоторых обстоятельств я счёл нужным выдвинуться немедленно, посему и сообщаю о своём отъезде посредством письма.

Вероятно, скоро из Надора поступят неоднозначные вести, возможно даже, что матушка меня проклянёт. Я бы хотел попросить вас о том, чтобы вы не верили ни единому её слову, сколь бы горяча она ни была в своих речах. У нас случилась ссора, но семейные дела не должны выходить за порог, даже если за порогом стоит друг семьи. Также считаю должным подчеркнуть, что герцог Окделл уже несколько лет — я, посему, если из Надора будут приходить тревожные известия, их стоит перенаправлять в дом Алва, откуда слуги уже доставят письма и мне. К сожалению, я не могу рассказать, куда именно держу путь, потому что это дело государственной тайны.

Ещё я хотел бы попросить вас, как друга семьи, позаботиться о моих сёстрах, не представленных ко двору. Мне кажется неправильной ситуация, что Айрис, уже вступившая в возраст, достаточный для поиска жениха, находится в Надоре, а не в столице, где смогла бы найти свою любовь и достойного мужа, при том, что герцог Окделл уже зарекомендовал себя и как оруженосец Первого Маршала, и как военный, представленный к ордену Талигойской Розы. Надеюсь, что достойные люди вступятся за сестру Повелителя Скал, признав мои заслуги перед короной.

Я благодарен вам за всё, что вы сделали для меня и моей семьи и надеюсь, что вы будете беречь своё здоровье, поскольку Талигу нужен достойный кансилльер, коим вы, несомненно, являетесь.

Ваш,

Ричард, герцог Окделл

Он тогда, кажется, забыл даже поставить дату, наскоро пробежавшись глазами по строкам и поскорее запечатав письмо. О том, что уже попросил эра Рокэ и о представлении Айрис ко двору, и о перенаправлении писем, предпочёл умолчать — ему давно казалось странным, что эр Август, будучи целым кансилльером, ни разу не спросил Дика, хотят ли его сёстры побывать в Олларии. А ведь они все красивые и достойные девушки, которые станут прекрасными жёнами сыновьям Людей Чести! Возможно, власть Дорака слишком сильна, чтобы Окделлов в столице стало больше, но теперь Дик уедет, так что самое время, чтобы хотя бы Айри его подменила. В конце концов, она женщина, возможно, станет фрейлиной королевы — и тогда сможет быть рядом и оберегать Катари от опасностей. По пути в Кэналлоа одной из самых сложных задач было не думать. О том, почему эр Август, имея немалый вес при дворе, не смог договориться ни с одним Человеком Чести, чтобы тот взял сына Эгмонта в оруженосцы. Руки Дорака не могут дотянуться абсолютно до всех, а в Талиге достаточно смелых людей, чтобы не подчиниться Сильвестру в такой мелочи. Ему ведь не обязательно было оставаться в столице — мог бы, как отец, поехать в Торку, или и вовсе, как сейчас, в Хексберг, где сына мятежника бы даже не узнали в лицо. Тем не менее, не взбреди Алве в голову взять сына убитого им герцога к себе на службу, Дик ел бы сейчас в Надоре сухое мясо и запивал кислым вином. Или о том, например, почему эр Август, располагая должностью и влиянием, не помог Надору наладить производство и торговлю. Несмотря на то, что Окделлов нынешняя власть не любит, Надор всё ещё богат лесом и углём, в нём хорошо себя чувствует домашний скот — короне вполне могут пригодиться его ресурсы. Но ни с матушкой, ни с самим Ричардом никто об этом не говорил, а после приезда Дика в столицу кансилльер ни разу не спросил, не нужна ли родовому замку какая-нибудь помощь. Мысль о том, что на самом деле эру Августу всё равно, что будет и с замком, и с сёстрами, и с будущими Повелителями Скал, Дик, как мог, заталкивал поглубже. Или и вовсе о том, почему эр Август не нашёл способа помочь сыну друга в столице, но всегда был недоволен его решениями. Думая о той ситуации с фамильным перстнем, Дик вспоминал гулявшие по Олларии слухи о куче подобных историй; в конце концов, один олух умудрился проиграть в карты Марианну, что такое любовь в сравнении с украшениями? Да и к тому же, почему именно Алва, которому и дела нет до оруженосца, вернул ему этот перстень, а не эр Август, который мог бы просто поговорить с таким же, как он, Человеком Чести? Слишком опасно открыто поддерживать сына мятежника? Но разве это не то, как должны поступать друзья — помогать, даже если это может выйти боком им самим? Ответов Дик не знал ни тогда, когда эти ужасные мысли впервые закрались ему в голову, ни сейчас, мысленно копаясь в прошлом в поисках Ротгера Вальдеса. Вице-адмирал изволит пропадать на верфи, лично проверяя строящиеся корабли, так что ждать его пришлось бы непойми сколько. А потому Дик сделал то, к чему не осмелился бы прибегнуть в Олларии — осадил человека, собравшегося было метнуться к верфи и доложить о прибытии оруженосца Первого маршала, и предложил пройтись вместе, кажется, вызвав восторг. Что ж, так Ричард и оказался в Хексберг, послушал море, похрустел камнями, трижды подумал о прелестях службы во флоте, представил себе Ротгера Вальдеса, за какие-то несомненно страшные вещи окрещённого Бешеным… — Ричард! — доносится издали. Сначала Дик думает, что ему показалось, ведь просто некому звать его по имени, но: — Ри-ича-ард! Повертев головой, он находит зовущего: крепкий смуглый мужчина с мокрыми волосами машет ему с недостроенного корабля. Он одет кое-как, на не первой свежести рубахе пятна воды, и ничто не выдаёт в этом человеке вице-адмирала, но с первой секунды Ричард уверен, что это он. Дик стремительно идёт по каменной крошке, к самой кромке воды, откуда можно подняться на корабль и поприветствовать того, под чьё командование поступил. — Ротгер Вальдес, — представляется моряк и с силой трясёт ему руку. — А вы, я так понимаю, Ричард? Держите ухо востро, у нас тут есть женщины с Марикьяры, мимо ваших волос и глаз точно не пройдут. Дик опешивает от такой прямоты и пошлости, осоловело всматривается в грубоватое, но не лишённое мужественной красоты лицо. Если он всё правильно помнит, Вальдес — племянник Вейзеля, а значит, в нём есть частичка северной крови… — Мы с вами чем-то похожи, — говорит вдруг вице-адмирал, начинает неспешно проходиться по палубе, и Окделл пристраивается рядом, всё ещё оглушённый чужой бесцеремонностью и лёгкостью. — Моя мать тоже светлокоса, а отец любил авантюры, — южанин озорно подмигивает, и у Дика даже не получается обижаться на упоминание об отце. — И имена у нас… ну, какой-нибудь багряноземельский шад точно перепутает. А ещё я тоже не дослужил у своего эра — совсем немножко… — Я всё ещё оруженосец герцога Алва, — перебивает Ричард, почему-то считая исключительно важным подчеркнуть этот факт. Вальдес осекается, остро-внимательно всматривается в него шальными чёрными глазами, брови приподнимаются в понимании. — О-о-о… так вас, получается, надо поберечь, а то соберано нам голову изволят откусить, — вставляет он шпильку, лукаво ухмыляясь углом рта. — Не стоит, — упрямо просит Дикон, твёрдо смотрит на человека, которому удивительно идёт прозвище Бешеный. — Я поступил под ваше командование и намерен служить, как все, не отлынивая от обязанностей. Ротгер перестаёт улыбаться, смотрит на него странно, будто увидел что-то, чего раньше не замечал. Молча делает с десяток шагов, скользя взглядом по серому берегу и тяжёлому небу. Ветер треплет его длинные, почти как у Алвы, но сильно более кудрявые волосы, и Дику почему-то кажется, что здесь Вальдесу самое место, несмотря на южное происхождение. — Вот что, Ричард, — отрывисто бросает тот, заставляя вздрогнуть, — порыв твой хорош и достоен, но такие, как ты, ломают шею при первом же абордаже. Не спеши-ка в пекло, а для начала просто освойся. Старанию всегда применение найдётся, но тебе бы для начала галеру от галеаса отличить и справиться с качкой. Лицо-то зеленее волн. Лишь после этой фразы Дик понимает, почему Вальдес казался ему таким странным — тот раскачивался перед глазами весь разговор, немного мутнел и расплывался, а Ричард и не заметил, как их штормит. Спешно перегибаясь через борт и с позором опустошая и так полупустой желудок, Окделл почему-то не чувствует позора от похлопывающей по спине руки. -- Осваиваться приходится долго. Морские баталии Дика никогда не занимали, и потому он, хоть и знает в общих чертах различия кораблей, в деталях нещадно путается. Устраивающий ему каждый день экзамены Вальдес снисходительно цокает и показывает, как вязать сложные узлы. Ещё он показывает Дику какое-то жуткое пойло, от которого тот блюёт дальше, чем видит, уже после третьей кружки. Кажется, в процессе клянёт и Хексберг, и вице-адмирала на чём свет стоит, но тот на утро, подавая ему похмельный тизан, лишь загадочно улыбается, говоря, что посвящение Ричард прошёл. С чем сложнее всего — так это с друзьями. Вернее, даже не так — сложно со всеми, кто не Ротгер. Слухи о том, что оруженосец герцога Алва покинул своего эра и уехал на край Золотых земель, разлетаются со скоростью бакранского козла, прыгающего к вершине скалы. Дик понимает, что вся эта ситуация выглядит странно, но не объяснять же каждому юнге, как всё было на самом деле? А драться нельзя — всех не переколешь на дуэли, да и Вальдес ему голову открутит, если будет на людей кидаться. Так что по большей части Ричард читает и гуляет — по серому берегу, по штабу, по верфи, пару раз выбирается в город и долго сидит с кружкой подогретого вина, вспоминая то, какая хорошая Кровь была в доме у Алвы. В чём-то мать всё-таки права — он удивительно быстро привык к хорошему и не хочет отвыкать, вот и теперь тоскует по дому Ворона, а не по Надору, будто оруженосцем Первого Маршала ему жилось сильно хорошо. Будто он был нужным, полезным, уважаемым, а не украшением на приёмах, не мальчиком для битья и оттачивания остроумия. Если так задуматься, то Ричарду Окделлу нигде за всю жизнь особо не было места. С этими мыслями он пытается освоиться, прибивается к устроившим пирушку офицерам, среди которых активнее всех выпивает вице-адмирал. Ротгер сверкает чёрными глазами, подливает уже захмелевшему Ласло, рассказывает о том, как в шестнадцать на спор без рук выпил бутылку Дурной, стоя на подоконнике, и едва не вывалился за окно, и Дикону кажется, что вот она — жизнь, яркая, весёлая, свободная. Он рассказывает о Лаик, хохочет со всеми с проделок Сузы-Музы, будто сам слышит о них впервые; вино даёт в голову, так что Дик без стеснения отплясывает, изображая Арамону, совсем как тогда во Фрамбуа, где с ним рядом смеялись Рокэ и Эмиль. — А королева — она правда такая, как говорят? — спрашивает вдруг чернявый парень, и все замолкают, смотря на Ричарда, единственного, кроме Ротгера, видевшего Катари вживую и близко. — Таких больше нет, — смущённо шепчет он, выдавая себя с головой, но какой юноша не был влюблён в Талигойскую Розу? Не пасть к её ногам — вот настоящий позор, не оценивший красоту этой женщины не имеет права называться настоящим мужчиной! — Я готов хоть четыре сотни войн пройти, чтобы она мне улыбнулась. — И что ж ты тогда от Алвы уехал? Кто спросил — не понять. Неясно даже, со злобой или без, но Ричард и так всё понимает. Рассыпается веселье и дружеская атмосфера, гаснет запал, приходится расстаться с иллюзией, что ему тут рады. Никто не рад и нигде. В Олларии — потому что сын Эгмонта Окделла, в Надоре — потому что предал память семьи и не отомстил, в Хексберг — потому что не дослужил у одного человека и прыгнул к другому, ничего не смысля в морских сражениях. Он везде чужой, давно пора было понять, но Дикон упрямо пытался влиться хоть в какое-нибудь общество. — Так сложилось, — тихо бросает Дик, прежде чем рвануть с места. Он идёт даже не к себе — на берег, к морю, чтобы оно своим шумом заглушило мысли. Пытается не броситься в волны, мечется по серой крошке, как ошпаренный, не может найти себе места — прямо как в жизни. Он же не сделал этим людям ничего плохого, ни разу не выказал презрения к службе во флоте, не увёл ничью женщину, ни с кем не повздорил, но дружбы ни с кем так и не завёл. Выходит, дело просто в том, какой он есть? Ричарду Окделлу просто нет места нигде, как бы он себя ни вёл, как бы ни старался? Дик садится на поваленное бревно, зарывается лицом в ладони. Подумать только, ни в Надоре, ни в Лаик, ни в столице, ни даже здесь, среди моряков, ему не удалось с кем-то сойтись. Вальдес ему не друг — он старше и выше по положению, вице-адмирал с чужим оруженосцем на равных общаться не может. — Вот ты где. Ротгер падает рядом, пыхтит, словно бежал. Откидывает пятернёй чёрные кудри со лба, суетится немного, словно не может усесться. Они немного молчат, потому что вице-адмирал не начинает разговор, а Ричарду ему сказать нечего. — Зачем удрал? — интересуется Вальдес, всматриваясь в тёмный горизонт. Дик косится на него, посуровевшего, и впервые пугается того, каким может быть Бешеный. — Насколько я понял, меня презирают, — несмело поясняет он, теребит рукав свободной рубахи. Удивительно, как общество может поменять человека — Ричард Окделл, герцог и приличный человек, теперь одевается как кэналлийский бандит. — Скорее завидуют, — на макушку ложится тяжёлая ладонь, встрёпывает волосы. Прямо как делал Алва. — Да и то, по-доброму. Не всем же у Рокэ фехтованию учиться. Дик молчит с несколько секунд, пытается поверить чужим словам, но не выходит. — Просто правда в том, что я нигде не нужен! — вскочив, горько кричит он, искренне, кажется, впервые в жизни. — В Лаик меня ненавидели, потому что я сын мятежника, даже те друзья, которые там появились, разъехались и мне не пишут, — он упирает руки в бока, делает пару вдохов. — В столице я только и сделал, что нарвался на дуэль, потому что люди считают, что мне не место в Олларии! Я пробовал ходить на петушиные бои, играть в кости, да просто пить, в конце концов, и ни ызарга не вышло! — дыхание сбивается, Дик медленно выдыхает, глубоко вдыхает и вновь выпускает воздух из дрожащего горла. — Я даже на войне ни с кем не сдружился. У меня был друг, самый близкий и лучший, я так хотел позвать его на свою свадьбу и побывать на его, но Алва его расстрелял, а мне даже оплакать его нормально не дали. Глаза жжёт, горячие непрошеные слёзы проливаются на щёки. Дик, как маленький, утирает их ладонями, краем пьяной мысли понимая, что опозорился перед ещё одним человеком, старшим по званию, единственным, кто был здесь к нему добр. — Да даже Алве я не пригодился, — обиженно шепчет Дик, шмыгает носом. Серая крошка хрустит под сапогом. — Он мне так и сказал: обязанностей у вас нет и не будет, меньше оруженосца мне нужен только духовник, будете со мной только на приёмы ходить, а дальше гуляйте на четыре стороны. За какими кошкам он вообще меня взял, если я его постоянно бесил?! «Окделл, вы заболели и посмели лечиться сами, я буду над вами смеяться!», «Окделл, вы влюблены в женщину, которая меня раздражает, и я буду говорить вам про неё гадости, потому что могу!», «Окделл, я убил вашего отца, и поделом ему, налейте мне вина!», — в другой ситуации было бы, наверное, смешно, но лицо Вальдеса ничего не выражает, когда Дик кидает на него взгляд. Кажется, они с Алвой дружат — да и пусть дружат, Ричард и здесь что-то вроде глупой зверушки, которую чураются. — Взялся учить меня фехтованию, я был так рад, знаете! Он же лучший во всём Талиге, его все боятся, возможность научиться чему-то у Во… Первого Маршала мало кому в жизни выпадает. Да, он убил отца, но разве это делает его плохим фехтовальщиком? Вот я и думал, может, если буду стараться достаточно сильно, выйдет толк… может, смогу даже потом его вызвать. А он мной вытирал двор и ещё ругал так, будто я его любимое вино разбил. Ротгер хмыкает, откидывается назад, упираясь в расставленные по бокам руки. Ничего не говорит — да и что тут скажешь, кроме каких-нибудь колкостей, как это делал Алва? Дик даже рад, что его не перебивают — успеет наговорить побольше, прежде чем Вальдес его схватит за шкирку и отправит на гауптвахту. Или вообще вышлет обратно с позором, за несоблюдение субординации. Ричард кидает взгляд на обманчиво-мирно выглядящего вице-адмирала. — Приехав сюда, я правда думал, что начну новую жизнь, стал вести себя проще, оставил столичные привычки, ни разу никому не напомнил, что я герцог, ни разу слова поперёк никому не сказал — и в итоге меня никуда не приглашают, ни на какие попойки, да даже в бордель сходить — и то не предложили ни разу! Я пытаюсь говорить с кем-то, мне в лицо улыбаются, а вместе пить не зовут, я всегда один хожу, как кошкино привидение из Лаик, будто заразный какой, будто людей убиваю! Господин вице-адмирал, вот скажите, я что, какой-то не такой? Чем я всех так раздражаю? Резко дёргает вперёд, крепкая рука Вальдеса притягивает его к себе и прижимает к груди, а у Ричарда нет даже сил вырываться. Он пытается отдышаться и успокоиться, но слёзы всё текут и текут, будто пришло время выплакаться за всю жизнь. — Никого ты не раздражаешь, — медленно проговаривает Ротгер. — Знаешь, чего тебя на попойки и к девочкам не звали? Ты ж из столицы приехал, оруженосец самого Алвы, орден получил, с королевой разговаривал, весь такой возвышенный и недосягаемый. К тебе кто помладше вообще подойти боялись, что уж там — в бордель. Это как к Курту с таким предложением сунуться. Дик против воли хихикает, представляя лицо Вейзеля. Создатель, неужели все правда воспринимают его таким порядочным ханжой? — Ричард, — очень серьёзно зовёт Вальдес, — то, что с тобой всю жизнь происходило, говорит плохо только о тех, кто тебя окружал. Ненавидеть человека за то, что сделал его отец — верх человеческой тупости, но некоторые дворяне тупее киркорелл и злобнее ызаргов, а с Рокэ надо отдельно поговорить об обязанностях эра по отношению к оруженосцу. Но послушай меня очень внимательно, Ричард: никто здесь не желает тебе зла, по крайней мере из тех, с кем я общался. Не понимают, как к тебе подступиться — вполне, не уверены, что тебе будет с ними пить интересно — тоже бывает, но ты и сам на всех так смотрел первое время, будто выходца увидал. Не думаешь, что к парню, который тут непойми зачем оказался, да ещё и с книжками сидит целый день, с предложением о девочках подходить постесняются? — Я же со всеми общался, — слабо протестует Ричард и отчаянно пытается верить Ротгеру. Тот обнимает крепко, как делал отец, когда Дику снились кошмары. — Так тебя поэтому и позвали сегодня пить, — отбивает Вальдес и тяжело хлопает его по спине ладонью. — Там все перепугались, что тебя снова спугнули. Идём-ка обратно, а то снова решат, что изнеженный герцог грубую компанию не любят. -- Что-то налаживается после того вечера. Ричард всё чаще пропадает на борту — помогает тут и там, впитывает знания опытных моряков, старается не только быть чем-то полезным, но и учиться для более сложной работы. По вечерам он теперь не один, а обязательно с кем-то из ребят. Они пьют так, будто завтра не наступит, едят так, словно завтра кончатся все запасы. Дик узнаёт, что у Ласло погибла невеста, и неделю потом думает, каково это — терять любимого человека. Катари жива, но никогда не будет ему принадлежать, потому что уже замужем за Фердинандом, а любит Ворона, и потому у Ричарда никогда не было даже мысли о том, чтобы присвоить её себе. Смог бы он вообще пережить такую потерю? Смог бы жениться на той, кого подберут взамен? Можно ли вообще любить, если знаешь, что никогда не сможешь обнять эту женщину, коснуться губами плеча, зарыться пальцами в волосы? Как он узнает, любит ли Катари, если они даже нормально не говорили? Воспоминания о королеве будто за ниточку тянут за собой и мысли о Рокэ. Действительно ли ему лучше без Ричарда? Думал ли Алва о нём хоть раз? Жалел ли, что так легко отправил в Хексберг, и теперь снова живёт почти один в огромном особняке? Нет, наверное, это же Ворон, ему не нужно ничего, кроме вина и гитары, ну и, наверное, Моро. Это безумно обидно, но Дикон не позволяет себе раскисать — в конце концов, теперь у него новая жизнь, более яркая, весёлая, с друзьями и выпивкой, с днями и вечерами в компании Ротгера, которому, в отличие от Алвы, на Дика не всё равно. Они фехтуют по утрам на берегу, и мастерства у Вальдеса хватит, чтобы раскидать десятерых, но дерётся он странно: слишком резко и агрессивно, будто орудует абордажной саблей. Ричарду нравится. Это глоток свежего воздуха после душных уроков в Лаик, душевный отдых после насмешек и ругани Алвы, потому что с Ротгером весело, он действительно учит, а не издевается, и на его уроках падать на землю даже не обидно. — Оп! — шпага вылетает из руки, звякает по серой крошке, а следом за ней от тычка в грудь валится Дик. — Молодой человек, вы были убиты четырежды за сегодня, из них два раза — прямо сейчас. Не стыдно срамить мой шейный платок?! Дик сдёргивает с себя кусок ткани, машет им на манер флага в жесте «сдаюсь», но смеётся так, будто не ему под рубашку засыпалась горсть острых камней. Да, он в который раз проиграл, но за время службы здесь Ричард наконец понял, что это такое, когда тебе спокойно объясняют, что ты сделал не так, и показывают не получившийся приём снова и снова. Вальдес терпением не отличается, но ругается забавно, а не так, что хочется провалиться сквозь землю. — Сдаюсь на вашу милость! — отшучивается Дик, принимает протянутую руку. Камешки царапают кожу, так что он выдёргивает рубашку из штанов, трясёт её краем, отряхиваясь, и так сосредоточивается на этом деле, что подскакивает, слыша вдруг чужие шаги за спиной. Джеймс бежит так, будто за ним гонится сам Чужой или стая ызаргов. У него красное лицо, волосы прилипли к коже, а глаза абсолютно потерянные, и Ричарду это тоже передаётся — сердце начинает бить в рёбра в предчувствии беды. — Господин вице-адмирал! Господин… — Джеймс запыхался, его лёгкие наверняка горят, он пытается отдышаться, но делает себе только хуже. — Беда! Они с Ротгером переглядываются. Дик смотрит в безумные глаза и знает, что Вальдес по взгляду понял, что Дикон пытается у него спросить. Всё ещё мой оруженосец, повторяет про себя Ричард, отбывая следующим утром в столицу. В Хексберг ему хорошо, а Ротгер был бы куда лучшим эром, но он присягал Рокэ Алве, Первому Маршалу Талига, и обязан защищать эра ценой собственной жизни, каким бы тот ни был. И пусть в мыслях набатом звучат слова матери о мести за отца, Ричард Окделл знает, что на самом деле должен сделать.