6. До темноты

«Иногда молчание громче слов, а действия весомее правды»

Блу недоуменно уставилась на Даста и сама положила плод в его ладонь, а затем развернулась и зашагала вперед, туда, где за пеленой тумана лежали руины города. — Что ты там стоишь? — крикнула она через плечо и с аппетитом принялась за свою хурму. Даст не ответил. Он стоял, замерев, словно прикованный к месту. Его взгляд был устремлен туда, где только что мелькнула рука Блу. В голове крутились обрывки мыслей, не складывающиеся в цельную картину. Блу обернулась лишь раз, не поняв причины его заминки. «Ещё одна странность», — мелькнуло у нее, но она не стала задерживаться. Лес вокруг становился все гуще. Туман стелился по земле, окутывая корни деревьев, превращая их в призрачные силуэты. Ветви, лишенные листвы, тянулись к небу. Воздух был пропитан сыростью и запахом прелой листвы. Каждый шаг отдавался хрустом под ногами — то ли сухие ветки, то ли замерзшая земля, скрытая под слоем опавшей листвы. Блу шла быстро стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в руке. Перевязанная рана ныла, но она упорно гнала мысли о ней прочь. Впереди, сквозь густую завесу тумана, проступали размытые контуры деревьев, за которыми, как ей все время казалось, должен был открыться вид на город. Она надеялась, что там ей помогут с ее рукой или хотя бы укажут путь. Даст шел следом. Его шаги были бесшумными, почти призрачными. Он шел, опустив голову, все еще сжимая в руке хурму, которую так и не откусил. Взгляд его скользил по земле, по корням, по каплям росы на паутине — везде, только не на Блу. Их путь сопровождался молчанием. Вместо того, чтобы заговорить, Блу погрузилась в недавние воспоминания о схватке с паразитом. Это были эпично и страшно одновременно. Она неосознанно погладила свое предплечье. Но вдруг Блуберри резко остановилась и развернулась к Дасту. — Почему ты не помог?! Ее глаза запылали. — Ты хоть понимаешь, насколько это было мерзко? Стоял, как статуя, пока я там изо всех сил пыталась выжить. Это было что, представление? Ты мог бы его отвлечь! Мог ударить! Мог хоть что-то сделать! Черт, ты даже пальцем не пошевелил, эгоист! Даст молчал, глядя на Блу своим бесстрастным выражением. — Обидно, что я поверила, что ты не оставишь меня один на один с этой тварью, ведь мы союзники! Союзники! — повторила она яростно. — Ты даже не задумался. И ладно бы ты хоть потом сказал что‑то, но нет! Молчание, холод… Ты даже не попытался! Не сделал ни шага. Ты наблюдал и рассчитывал там какие-то углы, как будто я просто часть ландшафта! Молчание. — Ну скажи хоть что‑то! — она всплеснула руками, тут же зашипела от боли в раненой руке. — Ты всегда так: стоишь, смотришь, просчитываешь. А действовать — нет, спасибо, обойдусь. Пауза. Даст чуть наклонил голову: — Вмешательство могло все усложнить. — Усложнить?! — Блу схватилась за голову. — Ты серьезно? Я там висела на этой твари, а ты думал о «сложностях»? А о том, что я могла упасть, разбиться, истечь кровью — ты об этом подумал?! Ой, извини, сказала глупость. Как я могла забыть, что ты убийца! О чем ты думал? Что помешал бы? Черт, да ты б не помешал, а помог бы! Я чуть не погибла! А если бы паразит меня сбросил? Если бы он меня… — она сердито перебила саму себя. — Все просчитываешь, все взвешиваешь. Но иногда нужно просто действовать! Помогать! Не ждать, пока кто‑то сам разберется! Даст стоял, не проронив ни слова, но вдруг он закатил глаза: брови чуть приподнялись, взгляд скользнул в сторону. И, не дослушав, Даст развернулся и решительно пошел вперед. — Эй, ты куда? — Блу на секунду замерла. Он не остановился, и она рванула следом, на ходу пытаясь втиснуться в его шаг. — Уходишь, когда тебе неудобно? Я еще не закончила! Ты не можешь так просто… — Нам нужно добраться до города до темноты, — перебил он. — У меня нет времени на истерики. — Истерики? Истерики?! Это не истерики, Даст, это я пытаюсь понять, почему ты не помог. Хотя тут понимать нечего. Блуберри замолкла. Она смотрела на него — на прямую спину, на невозмутимый профиль, на то, как он просто идет, словно ничего не произошло. Она сжала уста, нахмурилась, как ребенок, и зашагала рядом, упрямо отводя взгляд. Они шли сквозь лес, что таял в тумане, и вышли на узкую тропинку. Деревья стояли хаотично вдоль нее, словно часовые, давно забывшие, кого охраняют. Их стволы, почерневшие от сырости, тянулись вверх и терялись в серой пелене. Голые и изломанные ветви цеплялись друг за друга, образуя решетку над головами союзников. Казалось, небо замуровано. Туман все не рассеивался, и он не просто висел — он полз, струился между деревьями, обвивал стволы и ложился на плечи. Воздух был пропитан сыростью и запахом тлена, старого мха, забытых дорог… Капли росы свешивались с паутин, натянутых между ветвей. Иногда мерещились тени. Не люди, монстры и не звери, конечно, просто движения в боковом зрении или за спиной. Казалось, будто лес следит. Но это лес, и своей густотой и унылым гулом он всегда дает чувство слежки. Лес был лесом — холодным, мокрым и неуютным. По сути, ничего особенного и ничего лишнего. И двое в нем такие же. Просто двое, идущие по одной дороге, потому что пока нет иного пути. Один молчит, другой злится, и это нормально, потому что в реальной жизни никто не говорит красиво. Имеется ввиду, что никто не произносит монологов, в которых все сразу становится ясно. Все остается в голове или вырывается обрывками, не там и не так. Вот, например, обида. Она не начинается с оскорблений или с крика, а начинается с мелочи. Например с того, что человек или монстр не обернулся, ничего не сказал или не подал руку. Не потому, что не хотел — может, как раз хотел. Но не сделал, а потом уже поздно, потому что молчание нарастает и становится стеной. И чем дольше молчишь, тем сложнее потом сказать хоть что-то. Даже когда идешь потом рядом, тебе уже не до правды. Тебе нужно, чтобы заметили, чтобы признали, даже если это не изменит ничего, даже если ты сам не знаешь, чего хочешь. Главное, чтобы не было все как обычно, чтобы не было так, будто ты — просто фон. Но другой этого не видит или видит, но не понимает. Думает, что не виноват, ведь он просто не вмешался, а значит, не мешал. Но не понимает также, что не помогать — это тоже выбор, и что иногда «не мешать» звучит как «мне ты безразличен». Они все идут, идут. Один считает, что поступил правильно. Другой идет, потому что чувствует, что его предали. Причем оба в чем-то правы, просто правда у них разная, как если ты посмотришь на число девять с другой стороны и увидишь число шесть. Одна правда из головы, а другая — из души. И договориться между ними почти невозможно, потому что один говорит на языке логики, другой — на языке чувств, а переводчика нет. Правда — штука удобная. Ее можно подогнать под себя. Можно говорить честно и при этом лгать, потому что ты говоришь то, во что сам веришь. А когда веришь, то так удобнее, спокойнее, ведь ты не врешь умышленно. Но вот ты стоишь, говоришь чистую правду, а внутри все дрожит, потому что где-то глубоко ты знаешь, что это не вся правда, а только та ее часть, которую ты готов признать. Правда может меняться. Сегодня ты говоришь одно, а завтра, с новыми данными, другое, и это нормально. А истина не меняется, ибо она как ось, вокруг которой крутится все остальное, что бы все не говорили. Так что правда — она как одежда. Надел — и чувствуешь себя в безопасности. А истина голая, просто никакой защиты. Она неудобная и режет, она заставляет признавать то, что лучше б не знать. Когда ты говоришь правду, ты гордишься этим, потому что ты сказал то, что кажется правдой, но не сказал того, что есть правда, ведь это истина, и она не в словах и не в объяснении. Истина в том, что остается, когда все слова уже сказаны. В молчании, может быть, в дрожи руки, в том, как ты не смотришь в глаза. Истина в поступке или в его отсутствии. — Холодно, — сердито прошипела Блу. Начало темнеть. Вскоре солнце почти скрылось, гас его слабый свет на горизонте. Туман был совсем прозрачным, но до сих пор обвивал ноги. Воздух стал каким-то резким, подул холодный ветер. Блуберри шла, ежась от холода. Рука под перевязью ныла, но она уже почти привыкла к боли, как к фону. Жизнь в осеннем лесу заставила. Но главное было не это, а то, что вокруг становилось темно. Даже тропинка потерялась под слоем грязи и опавшей листвы. Они приближались к городу. Там, где-то впереди, мерещилось, что проступают контуры ветхих небоскребов. Но Блу понимала, что они не успеют дойти до темноты, а в темноте идти по руинам — самоубийство. Можно наступить на что-то острое, сломать себе ногу, провалиться и так далее. — Все, остановимся, — решительно сказала Блу с хрипотцой. После часов молчания голос прозвучал как-то странно, как чужой. Даст не остановился и продолжил путь. — Здесь! — громче произнесла она. — Здесь остаемся до утра. Тогда он замедлился и повернул к ней голову. Лица в полумраке не было видно, только контур, взгляд. — Зачем? — просипел Даст. — Потому что темно, я ничего не вижу. Не хочу вслепую идти по руинам, там умереть можно. — А я все вижу, — пожал он плечами. — Ну конечно, ты у нас всемогущий. Я никуда не пойду! Даст не ответил, просто развернулся и пошел дальше. Блу осталась стоять. Не из страха, конечно, а из упрямства. Спина выпрямилась, ноги сами собой встали. Она не стала смотреть вслед и не повернула головы. Пусть идет! Пусть думает, что хочет! Она останется тут, сама, как истый воин, в темноте, в холоде, в глухоте… Даста уже не было видно, когда тишина и одинокие звуки начали давить. Блу слышала собственное дыхание. Она медленно оглянулась, туда, где между деревьями испарилась тень убийцы. Потом за спину, откуда они пришли — там уже ничего не было видно. Лес будто закрылся за ней, поглотил тропу и стер следы. Ничего, кроме серых стволов, тянущихся в никуда. Блуберри снова посмотрела вперед. Даст исчез. И тут она вспомнила потрескавшийся панцирь, световые лучи из глаз, огромные когти на лапищах. Вспомнила, как паразит гнался за ней, как она чувствовала его дыхание и как она боролась за свою жизнь. И Даста вспомнила, который просто стоял, смотрел, не помогал и не двигался. Блу вздрогнула от этих воспоминаний. Ее плечи сжались, рана заныла, будто тоже вспомнила эту боль. Блу стало страшно. Она оглянулась еще раз, и ей померещилось какое-то движение в темноте. Блу двинулась вперед. Сначала медленно, потом ускорилась. Она побежала в темноту, в ту сторону, где исчез Даст, и вскоре увидела его высокую фигуру. Когда она приблизилась, Даст никак не отреагировал, будто знал, что одна она не останется. Он даже головы не повернул, когда Блу не замедлилась в нескольких метрах, как раньше, а прошла вплотную. Их плечи почти соприкасались. Ночь сгущалась. Воздух стал тяжелым. Где-то вдали что-то скрипнуло, но звук казался таким, как будто за спиной кто-то шел следом. Блу вздрогнула и невольно приблизилась еще. Теперь их руки почти касались друг друга. Блу не замечала или не хотела замечать, она просто шла, держась ближе, потому что одной ей было страшно. В темноте, без магии, без света и без защиты она казалась себе совсем беспомощной, хотя утром расправилась с огромным паразитом, который был больше ее в пять раз. — Ты боишься, — произнес вдруг Даст. Блу резко повернула голову. — Нет, — ответила она сразу, почти агрессивно. — Я не боюсь. Пауза. — Просто глупо идти в темноте. Это не страх говорит, а здравый смысл. Она говорила быстро, будто пытаясь что-то в себе заглушить, пытаясь втиснуть свое состояние в причины, которые не касались чувств. Даст это заметил, но ничего не сказал. — Я не боюсь темноты, ведь я — Королевский страж, — твердо добавила Блу. — Просто я ничего не вижу, вот и все. Даст молчал и не спорил, просто шел вперед. — Ты понимаешь, что значит «бояться», м? — бросила она, уже злясь. — Это когда у тебя дышать нормально не получается, когда душа из груди рвется, когда ноги не слушаются! А я, как видишь, даже не в обмороке. Так что нет, Даст, я не боюсь. Блу вдруг наступила на ветку, которая громко хрустнула, резко, как выстрел. Она вздрогнула, тело напряглось, а рука инстинктивно потянулась к оружию, которого, конечно, не было. Она замерла. Он заметил. — Не надо так на меня смотреть, это не страх, — повторила она. — Это естественная реакция на опасность. Инстинкт! Даст неподвижно стоял и смотрел на нее. Несмотря на полумрак, Блу увидела, как уголок его рта дрогнул в усмешке. Она многозначительно приподняла брови. Тогда Даст усмехнулся, и Блу показалось, что он просто сдерживал смех. Нет, ему точно было смешно. — Чего ты? — с ошарашенной улыбкой спросила Блу. Даст ничего не ответил, просто опустил взгляд, развернулся и пошел дальше.

***

Они шли несколько часов сквозь молчание, нарушаемое хрустом под ногами. В этом молчании уже не было напряжение, но было нечто иное — то ли привыкание, то ли смирение. Ночь начала отступать. На востоке, за пеленой облаков, небо чуть побледнело, совсем чуточку. Не свет, а такой призрачный серый оттенок, в котором очертания и контуры уже не тонули. Воздух стал влажным и колючим, а туман снова сгущался, хотя дождя не было. И вдруг уставшие от мрачного лесного пейзажа глаза Блу зацепились за очертания руин. Она увидела обвалившиеся башни и небоскребы, провисшие провода, пустые и темные, как глазницы, окна. Они увидела петляющие между наполовину обвалившимися зданиями улицы, заваленные обломками. — Город! — вскрикнула Блу настолько громко, что странно — Даст не отскочил от нее в этот момент. — Мы дошли, дошли! Наконец! Побежали! В ее голосе вспыхнуло то, что давно не появлялось, нечто живое и острое, болезненное — надежда. Сначала Блуберри замерла на месте, а потом побежала. Конечно, бежала она не так красиво и легко, как в фильмах, что даже динамично на замедленной съемке. Она неслась, спотыкаясь о корни, ложбинки и камни от усталости и долгого пути. Она не замедлялась ни на секунду. Бежала так, будто за ней гналась тьма. Слезы выступили на глазах от радости и облегчения. Она дошла, несмотря ни на что! Несмотря на магию, потерявшуюся где-то в недалеком прошлом, на руку, которую она может и не вылечить, на союзника, которому не может доверять. Блу остановилась невдалеке от границы руин — на границе, где лес обрывался и начинались развалины. Она согнулась и уперлась здоровой рукой в колено, пытаясь восстановить дыхание. В этот момент она услышала позади быстрые шаги и подняла голову. Даст не шел, а почти бежал с напряженной, сжатой поступью. Он остановился в паре шагов и был весь запыхавшийся. Свое изнеможение он больше сдерживать не мог. Блу выпрямилась, тряхнула головой и быстрым шагом направилось в руины. Под ногами хрустели осколки стекла. Все вокруг было покрыто пылью, как снегом. Асфальт был весь потрескавшийся. Пахло ржавчиной, гниющими проводами и чем-то кислым и едким. Здания были либо совсем разваленные, либо без окон, без крыш, с обвалившимися фасадами. В них виднелись обломки мебели, провода, рваные обои. Некоторые здания обвалились внутри себя, образовав воронки, заполненные мусором и чем-то темным, что пузырилось пр малейшем движении воздуха. — Дрим! — позвала Блуберри. Никто не ответил. — Инк! Молчание, только эхо проглотило звук и выплюнуло его в виде шепота. Тяжело вздохнув, она пошла дальше, оглядывая каждый проход, каждую арку, каждый провал. Глаза уже привыкли к полумраку, к тому же светлело, поэтому начал проступать следы борьбы. В стенах — вмятины, как от ударов, трещины. На асфальте было много крови, много разноцветных пятен. И трупы. Трупы лежали повсюду и были пугающе похожи на часть пейзажа. Одни свежие, другие не совсем. Один лежал лицом вниз у входа в подвал с вытянутой рукой, будто пытался до последнего ухватиться хоть за что-то спасительное. Другой был наверху, застрявший между балками и с изорванным телом, будто пытался выбраться и не успел. И таких трупов было много. Блу не отводила от них взгляд и не морщилась. — Кто-нибудь есть? — крикнула она, уже не зовя, а проверяя Она быстро двинулась вглубь по узкой улице, зажатой с двух сторон обломками. Стены сходились, как в каньоне. На земле были лужи, но не от дождя — это было нечто густое и зеленоватое, с радужной пленкой на поверхности. Блу огляделась, взяла один кусок и кинула его в лужу. Металл начал медленно растворяться, выпуская тонкие струйки дыма. Даст, конечно, шел следом. Она чувствовала его присутствие, но скорее как тень. Он останавливался у проходов, проверял, нет ли движения, нет ли следов, но его лицо оставалось непроницаемым. Вместе они миновали то, что когда-то было площадью. Сейчас то место было лишь пространством, заваленным обломками и рухнувшей поперек башней. Блу остановилась у полуразрушенного здания с вывеской: «Центр 7». — Здесь мы должны были встретиться после проверок, — с горечью подумала она. И тут союзники заметили маленькую группу из двоих людей и двоих монстров. Один был с щупальцами вместо рук и человеческими глазами, полными усталости. Другой был ростом с Даста, с костяными наростами на спине. Группа остановилась, увидев пришельцев. Даста они не узнали, но зато они знали Блу, и их лица просияли. — Ты из Звездных? — тихо спросила женщина-человек. Бедняжка была сама по себе худощавой, а теперь стала совсем костлявой. Запыленная одежда просто висела на ней, как на вешалке. — Да, я Блу, Королевский страж! И я так рада, что кто-то остался жив! — воскликнула Блуберри, подойдя. — Правда, очень рада. Как вы выжили? — Ну как? С трудом, — ответил мужчина-человек с арматурой в руках. Он был моложе, с запавшими щеками и глазами, в которых читалась усталость, но не сломленность. — Мы прятались в подземельях и в канализации, куда паразиты не могли добраться. Они не просто гнались за нами и убивали — они просто разрушали все вокруг! — У вас ужасный вид. Но что произошло? — Вы оба, кстати, тоже выглядите не лучше… Все началось с той башни на площади, — произнес монстр с щупальцами. — Черт знает, для чего эти ученые-психопаты туда сунули своих «разумных существ». Но мы выяснили, что в подземке башни была лаборатория и там проводились нелегальные опыты и исследования. Что-то у них там не по плану пошло: из окон шел противный зеленый дым, внутри были искры и огонь, были слышны какие-то мерзкие звуки, а за ними — жуткие крики и оглушительный рев… — И в этот момент паразиты выбежали из башни! — воскликнул юноша с арматурой. — Они выходили оттуда сотнями, и последние снесли башню к чертям. Никакого разума, просто животные! — Животные? — переспросила Блу. — Точно, — подтвердил юноша с арматурой. — Животные, не такие, как в новостях. Никакого сверхразума, никакого контроля, никакой стратегии. Просто тупые, агрессивные твари. — Я слышала, что они умны, — задумчиво произнесла Блуберри, — что они могут строить, что охотятся по плану… — Вранье! — подала голос монстриха с костяными наростами на спине. — Полное вранье. Мы их видели вблизи, очень близко. Ничего они не строят и не планируют, просто рвут, жрут и убивают, как бешеные псы. Ни координации, ни иерархии — только первобытные инстинкты. — Мы видели, как двое из них дрались друг с другом за кусок чьей-то плоти, — добавила худощавая женщина с ноткой сарказма. — Очень впечатляюще! Целая цивилизация, и вот они дерутся, как пьяные коты на помойке. Остальные коротко рассмеялись. Блу тоже улыбнулась, хотя это был не ее юмор. — Они разрушали просто потому, что проходили мимо, — продолжала худощавая женщина. — Ломали, чтоб пройти, и убивали, потому что видели движение. Сначала их было сотни, а потом — тысячи. Мы, конечно, пытались сопротивляться и организовали оборону, но они не атаковали как армия. Они просто наполняли пространство, как чума. — Нам пришлось отступить, — мрачно пробурчал монстр с щупальцами. — Впятером — с нами была монстр Мирра — мы начали собирать всех живых и раненых вокруг. У нас не было времени, каждая секунда на счету. Мы прятали монстров и людей в подвалах, всех, кого находили. Три дня назад Мирра нашла напуганного коня-тяжеловоза и, не слушая нас, поскакала на нем в крепость Нимарин за помощью Короля. — Решив, видимо, что всех тут перебили, паразиты покинули эти развалины, — печально произнес юноша с арматурой. — Уничтожили нашу Родину и свалили невредимые, черт бы их побрал!.. Сейчас мы ищем продовольствие здесь и в лесу и ожидаем помощи. — Ее вам долго ждать не придется, — заговорил вдруг Даст. Блуберри тут же приникла к земле и прислушалась. Да, она слышала дрожь земли. Она услышала едва уловимую вибрацию, а потом далекий, приглушенный звук. Потом он стал четче, и Блу услышала топот сотни копыт. Тяжелый, нарастающий топот, как сердце гиганта. — Конница! — с восторгом закричала Блу, вскакивая. — Она приехала с каретами и вооружена! Худощавая женщина замерла и вдруг засмеялась срывающимся голосом, будто плакала и смеялась одновременно. Она кинулась на шею к монстру с щупальцами и обняла его. Несмотря на всю свою невозмутимость, тот обнял ее в ответ и дернул головой, пытаясь скрыть влажные глаза. Монстриха с костяными наростами на спине опустила голову и издала низкий, гортанный звук, похожий на вздох облегчения. Юноша бросил арматуру и принялся хлопать товарищей по плечам, крича: — Мы останемся живы! Таларис восстановят, черт возьми! Король не забыл нас! Мы спасены! Из-за обломков, в конце улицы, проступили силуэты коней. Они были в броне из черного металла с шипами на грудных пластинах. На их стройных спинах восседали всадники. Люди и монстры в кольчугах, с копьями, щитами и мечами на поясах. За ними тянулись кареты, целые передвижные крепкости на колесах, с бортами из бронированного дерева, с башенками по углам, где стояли напряженные лучники. За каретами тянулись телеги с оружием, медикаментами и провизией. Звук нарастал. Были слышны команды. Где-то в отдалении зазвучал чистый рог. Впереди конницы ехал всадник в плаще из черной шкуры с капюшоном, откинутым назад. На груди был знак: серебряный щит с двумя мечами и листом между ними. Он подъехал ближе, остановил коня в десяти шагах от группы и ловко спрыгнул на землю. Он снял шлем. Это был мужчина около пятидесяти лет. Лицо его было резкое, с глубокими морщинами, а глаза серые, умные, холодные, но не жестокие. В них была усталость, но не слабость. — Я — Второй Маршал крепости Нимарин, — громко и четко произнес всадник. — По приказу Его Величества Короля Азгора мы прибыли, дабы вывести выживших из руин города Таларис. Мы привезли транспорт, охрану, продовольствие. Крепость была открыта… Где все?