9. Доставка в «Эстреллу»

«Связанные руки не страшнее, чем чувство, которому не можешь дать имя»

Двери распахнулись с тяжелым металлическим лязгом. Свет резко ударил в глаза, и на секунду все вокруг распалось на белые пятна и тени, которые дергались, а потом картинка собралась обратно, и Блуберри увидела силуэты двух мужчин в кожаных куртках. Один остался внизу, сплюнув, а второй, с редкой щетиной, запрыгнул внутрь. Пол под его сапогами противно скрипнул. Он не спешил. Он стоял и разглядывал их, как товар, который наконец-то довезли до места. Его взгляд, липкий и грязный, медленно полз по Блу. От него пахло застарелым потом, дешевым табаком и какой-то химической дрянью. Блу дернулась назад, насколько позволяли связанные руки, плечо уперлось в холодную стенку, и она сразу почувствовала, как ткань повязки на руке натянулась и отозвалась тупой болью, но сейчас это даже не было главным — она смотрела на него, не моргая, пытаясь оценить, расстояние, движения, дыхание, что угодно, что можно использовать. Преступник остановился прямо перед ней и какое-то время просто разглядывал, не торопясь, скользя взглядом сверху вниз, как будто сверялся с чем-то у себя в голове. — Ну и ну, — прохрипел он, ухмыляясь. — И правда, Звездная девка. Живая легенда на нашей развалюхе! И вроде совсем не убитая… Да ты посмотри, какая! Повезло нам сегодня! — Да вижу я, — ответил первый снаружи. — Не тяни, вытаскивай! Но второй не спешил. Он подошел ближе. Блу инстинктивно дернулась назад, но уперлась спиной в металлическую стенку. Она смотрела на него снизу вверх — не со страхом, а с тем самым упрямством, которое Даст называл идиотизмом. Мужчина присел на корточки. Его колено уперлось в доски совсем рядом с ее бедром… — Ну-ну, спокойно. Ты что такая напряженная, а? — произнес он насмешливо, чуть наклонив голову и явно получая от ситуации удовольствие. Блу ничего не ответила. Она смотрела прямо ему в глаза, не отводя взгляд, и в этом взгляде было столько злости, что другой человек, может быть, отступил бы, но этот только усмехнулся уголком рта. — С характером, значит, — тихо добавил он. — Ну да ладно, посмотрим, насколько его хватит. Он протянул руку и грубо схватил ее за подбородок, поворачивая ее голову то в одну сторону, то в другую. — Гляди, а глазки-то какие… Блу стиснула зубы, чувствуя, как внутри все переворачивается от отвращения. Его колено бесцеремонно уперлось в ее бедро. Блу сидела неподвижно, вжавшись спиной в холодный металл стенки. Она не отводила взгляда, смотрела прямо в его мутные глаза с той самой горячей яростью, которая бывает только у тех, кому нечего терять. Он провел взглядом по ее фигуре, задерживаясь дольше, чем нужно. — Убери руки, — прошипела Блу сквозь зубы, стараясь контролировать себя и не запаниковать. — Ишь ты, какая гордая! Преступник, ухмыляясь, провел ладонью ниже, и его рука бесцеремонно легла на ее талию. Он не просто трогал — он впивался пальцами в ребра, проверяя, насколько она хрупкая. Блу затаила дыхание, чувствуя, как внутри все скручивается от омерзения. Рядом, в тени, сидел Даст. Он не вмешивался. Даже не дернулся. Только смотрел — внимательно, спокойно, как будто считал варианты. Его взгляд не цеплялся за движения рук, не реагировал на слова — он смотрел на всю сцену целиком, как на задачу. Но когда парень вцепился в голубую футболку, глаза его сузились — Руки убери! — Тихо ты, я ж просто смотрю. — Не трогай! — А если буду? — спросил он почти шепотом. — Что ты сделаешь? Блу поняла. Все внутри нее перестроилось за долю секунды. Страх и омерзение не исчезли, но они были отодвинуты железным приказом Королевского стража: «Жди. Напрягайся. Бей». Насильник, почувствовав ее минутное затишье, окончательно потерял бдительность. Он победно ухмыльнулся, оголяя гнилые зубы, и обеими руками вцепился в пояс ее брюк, наваливаясь всем весом вперед. Внезапно Блу со всей своей немалой силы ударила головой в переносицу мужчины. Тот взвыл, его руки инстинктивно взлетели к лицу, выпуская ее одежду. Блу не дала ему и секунды. Пользуясь тем, что он потерял равновесие, она гибко пнула прямо в челюсть. — Что происходит?! — донеслось снаружи. Она мгновенно перекатилась на бок, вскакивая на ноги. Раненая рука полыхала огнем, но Блу стояла твердо. В ту же секунду в проеме появился второй охранник. Он увидел, как его напарник мешком рухнул в грязь. — Ах ты, дрянь упрямая! — взревел он. Он шагнул внутрь и наотмашь влепил ей тяжелую, звонкую пощечину. Удар был такой силы, что Блу шагнула назад, в глазах потемнело, а во рту появился соленый вкус крови. — На место! — рявкнул охранник на скулящего снаружи напарника. — Пошел в кабину, дебил! Я же говорил — не трогай! Из-за тебя нам сейчас цену собьют! Пошел вон отсюда, животное! Он обернулся к Блуберри, которая тяжело дышала, привалившись к стенке. Ее футболка была разорвана, а щека горела огнем. Охранник окинул ее злым взглядом, затем грубо вытолкнул Блу из кузова, так, что она едва не ткнулась лицом в грязь. Следом, подталкиваемый в спину, спрыгнул Даст. Под ногами была не просто земля, а утоптанная грязь с примесью мелкого гравия, пропитанная чем-то темным, и от нее тянуло сыростью и старым маслом, как от давно нечищеного пола в мастерской, где что-то постоянно ломают, чинят и снова ломают, и этот запах не выветривается, а только въедается глубже. Где-то рядом глухо капала вода, и этот звук странно выбивался из общего фона, потому что вокруг стоял гул: скрип металла, чьи-то неразборчивые голоса, далекий рев двигателя. Блуберри подняла голову и только сейчас смогла хоть как-то оглядеться, хотя ей почти сразу стало ясно, что времени на это ей не дадут, потому что их уже окружили. Это был ангар — закрытый, огромный, с высоким потолком, который терялся в темноте, и редкие лампы под ним давали не свет, а скорее мутное, желтоватое пятно, от которого все казалось грязнее, чем есть. Вдоль стен стояли какие-то ящики, железные конструкции, старые тележки, и везде была пыль. Даст сразу выпрямился, не дергаясь и не оглядываясь, а просто поднял взгляд и начал спокойно, почти равнодушно осматривать пространство. — Не дергайтесь, — бросил охранник, который ударил Блу. — Сейчас оформят. Слово «оформят» прозвучало так буднично… Блу стояла с прижатой к боку раненой рукой, она была напряжена до предела, но она не двигалась, не показывала слабость, только смотрела перед собой, стараясь не цепляться взглядом за лица. Это было совсем на нее непохоже. Подошел преступник, который выглядел иначе, чем остальные — просто аккуратнее. Куртка у него была без пятен, ботинки были не разбиты, немного искрящиеся волосы были приглажены, и выражение лица было не тупым и ленивым, как у остальных, а собранным, внимательным, с сухой деловитостью. Преступник молча остановился перед Блу, достал из кармана телефон, включил экран, затем второй рукой поднял небольшой фонарик и резко направил свет ей в лицо. Блу рефлекторно зажмурилась, потом открыла глаза, щурясь, но не отвернулась. Свет скользнул по ее лицу, по глазам, по разорванной голубой футболке, по повязке, по рукам, затем опустился ниже и снова поднялся. Его взгляд уходил на экран, потом возвращался к ней, снова на экран, и так несколько раз. — Хм, ну да, похожа, — протянул он негромко. Затем он сделал пару снимков на телефон и повернулся к Дасту. Когда свет направили на него, Даст даже не моргнул, только чуть сузил глаза. Закончив, проверяющий поснимал и его. — Принимай, — сказал он наконец, убирая телефон в карман. Потом он просто развернулся и пошел в сторону. Блу дернули вперед, Даста толкнули следом. Они прошли через ангар, мимо машин, мимо людей, которые не обращали на них внимание, считая это обычным процессом, и свернули в боковой проход. Коридор был узкий, стены местами облупились, под ногами скрипел мусор, где-то капала равномерно вода. Их провели дальше, потом еще поворот, и металлическая дверь с облезлой краской открылась. Помещение оказалось небольшим, с кафельными стенами, которые когда-то были белыми, а теперь стали какими-то серыми и желтоватыми, с пятнами. В полу был слив с решеткой, вокруг которой жутко потемнел кафель. Через несколько минут дверь снова открылась, и внутрь ловко запрыгнул невысокий, но широкий в плечах субъект. В привычном смысле он не был похож на настоящего врача — ни халата, ни чистоты. На нем был засаленный фартук поверх тельняшки, а в руках он сжимал старый кожаный чемоданчик, который выглядел так, будто пережил три мировых войны. Этот любопытный субъект поставил чемоданчик на стол, открыл его, достал перчатки и натянул их. — Так, кого это нам тут привезли? — проворковал он неожиданно мягким, бархатным баритоном. Он подошел к Блуберри, которая тут же ощетинилась. — Не подходи, — сурово (как ей казалось) выпалила она, сердито дернув связанными руками. — Вас всех тут ждет правосудие! Врач даже не вздрогнул. Он выудил из чемоданчика пачку стерильных салфеток и флакончик с чем-то розовым. — Правосудие — это очень важно, золотце, — благодушно согласился он, надвигая на нос очки-половинки, прикрученные синей изолентой. — Но сначала дайте-ка мне свою раненую ручку, дорогая. Ну же, не вредничайте. Если у вас там, в гвардии, начнется гангрена, кто же будет меня арестовывать? Он осторожно, почти невесомо, взял ее за локоть и тут же начал причитать, нежно промывая рану: — Ой-ой-ой, какой некрасивый порез! Кто же это так неаккуратно вас зацепил? Хулиганы, честное слово! Никакого уважения к форме. Сейчас мы помажем это «волшебной капелькой», будет щипать, но вы терпите, моя хорошая. Блу зашипела, когда розовая жидкость коснулась раны, и попыталась отдернуть руку. — Тихо, тихо, — врач пригрозил ей пальцем. — А то вместо пластыря с уточками наклею обычный белый. А мы ведь этого не хотим, верно? Героям полагаются уточки. Он… он действительно достал откуда-то из недр чемоданчика полоску пластыря с ярко-желтыми утками. Даст, стоявший чуть дальше, впервые за все время медленно поднял голову. Его взгляд метался от ярко-желтого пластыря с уточками, который доктор с любовью лепил на плечо Блу, к самому доктору. В глазах «стратега смерти Найтмера» читался один немой вопрос: «Что это, черт возьми, такое?» Врач, довольный проделанной работой над плечом Блу, снял перчатки и перевел взгляд на Даста. Тот замер, все еще не веря, что этот сюрреализм происходит наяву. — Так-с, а вы у нас кто? — врач бодро шагнул к нему. — Ой, какие мы хмурые. Молодой человек, а как давно вы что-то кушали? Даст медленно перевел взгляд на коротышку: — Уйди, дед, пока я тебе этот чемоданчик в глотку не запихал. — Ох, какой темперамент! — врач даже не шелохнулся. Он бесцеремонно протянул руку и прижал сухую, теплую ладонь ко лбу Даста, проверяя температуру. — Холодный. Совсем холодный, голубчик. У вас кровь вообще по телу бегает?.. Внутри души у вас явно свистит. Сквозняки! Даст дернул головой, пытаясь отстраниться: — Нет у меня сквозняков. И души, скорее всего, тоже. Так что убери свои руки, пока я тебя в тот слив не засунул. Врач ничуть не обиделся. Он открыл чемоданчик и начал там копаться: — Так, от нервов у меня есть настойка на мухоморах, но вы, боюсь, ее и без меня вместо чая пьете. Давайте-ка я вам хотя бы витаминку дам. Он вытащил ярко-оранжевую мармеладку в форме медвежонка и протянул ее прямо к лицу Даста. — Жри сам свою конфету. — Ну зачем же так грубо? — вздохнул врач. — Смотрите, какой мишка. Он добрый, в отличие от вас. Ладно, не хотите мишку — держите «синячный» стикер. И прежде чем Даст успел среагировать, врач ловким движением прилепил ему на лоб ярко-розовый пластырь с надписью: «Я молодец!». — Вот и славно, — врач весело подмигнул Блу, которая теперь не знала, смеяться или плакать. — Не скучайте, скоро за вами придут. Вы точно произведете впечатление! Когда тяжелая дверь за коротышкой со скрипом закрылась, Блу медленно перевела взгляд на Даста. Розовое пятно на его лбу горело в полумраке как неоновая вывеска, абсолютно уничтожая его образ безжалостного убийцы. Блу честно пыталась сдержаться. Она прикусила язык, она смотрела в пол, она вспоминала все самые грустные моменты в своей жизни… но розовый шрифт с сердечками победил. — Даст… — выдавила она, и ее плечи затряслись от сдерживаемого смеха. — Кажется, кто-то наконец признал твои заслуги… Даст повернул к ней голову. Если бы взглядом можно было расщеплять на атомы, от Блу осталась бы только горстка пыли, но розовый стикер на его лбу делал этот взгляд нелепым. — Заткнись. — Нет, ну правда! «Я молодец!» — Блу уже не скрывала широкой улыбки. — Ты теперь официально хороший мальчик. Может, если будешь хорошо себя вести, он тебе еще и раскраску принесет? Блуберри снова затрясло, потому что стоило ей только посмотреть на Даста, стоящего с этим убийственным выражением лица и одновременно с ярко-розовой наклейкой «Я молодец!», как весь ужас ситуации на секунду ломался об этот абсурд. В этот момент дверь снова распахнулась. Коротышка-врач буквально влетел обратно, запыхавшийся и возмущенный. — Да чтоб меня в бетономешалке прокрутило, я забыл номера! — выпалил он с порога. — Это все возраст… Он снова протопал внутрь, на ходу роясь в чемоданчике и выуживая рулон малярного скотча. Врач ловко оторвал длинную полоску скотча и прижал ее к колену, доставая черный маркер. Что-то там крупно написав, он подошел к Блу и прилепил полоску скотча ей на грудь поверх футболки. Потом подошел к Дасту и проделал все то же самое. «Z-202» и «Z-203». Врач довольно оглядел свою работу. — Вот теперь другое дело. Теперь вы существуете для бухгалтерии… — Спасибо, — сухо ответил Даст. — Теперь моя жизнь обрела смысл. — Ой, не ерничайте, — он помолчал и вдруг начал: — Слушайте, несчастные мои. Если бы я знал, как отсюда выбраться, меня бы тут уже не было. Не пытайтесь выглядеть слабыми или слишком сильными, тут за то и другое бац. А вы, — он посмотрел на Даста, — перестаньте смотреть на людей так, будто мысленно разделываете их по суставам. Это вызывает вопросы. — Я и разделываю, — честно ответил тот. — Ну вот! А надо быть обаятельнее. Он защелкнул чемоданчик и взялся за ручку двери. Дверь закрылась за врачом, и наступила тишина, но она уже не была смешной. Она стала другой, какой-то тяжелой.

***

Оба молчали. Это было молчание после чужого ухода, с неприятным осадком в воздухе из-за сложившейся ситуации. Потом молчание стало другим. Оно будто осело между ними. Вода где-то за стеной продолжала капать, генератор за пределами комнаты глухо дрожал, но все это казалось очень далеким. Блуберри сидела напротив Даста, все еще связанная, с малярным скотчем «Z-202» на груди, с красной отметиной на щеке. Она выглядела уставшей, злой и оскорбленной, но точно не сломленной. Точно не такой, как хотели бы видеть ее эти люди. Даст смотрел на нее, но не так, как обычно. Обычно он смотрел или поверх, или сквозь, то как на источник опасности, то как на переменную в задаче, но сейчас… сейчас он просто смотрел, причем во взгляде не было той привычной брони, его защиты. Он пытался ее вернуть, собрать обратно, вернуть холод, пустоту, привычную мертвую ровность, но получалось плохо. Перед ним сидела Великая Блуберри, Королевский страж, член Звездных. Та самая, которая утром могла орать на него за бездействие, а потом через час сунуть ему лучший плод хурмы, даже не подумав, что делает что-то важное. Та самая, которая в толпе пыталась лезть туда, где ее могли затоптать, потому что кто-то упал. Та самая, которая натянула ему капюшон, чтобы его не узнали, и прошептала ту команду так серьезно, будто он правда был ее союзником, а не убийцей, которого по нормальным законам следовало бы связать и сдать первому же стражнику. Та самая, которая сейчас сидела в грязной комнате с номером на груди. И от этого у Даста внутри все было неправильно. Любовь не выглядела так, как он мог бы представить. Она не была красивой и безопасной, нет… она была как открытая рана, в которую попал холодный воздух, и она чертовски мешала думать, она раздражала. Его собственная любовь делала его уязвимым там, где раньше все было закрыто ледяной броней. Она заставляла его замечать все то, что он считал лишним: как Блу держит раненую руку ближе к телу, как у нее дрожат пальцы от пережитого, как она старается сидеть прямо, хотя ей больно, как она не смотрит на разорванную ткань, будто если не смотреть, то и унижения не было. Как Даст ненавидел это чувство! Нет, не Блу. Уже не Блу, а именно чувство, потому что оно лезло туда, где ему не было места. Оно поднимало со дна то, что он давно утопил и считал мертвым, и требовало назвать вещи своими именами, а он не хотел. Назвать — значит признать. Признать — значит дать этому власть. А Даст слишком долго выживал только потому, что не давал власти ничему, кроме расчета. Но расчет уже не спасал. Даст мог сказать себе: «Она полезна. Она союзник до первой возможности разойтись. Ее живучесть увеличивает шансы. Ее присутствие рядом временно и вынужденно». Даст мог повторять это сколько угодно, но стоило ей просто поднять на него глаза — голубые, чистые, усталые, злые, живые, — и все эти слова рассыпались. Блу тоже смотрела на него. Сначала потому, что не знала, куда смотреть еще. На стены не хотелось, на слив в полу — тем более. На дверь смотреть было страшно. На собственный номер на груди — мерзко. А на Даста… почему-то можно было. Хотя он был последним, на кого в нормальной ситуации стоило бы смотреть для успокоения. Он сидел напротив, связанный, с этим нелепым розовым стикером на лбу и номером «Z-203» на одежде, и все равно выглядел опасным. Холодный, непрошибаемый, чужой… Но теперь Блу уже знала, что это не вся правда. Она видела, как он замирал, когда думал; видела, как он следил за дверью, за голосами, за расстояниями; видела, как он подхватил ее в давке; видела, как он ждал в грузовике, не вмешиваясь раньше времени, потому что понял, что она сама готовится ударить. Добрым его, конечно, не назовешь, и Блу не собиралась обманывать себя. Даст был убийцей и служил Найтмеру. Он сделал много ужасного, и никакая усталость, никакая тишина, никакой стикер с глупой надписью не отменяли этого. Это было правдой. Правдой, которую нельзя было выкинуть только потому, что сейчас он сидел рядом и молчал. Но зато была и другая правда! Даст не бросил ее в толпе и не выдал себя у Маршалла. Даст шел рядом… он давал зажигалку, делил костер, терпел ее разговоры, отвечал на вопросы, даже когда не хотел. Он не был безопасным, но в последние дни именно рядом с ним Блу почему-то чаще оставалась живой. Эта мысль была настолько странной, что Блу стало почти страшно. Нет, не от Даста. Уже не от него, а именно от себя, потому что она не понимала, что происходит у нее внутри. Не называла это любовью, конечно. Даже рядом не подошла бы к такому слову! Любовь — это что-то светлое, правильное, приятное, что-то, где нет крови на руках, Найтмера за спиной, угроз, расчетов, чужих смертей. А это было другое. Тяжелое, спутанное, злое, как узел, который затянули и теперь никак не развязать. Ей хотелось злиться на него, ведь так было бы проще. Злость имела формую, и у нее были причины. А вот это ощущение, будто его молчание рядом стало чем-то привычным, будто без него в комнате стало бы еще страшнее, — этому не было оправдания. И Блу упрямо отталкивала это от себя, как отталкивала раньше страх, называя его паникой или здравым смыслом. Блу смотрела на Даста и, оказывается, думала не о том, насколько он опасен, а о том, насколько усталое у него лицо. Так не должно было быть, это было нечестно! Он не имел права выглядеть уставшим, не имел права быть не только чудовищем, потому что с чудовищем все куда проще. Его надо победить, остановить, запереть, уничтожить, если иначе нельзя, а вот с тем, кто иногда смотрит так, будто внутри него давно выжжено все живое, но где-то в пепле все еще тлеет крошечный уголек, — с таким гораздо сложнее. Блу совсем чуть-чуть склонила голову. Даст заметил. Конечно, заметил. Он замечал все, кроме того, что могло бы его спасти. Между ними возникло то самое странное пространство, которое появлялось тогда, у дерева хурмы. Но теперь не было плодов, касания пальцев, утреннего тумана. Были грязные стены, жуткий слив в полу, номера на одежде, запах антисептика и крови. И все равно что-то было. Даст ненавидел себя за то, что хотел протянуть руку. Не для того, чтобы признаться, а просто коснуться ее пальцев, проверить, теплая ли она еще, убедиться, что она здесь, рядом, не исчезла, не превратилась в очередной труп, который потом придется обойти, не задерживая шага. Но руки были связаны, и, быть может, это к лучшему, потому что если б не были связаны, он не знал, удержался бы. Блу не знала, почему ей вдруг захотелось сказать что-то обычное. Например, спросить, больно ли ему, спросить, почему он не боится. Спросить, правда ли у него внутри всегда так тихо, как кажется снаружи. Но слова застряли, и, быть может, хорошо, что застряли, потому что если бы она спросила, он бы, наверное, соврал. А если б не соврал, стало бы еще хуже. Блу первой отвела взгляд, потому что стало слишком тяжело смотреть. Слишком много всего поднималось внутри, и ни одно чувство не хотело называться нормально. Она опустила глаза на свои связанные руки, на грязь, на край пластыря с уточками, который смешно и жалко торчал из-под разорванной ткани. Даст продолжал смотреть на нее еще несколько секунд, а потом тоже отвернулся.

***

Утро пришло с шумом: где-то за дверью хлопнул металл, потом раздались голоса, потом кто-то прошел по коридору тяжелыми шагами, не стараясь ходить потише. Блуберри открыла глаза сразу, но первые пару секунд не поняла, где находится, однако потом кафель, слив, веревки, скотч на груди и боль в руке вернули все обратно. Она резко выпрямилась. Даст уже не спал. Он сидел с открытыми глазами и смотрел на дверь. Розовый стикер с надписью за ночь чуть отклеился по краю, но все еще держался на лбу, что в другой ситуации было бы смешно. Сейчас Блу даже не улыбнулась. — Они идут, — сказал Даст негромко. — Я слышу. В этот момент дверь открылась, и в помещение вошли трое. Двое были из охраны, в кожаных куртках и одинаково пустыми лицами, а третий держал в руках два плотных мешка. Блу сразу: — Нет, не подходите ко мне с этим. — Рот закрой, — тут же ответил один из охранников. — Я говорю, не подходи! Он подошел и отвесил ей жесткий подзатыльник, просто чтобы сбить сопротивление и показать, что разговоров не будет. Второй схватил ее под локоть, больно сжал именно рядом с раной, и она зашипела, пытаясь вывернуться. — Руку! У меня там рана, идиот! — Да мне плевать, что у тебя там. Охранник с мешками подошел к Блу. Она отшатнулась, но ее удержали и на голову натянули мешок резким движением, из-за чего ткань прошлась по лицу и зацепила ушибленную щеку. Внутри стало темно, глухо, тесно, без воздуха. Ткань касалась носа и губ при каждом вдохе. Она сразу почувствовала, как дыхание стало чаще. — Не так туго! — огрызнулась она, пытаясь повернуть голову. — Я же дышать должна! — Болтаешь, значит нормально все! Где-то рядом послышался короткий шорох, потом приглушенный звук ткани. Значит, Дасту тоже надели мешок. Он не сказал ни слова. Блу попыталась запомнить направление. Дверь была впереди, значит, если ее повернут… Но ее тут же дернули под руки с двух сторон, грубо поставили на ноги и толкнули вперед. Все расчеты разлетелись, потому что без зрения тело сразу стало чужим. Пол казался неровным, хотя до этого она видела, что он обычный. Каждый шаг приходилось угадывать. Она споткнулась почти сразу, ударилась коленом о край порога и выругалась сквозь зубы. — Ноги поднимай! — прикрикнул охранник справа. — Спасибо за совет, очень полезно, когда на голове мешок! — тут же вставила Блу. За это ее снова толкнули, уже сильнее. Блу удержалась только потому, что охранник держал ее. Раненая рука дернулась, боль прошла от предплечья до шеи, и перед глазами, которыми она все равно не видела, словно вспыхнули белые пятна. Коридор слышался иначе, когда Блуберри его не видела. Шаги отдавались от стен слишком близко. Где-то капала вода, кто-то вдалеке смеялся, кто-то ругался, кто-то тащил что-то металлическое по полу. Блу слышала дыхание людей и монстров рядом, чувствовала запах их курток, сырой кожи, табака, старого пота. Ее вели быстро, не подстраиваясь под ее шаг, но когда она замедлялась, ее дергали назад. Даст шел где-то рядом или чуть позади. Блу не видела, но слышала, как один раз охранник рядом с ним споткнулся и зло прошипел: — Да ты специально, что ли? — Нет. Случайно, — ровно ответил Даст По тону было понятно, что случайности там не было. Блу почти улыбнулась, но тут же получила локтем в бок от своего конвоира, потому что очередной поворот она прошла не туда. — Прямо, сказал! — Я не вижу, между прочим! — Вот и помолчи! Их вывели в более просторное помещение. Это стало ясно по звукам: шаги перестали биться так близко, а воздух стал холоднее, запах масла и металла усилился. Ангар! Блу снова услышала двигатели, голоса, какие-то команды, где-то открывали большие ворота, потому что сквозняк ударил по ногам, и под мешок пробрался холодный воздух. — Быстрее, — сказал кто-то сбоку. — Машина уже заведена. — Да ведем мы, ведем! — наперебой отвечали конвоиры. Блу споткнулась о что-то на полу, скорее всего, о металлическую рейку или край настила. Ее резко дернули вверх, не давая упасть, но сделали это так грубо, что плечо чуть не вывернулось. — Осторожней! — прикрикнула она. — А ты шагай нормально! — тут же ответили ей. — Да я тебе сейчас… — Что? Что ты сейчас? Руки-то сзади, звезда наша. Блу стиснула зубы и замолчала: спорить с ними не было смысла. Надо было слушать, считать, запоминать. Сколько шагов от комнаты до ангара? Много. Два поворота налево, один направо, потом широкое помещение, потом сквозняк. Двигатель впереди… Фургон, не грузовик, судя по звуку мотора. — Открывай! Блу подвели к машине, схватили под мышки и буквально подняли. Она нормально ногу поставить на ступеньку не успела, ее просто закинули внутрь. Она упала на бок на жесткий металлический пол, покрытый старым резиновым ковриком. Плечо ударилось, раненая рука сдавилась под телом, и она на секунду перестала дышать от боли. Следом в кузов втолкнули Даста. Кто-то снаружи сказал: — Этих отдельно довезти, без остановок. Поняли? — Поняли! — И не трогать больше. Один уже потрогал, теперь нос вправлять будет неделю. — Да блять, слышали мы! Двери захлопнули. Темнота стала еще плотнее, хотя мешок и так ничего не давал увидеть. Машина завибрировала. Впереди хлопнули дверцы кабины, кто-то сел, выругался. Взревел двигатель, и фургон рывком тронулся. Их увозили. Блуберри тяжело задышала, пытаясь найти положение, в котором было бы более-менее комфортно, но связанные руки мешали. Тут она почувствовала какой-то холодный провал внутри, потому что рядом было тихо, потому что она не видела его, не знала, рядом ли он, не выбросили ли его в другой кузов, не ударился ли он головой, не потерял ли сознание. И это было настолько неожиданно важно, что Блу сама разозлилась на себя. — Даст, ты здесь? Пауза. Потом из темноты, совсем рядом, раздался его сухой голос: — Нет, я ушел. Блу выдохнула так резко, будто до этого держала воздух в груди: — Идиот… — Самое время для оскорблений, — ответил Даст. Фургон подпрыгнул на выбоине, и их обоих кинуло к стенке. Блу ударилась бедром и зашипела, а Даст где-то рядом тихо выругался. Потом снова стало слышно только мотор, дребезжание старого кузова и гул дороги под колесами. Блу попыталась сесть, но это вышло не сразу, и ей пришлось подтянуть колени, перекатиться, упереться плечом в стенку и медленно выпрямиться. Мешок мешал дышать, веревки резали запястья, а раненая рука пульсировала так, будто внутри нее билось отдельное злое сердце. — Ты можешь сесть? — спросила она. — Уже. — Конечно, — пробормотала Блу. — Ты же у нас даже связанным сидишь лучше всех. — Опыт. — Ой, знать не хочу. Внутри было жарко и душно, несмотря на холодный кузов. От собственного дыхания ткань быстро стала влажной. — Мы в старой машине, да? — спросила она уже тише. — Во всяком случае, точно не тот грузовик. — Газель, — ответил он. — Или что-то близкое. — Откуда знаешь? — Размер кузова, звук двигателя. — Понятно. Блу немного расслабила плечи, помолчала, а потом: — Веревки можешь снять? — Не сейчас, — ответил Даст. — Узел за спиной, руки слишком плотно связаны. Нужно трение или острый край. — В кузове есть острый край? — Пока не проверил. — Так проверяй. — Я связан, — заявил он. — А, точно, — протянула она. — Извини, я просто привыкла, что ты все время строишь из себя решение всех проблем. — Я и есть решение многих последних проблем. — Самооценка у тебя, конечно… Фургон снова тряхнуло, и Блу ударилась затылком о стену. Мешок смягчил удар, но все равно было неприятно. Она выругалась и попыталась сдвинуться ниже, чтобы упереться спиной в борт. Рядом послышался шорох. Даст, судя по звуку, тоже менял положение. Через несколько секунд его плечо случайно коснулось ее плеча. Оба замерли. Потом Блу тихо сказала: — Слушай, давай так. Так я хотя бы знаю, где ты. — Ну ладно. И они остались так, плечом к плечу, связанные и с мешками на головах. — Даст? — Что? — Ты все еще «молодец» или стикер уже отклеился? Даст тяжело вздохнул: — Он уже почти отклеился. — Жаль. Он тебе шел. — Слушай сюда, кролик… — Все, молчу.

***

Фургон ехал долго. Сначала Блу пыталась считать повороты, потом — минуты между остановками на светофорах, а потом просто слушала двигатель. Оба не спали и даже не пытались. Блуберри сидела, привалившись плечом к борту, и ее слегка трясло, но не от холода (хотя он тоже был), а от того, какие картины рисовала ее измученная голова. Блу представляла подвалы, клетки, комнаты без окон, людей и монстров, которые покупают других так же буднично, как еду на рынке. Она вспоминала того урода в грузовике, его руки, липкую ухмылку, и от одной мысли о том, что дальше могло быть что-то похуже, уже без возможности ударить головой в переносицу, внутри все холодело. А магия не возвращалась, что было вообще хуже всего. Блу уже несколько раз пыталась осторожно вызвать хоть что-то, хотя бы искорку, хотя бы слабое звездное мерцание в пальцах, но ничего, пусто. Так, как будто внутри нее выжгли целый кусок мира, и, судя по молчанию Даста на этот счет, у него было то же самое. Даст почти не двигался, только иногда менял положение плеч, потому что руки затекали. Блу слышала его дыхание рядом и почему-то цеплялась за него, как за доказательство, что она пока еще не осталась одна среди всего этого. Иногда снаружи слышались сигналы автомобилей, музыка с улиц. Один раз рядом с ревом проехал мотоцикл. Потом фургон свернул куда-то, и дорога стала ровнее. Тогда стало много живых голосов, смеха, послышалась музыка. Блу нахмурилась. Это было не похоже на окраину с подпольным складом рабов. Фургон наконец затормозил. Двигатель еще урчал некоторое время, потом заглох. Хлопнули двери кабины, и послышались шаги. После распахнулись двери кузова. Внутрь ударил воздух со смесью сигаретного дыма, сладкого алкоголя, духов. Их грубо вытащили наружу. После долгой поездки ноги плохо слушались. Внезапно мешок соврали с головы, и свет ударил в глаза, но не белый или желтый, как в ангаре, а цветной: красный, золотой, розовый, синий. Вывеска мигала неоном, где-то совсем рядом гремела музыка, да такая, что басы отдавались в груди. Перед ними стоял ночной клуб. Над входом горела огромная вывеска: «ESTRELLA». Буквы были золотыми, с красной подсветкой, а по краям переливались маленькие лампочки. Из открытой двери лилась живая, шумная музыка с латиноамериканскими мотивами, с гитарами и трубами. Внутри мелькали яркие цвета. На стенах возле входа были нарисованы какие-то странные узоры солнца, цветов, черепов в стиле фестиваля мертвых. Откуда-то тянуло лаймом, текилой и дымом. Блу моргнула несколько раз: — Что… — Пошли, — буркнул охранник и толкнул ее вперед. — Да я иду! — Девочка, ты мне уже надоела. — А ты мне вообще с первого взгляда не понравился, представляешь? Тот устало закатил глаза. Им быстро развязали руки, просто перерезав ножом. Запястья сразу заныли. Блуберри поморщилась и растерла ладони. Даст молча проверил пальцы, сжимая и разжимая кости. Их держали под руки ровно до двери ночного клуба, а потом просто втолкнули вперед. И… все. Охранники просто развернулись и ушли обратно к фургону. Это было так странно, что Блу даже остановилась, но толпа тут же подхватила обоих. Внутри «Эстреллы» было жарко, шумно и тесно. Люди и монстры двигались под музыку так плотно, что между телами почти не оставалось пространства. Кто-то танцевал прямо на небольших круглых сценах с подсветкой, другой сидел за столиками с бутылками и кальянами, третий целовался у стены, не обращая внимания ни на что вокруг. Над барной стойкой висели гирлянды теплых лампочек, а бармены в ярких рубашках ловко швыряли шейкеры и смеялись с посетителями. Блу шла рядом с Дастом, постоянно задевая кого-то плечом. Ее голова еще не успела перестроиться после фургона, страха, темноты, и весь этот свет, музыка и смех казались ей даже нереальными. — Ты что-нибудь понял? — спросила она Даста, перекрикивая басы музыки. — Нет, — коротко ответил Даст. Если Даст чего-то не понимал, значит, ситуация действительно странная. Они медленно пробирались сквозь толпу, причем сами не понимали зачем. Мимо прошла девушка с ярко-красными губами и блестками на скулах, смеясь кому-то в телефон. За соседним столиком трое парней спорили о чем-то, размахивая бокалами с шампанским. Где-то слева кто-то громко пел вместе с музыкой, совершенно не попадая в ноты. Блу уже начала чувствовать, как напряжение понемногу перерастает в раздражение, когда они проходили мимо темного углового столика, потому что все это было чертовски странно и непонятно. На столе стояла бутылка шампанского и пара бокалов. И вдруг… ХЛОП! Прямо над их головами что-то взорвалось. Блу вздрогнула так резко, что чуть не ударила локтем Даста. Сверху посыпались конфетти: золотые, красные и серебристые. Музыка вокруг продолжала греметь, но прямо из темноты возле столика раздался дикий, радостный вопль: — С возвращением, уебанец! Мы так давно не виделись!