Акт II. Действие III.

      Сны Евы давно перестали быть детскими. Они редко приносили покой — только лязг железа о железо, едкий запах горелой резины, бесконечный рёв её дьявольской «начинки», который будто издавали сами кости. И смерть Дина Винчестера на десерт.       Сегодня опять снился Война, но не в образе рыжеволосого совратителя. Это был сюрреализм: алые вспышки, отражающиеся в лужах разлитого бензина, и марш многотысячных армий. Ева пыталась бежать, но ноги увязали в гильзах, насыпавшихся сугробами выше колен. Кто-то шептал её имя прямо в затылок, и в этом шёпоте слышалось обещание неминуемой резни.       Внезапно — грохот.       Девушка резко села на кровати, срывая дыхание. Сердце крутило под рёбрами сальто, словно хомяк в колесе. В комнате — её комнате в доме Бобби — царила мёртвая тишина.       Что это было? На улице что-то упало?.. Тяжёлый, визгливый звук эхом дрожал на кончиках пальцев. Или это не более чем финальный аккорд кошмара? Ева напрягла слух. Снизу не улавливалось ни скрипа половиц, ни ворчания Бобби, ни шороха страниц.       Не сдержав давления четырёх стен, девушка накинула куртку прямо поверх пижамы и, стараясь не шуметь, прокралась вниз.       Когда дверь скрежетнула, выпуская Еву на крыльцо, ночной воздух тут же заполз в разгорячённые лёгкие, но облегчения не дал. Ночь над свалкой Сингера казалась неестественно чёрной. Мумии машин, завёрнутые в саван ржавчины, в неверном свете луны походили на руины античного храма, где вместо колонн — покосившиеся кузова.       Ева опёрлась на перила. Трухлявое, ненадёжное дерево противно хрустнуло под её весом.       В голове всё ещё мельтешили клочки сна. Присутствие Войны, пусть и воображаемое, оставляло привкус меди на языке и пугающую фаталистичность в мировосприятии, где жизнь — это гигантский часовой механизм: каждая шестерёнка вращается так, как должна, и даже случайность — часть безупречного расчёта.       Её не на шутку взволновал тот шум. Может ли что-то — или кто-то — прямо сейчас прятаться там, среди груд металлолома?       Тревога всё росла, трансформируясь в отчётливое предчувствие беды. Тонкая нить, на коей балансировало хрупкое перемирие с реальностью, натянулась до предела и вот-вот лопнет с фееричным звоном церковных колоколов.       Ева плотнее закуталась в куртку, ночная прохлада пробиралась под ткань, но девушка не спешила возвращаться в постель. Ей нужно было проветриться, чтобы в который раз расставить фигурки на доске. После встречи с архангелом её внутренняя карта, до этого более-менее понятная, всё ещё не устаканилась.       Винчестеры.       Глядя на скелеты авто, Ева думала о том, как нетрудно было произнести: «Начнём с чистого листа». По-людски, благородно, туда-сюда, и вот уже потомственные охотники на нечисть гуляют под ручку с дочерью Сатаны. Ну бред же.       Рациональность бастовала против такой утрированной простоты. Разве можно одним усилием воли стереть годы, прожитые в плену предубеждений? Дин — преданный делу охотник, но он опасен в своей категоричности. А Сэм в этой жизни слишком много страдал, что сделало его двуличным и, как ни парадоксально, привило ощущение собственной исключительности, хотя сам он не всегда это за собой замечает.       Старые шрамы чешутся к дождю. И шрамы Евы сейчас ныли, не затыкаясь.       Был ещё вопрос, который девушка не осмеливалась задать даже сама себе.       Она сказала братьям, что не злится. И в тот момент верила себе, верила в то, что ей хватит гордости наплевать на всё, что её унижает. Почему же.. почему спустя всего пару дней это прощение напоминает свежеукатанный бетон? Точно она просто замуровала обиду глубоко под фундаментом их общего дела, чтобы яд злости не отравил процесс спасения мира, чтобы лишить себя права на слабость, когда на кону — всё.       Но бетон имеет свойство трескаться.       Где-то в залеске ухнула сова, и этот короткий крик показался Еве предсмертным хрипом. Она коснулась горла, инспектируя, на месте ли её собственный голос, которым можно сказать «да», «нет» или «идите к чёрту».       Эта маленькая планетка ждала катастрофы, а Ева — дня, когда ложь о чистом листе либо станет правдой, либо окончательно всё разрушит.       Из невесёлых размышлений Еву вытолкнуло её нефилимское ядро — благодаря ему теперь девушке удавалось замечать то, что не видят другие. В жидкой атмосфере осенней полуночи вдруг обозначилось несколько инородных уплотнений, вибрирующих на низких частотах, отчего сводило челюсти. Приближалось что-то тёмное, гнилое и безмерно гадкое, опаивая сернистым душком и без того вялое настроение.       Ева не успела удивиться — из теней ржавых авто выступили два рослых мужских силуэта.       Аккуратные брови съехались. Самое время для неожиданной встрёпки.       Атака была филигранной. Прежде чем девушка сориентировалась среди молниеносных движений или хотя бы вскрикнула, мощные ручища заломили запястья на спину, до хруста скручивая их меж собой. Ева дёрнулась, но из стальной хватки негодяя вырваться оказалось невозможно.       Её обуял испуг, однако где-то на периферии рецепции, в самой дремучей её части, внезапно возник странный интерес. Это ведь они.. Демоны. Вживую. Их илистая порочность так грубо вклинивалась между нейронами, что сомнений не осталось. Ева читала их грязь, как читают состав блюда в меню ресторанов — внятно и недвусмысленно.       Пока её прижимали к перилам, Ева вместо того, чтобы молить о помощи, жадно ловила детали: то, как в венах амбалов пульсирует горячая алчность, как их глаза на мгновение затянулись угольной чернью, а после притеснители снова приняли облик обычных вышибал. Это было отвратительно, но с точки зрения исследователя — завораживающе.       Сковавший Еву демон что-то говорил ей на ухо, но девушка слишком увлеклась анализом реакции ипостаси. Время будто загустело, страх парализовал тело, но разум, подстёгнутый нефилимской сущностью, переключился в режим сверхчёткого наблюдения, фиксируя всё до мельчайших подробностей.       Протоколировалось всё: как дверь срывается с петель от яростного пинка, рассеивая медленно вращающиеся в воздухе щепки; как Дин с бранью вылетает на порог — босиком, в джинсах и мятой футболке, ещё сонный, но уже с обрезом наготове; как Сэм грациозно, словно пантера, проскальзывает мимо брата, вскидывая нож перед вторым бесноватым; как из мрака свалки, подгадав момент, вынырнули ещё трое приспешников Сатаны. Пятеро против двоих — расклад дрянной.       Первый выстрел из обреза отшвырнул одного надутого демонюгу на крышу хлипкого «Форда», гвалт гнущегося металла резанул слух, но Ева даже не моргнула. Дин, не тратя ни секунды на созерцание результата, перехватил обрез за ствол и наотмашь втащил прикладом второму противнику, который пытался зайти сбоку. Раздался треск костей, брызнула кровь, посыпались зубы — прелесть.       Сэм впал в воплощение смертоносной ловкости. Он не лез напролом, он танцевал между подсечками. Демон, который держал запястья Евы одной рукой, а второй — её левое плечо, вынужден был отпустить заложницу, чтобы оборониться от хука младшего Винчестера. Заколдованный нож прочертил светящуюся дугу в сантиметре от горла нечестивца.       Спасаясь от клинка, демон так жёстко отпихнул от себя Еву, что перила сдались. Девушка рухнула на землю, боль обожгла сперва ладони, затем колени, и наконец выдернула её из столь неуместного транса.       Сэм произвёл ложный выпад, заставив врага открыться, и с силой всадил нож тому в бицепс. Демон разразился нечеловеческим воплем, рана вспыхнула оранжевыми искрами, но увечье было слишком поверхностным для того, чтобы обеззаразить сосуд изнутри.       Поборов головокружение, Ева вскочила на ноги. Верзила с бейсбольной битой наперевес метнулся к ней. Беготня от маньяка в мороке Гавриила не прошла даром — девушка быстро вычислила траекторию манёвра и успешно уклонилась от дубинки.       Братья прикрывали друг друга почти не глядя. Когда к Дину подкатили сразу двое, Сэм, не оборачиваясь, ударил ногой назад и попал точно в лодыжку здоровяка в кепке, выигрывая брату миг для увёртки.       Но нападающих было пятеро, они явно не рядовые пешки. Тот, кто получил прикладом от Дина, с рычанием взвился, поглощая почерневшими зеньками остатки подобия человеку. Он мигрировал в пространстве с аномальной скоростью. В один властный прыжок он сократил дистанцию и буквально впечатал Дина в стену хижины. Доски застонали.       Засмотревшаяся на Винчестеров Ева проворонила подвох с тыла. Бита с размаху огрела спину, позвоночник взорвался щемящей болью, а инерция отбросила девушку вперёд, вписав носом прямо в ботинок другого громилы. Тот, не гнушаясь физическим преимуществом, намотал светлые волосы Евы на кулак и рывком приневолил ту встать.       Ева сдавленно пискнула и ногтями вцепилась в чужую лапу, но пользы это не принесло. Демон лишь сально хохотнул и потянул сильнее, запрокидывая голову девушки так, что шея протестующе хрустнула.       — Ну-ну, — с издевательской лаской проблеял тот. — Не рыпайся. А то скальп сниму.       Спина горела от нахрапистого поцелуя биты, в серо-голубых радужках отплясывали отблески боли, затуманивая обзор, в носу стоял сладковатый аромат собственной крови. Девушка всё старалась сконцентрироваться на происходящем, но картинка дробилась на хаотичные, бессвязные кадры.       Сэм отразил таран увесистого кулака локтем и выкрутил конечность штурмующего под страшным углом, а затем с разгона ударил того лбом в переносицу.       Дин, шумно дыша, всадил рукоять обреза чёрту в солнечное сплетение и резко пригнулся, минуя ответный тумак.       Чёрные глаза. Слишком много чёрных глаз.       Демон, захомутавший Еву, вдруг подтащил её на себя, прячась за ней, как за живым щитом.       — Ещё шаг, и я девке шею сверну!       Дин замер. На долю секунды, но замер. И это промедление определило исход потасовки.       Один из демонов объявился сбоку будто из ниоткуда и с чудовищным усердием зарядил старшему Винчестеру в колено. Дин повалился на второе, выругавшись сквозь зубы, но сразу же предпринял попытку подняться.       Верзила с битой опрокинул своё оружие Дину промеж лопаток, и парень встретился лицом с землёй.       Ева взвизгнула.       Сэм метнулся к брату, но его тут же окружили двое. Один врезал ему под дых, второй — по затылку. Сэм пошатнулся, однако сохранил равновесие и, зарычав, успел вмазать кулаком одному из демонов в кадык. Тот брезгливо сплюнул кровавый сгусток.       А потом Сэма просто смели массой. Его вмонтировали спиной в капот старого пикапа. Демон в кепке шустро заблокировал правую руку, его пособник — левую, и, прижав голову пленника к железу, отоварил того хлёстким апперкотом под рёбра. Младший Винчестер закашлялся, но всё равно продолжал брыкаться.       Запальчивый Дин тоже не уступал брату в опрометчивой рьяности. Его обуздывали двое: один ступнёй вдавливал его в пористую почву, другой выворачивал руку так, что ещё немного — и плечо попрощается с суставом. И только его сверкающий гневом взгляд нащупал в траве выроненный обрез, как крепкий детина без сожалений ткнул его лицом в грязь.       Ева заёрзала снова, на сей раз ей посчастливилось извернуться настолько, чтобы впиться ногтями в щёку неприятеля. Демон злобно зашипел. Взбесившись, он за шкирку отстранил царапающуюся строптивицу от себя и с такой беспощадностью откинул её в деревянный столб крыльца, что её взор померк.       Сознание возвращалось зигзагами, сродни барахлящему радиоприёмнику, который ловил помехи между станциями. Тупая боль расползалась от затылка к вискам и выше, по темечку. Холод сырой земли покалывал саднящие колени. Чья-то тяжёлая хватка теснила мозолистыми пальцами загривок.       Ева сидела у крыльца, чуть подавшись вперёд, как провинившийся ребёнок. Демон ограничивал её свободу только в области шеи, даже не удосужившись изолировать конечности. Видимо, выглядела она настолько беспомощно, что в дополнительных мерах не было потребности.       Чуть левее двое амбалов утрамбовывали в землю Дина. Один обосновался у него на пояснице, второй растаптывал гордость старшего Винчестера словесно. Дин неистово извивался, его футболка задралась, оголяя содранную кожу на боку, лицо перепачкалось, но улизнуть самостоятельно шансов было мало.       Сэму досталось ещё пуще — его распяли на капоте пикапа. Он что-то орал и крутился из стороны в сторону, и всё равно не мог сдвинуться ни на дюйм.       Ева сглотнула кровь, скопившуюся на языке, и стала лихорадочно соображать, что делать.       Ипостась?       Если выпустить её сейчас, всё закончится. Демонов размажет по двору, от них останутся только кости, лужи кровищи и ошмётки мяса. Но рядом Винчестеры, хижина Бобби. Да и соседние дома не так далеко. Едва ли она сможет остановиться на черноглазых, не задев никого лишнего.       И почему эта чёртова сила молчит? Почему спит где-то за барьером, будто её и нет вовсе? Обещала защищать! И где она сейчас, когда Еве тут едва не размозжили череп о колонну и не проломили хребет бейсбольной битой?       Разгадка снизошла почти сразу, мерзкая в своей очевидности. Всё случилось слишком быстро. Ева даже не испугалась по-настоящему, не было времени осознать происходящее. Она не пересекла ту линию, где страх превращается в панику, а паника — в ярость, что ярким импульсом эмоции пробудила бы сущность.       Демон в зелёной майке с логотипом какой-то спортивной лиги утратил интерес к поношениям Дина и, умостившись на корточки напротив Евы, ухватил её за подбородок, обращая взгляд девушки на себя. Он, вроде как, заправлял этим балаганом.       — Ну надо же, — с удовольствием цокнул он, приценившись. — Я-то думал, в тебе от папаши побольше. А тут — сама невинность, святая чистота, которая так и просит, чтобы её осквернили.       — Пусти. — Ева вырвалась из пальцев беса и отвернулась, презрительно скривившись. Она, конечно, предполагала, что личное знакомство с демонами вряд ли будет приятным, но такое жгучее отвращение испытать не готовилась. Джентльмен из видения в ванной общежития задрал планку.       — Не трогайте её! — Сэм заелозил активнее, багровея в исступлении, от шеи до лба выступила блуждающая вена.       Лидер, зловеще ухмыльнувшись, разогнулся и неторопливо зашагал к Сэму. Младший Винчестер, пригвождённый к пикапу, представлялся мучеником на алтаре из ржавого железа. Он метался и трясся, металл под ним скулил, но два огромных демона держали его за плечи и лодыжки адамантовыми тисками.       — Сэмми, Сэмми.. — мечтательно пропела тварь в майке, вытаскивая из-за пояса длинный ритуальный кинжал. — Это всё ради тебя, между прочим.       Агрессия Сэма тотчас сменилась неверием, его напряжённые до предела мышцы обессилели, а взгляд распахнулся. Будто он с полуслова понял, к чему клонит демон, будто уже слышал подобное раньше.       — Нет.. — хрипло выдохнул он.       Возьмём, к примеру, кровь. Вы одержимы ею. Вы боитесь её. Обожествляете.       — Да ладно тебе, — фыркнул демон. — Не делай вид, что ты удивлён. Ты же сам хотел. Хотел узнать, каково это. Хотел больше силы, больше власти.       — Заткнись! — проурчал Сэм, снова задёргавшись, за что один из оккупантов шлёпнул его по лбу так, что затылок парня промял капот.       — Люцифер не любит лжецов, — вкрадчиво продолжил лидер. — А ты врёшь самому себе всякий раз, когда просыпаешься. Неужели надеешься, что если достаточно долго это игнорировать, оно исчезнет? — Демон с манерным сочувствием покачал головой, полируя кинжал кромкой майки. — Ты ведь так устал от этого зуда, верно? От этой пустоты внутри, которую не заполнить ни молитвами, ни праведной местью. Ты так упорно бежал от себя, но в итоге не сделал и шагу.       — Пошёл.. ты... — просипел Сэм, тщась хотя бы немного приподняться, чтобы увидеть её — Еву, которая слышала всё и наверняка терзалась страшными гипотезами. Он обязал себя не хранить от неё секретов, никаких... но об одном всё же умолчал. И, пожалуй, сейчас всё и вскроется. Жаль только, что устами ада, а не его собственными.       — Люцифер ценит честность. И твой аппетит. — Главарь заговорщически подмигнул Сэму, осклабившись, и в мгновение ока переместился к Еве.       Тусклое лезвие блеснуло в свете звёзд. Пятерня на загривке сжалась, её поставили на ноги, не прекращая сдавливать тонкую шею, и, пока Вайцнер судорожно пыталась догнать сумасшедшую динамику событий, амбал позади поймал её за правое запястье и насильно вытянул её руку, разворачивая ладонью вверх.       Кровь помнит больше, чем разум. Ей известно всё, что было до тебя, и всё, что будет после.       — Нет! — взревел Дин с земли, тоже раскусивший цель внезапного ночного визита дьявольских прихвостней. — Не смейте, суки! Но на него даже никто не взглянул.       Боль полоснула острая, опаляющая. С точностью хирургического скальпеля кинжал вспорол нежную девичью кожу. Густая алая жидкость с едва заметным золотистым отливом — раньше такого не было! — напористо потекла из глубокой раны.       Багровое доселе лицо Сэма побледнело настолько, что это было видно даже в темноте. Демон поднёс под струйку сложенную лодочкой ладонь, набирая кровь и жадно наблюдая, как живописно она мерцает золотыми вкраплениями.       — Не надо... — слетело с губ Сэма горестное стенание. Не приказ, не угроза. Почти мольба.       Лидер с ладонью, полной крови, вернулся к младшему Винчестеру. Тот забился ещё яростнее, его зрачки сузились, сам он целиком промок от липкого пота.       — Пора перестать бояться своих желаний, Сэмми. — Плутоватый оскал покинул шефа адской банды, черноглазый посерьёзнел. — Я тебе в этом помогу.       Запах нефилимской, животворящей влаги настиг раньше, чем демон приблизил импровизированную чашу к носу узника.       Это не шло ни в какое сравнение с обычной человеческой юшкой — солью, отдающей медной кислинкой и тёплой плотью.       Нет.       Это совсем другое, диаметральная противоположность.       Не всякая кровь — яд. И не всякая сила — искушение, за которое нужна компенсация.       Сэм вдохнул — и на один короткий, но пугающе упоительный миг ему показалось, что он находится в пекарне ранним утром, когда жаровня только начинает остывать. Он разломил мягкую булку с тёмной патокой, сочным мёдом и корицей, и этот аромат — терпкий, тягучий, карамельный — стелился повсюду, въедаясь в лёгкие.       Изысканная горчинка кофе. Дым. Яблоки, запечённые до янтарной сладости. Горячий глинтвейн со специями. Что-то манящее, загадочное — как свежесть перед грозой, как искры от костра, как только что погашенная свеча.       Слишком насыщенно, слишком многослойно, слишком опьяняюще, слишком.. вкусно. Как бы он ни гнал от себя это непозволительное признание, оно всё-таки сформировалось в мыслях.       Вкусно.       Хочется вдохнуть ещё. И ещё. Снова. До одури.       Сэм стиснул зубы так ревностно, что на скулах заходили желваки. По гладко выбритой щеке скатилась слеза вселенского раскаяния.       Один из демонов зажал ему нос, второй схватил за челюсть.       — Нет! — не прекращал бастовать Дин, не желая мириться со столь глухим фиаско.       Губы Сэма разомкнулись. И чужая окровавленная пятерня легла ему на рот, проталкивая содержимое прямиком в горло.       Сэм захлебнулся, закашлялся, пытался отвернуться, но демоны держали крепко, а вожак не отнимал руки от лица, вынуждая его глотать. Кровавые дорожки хлынули по подбородку ниже, по шее, за шиворот.       Ева, не так ли?       Он обмяк.       Ева согнулась в рвотном позыве. Не от крови, не от боли, не даже от демонов, которые с глумливым весельем издевались над Сэмом, будто разыгрывали для неё какое-то извращённое шоу.       От него.       Он упрямился, интенсивно, отчаянно, почти в панике. Мотал головой, кашлял, норовя выплюнуть алую эссенцию, словно та была ядом.       Но потом.. успокоился. Расслабился. Стыдливо смотрел куда-то в сторону, точно ненавидел себя за это. Вместе с этим его зрачки стали шире. Взгляд помрачнел.       И он опять ей наврал. Ева не могла пока определить, в чём именно, но чувствовала, что вновь осталась непосвящённой в какой-то сомнительный нюанс охотничьей жизни.       Её передёрнуло. Она не знала, что хуже: то, как Сэм давится её кровью, или то, как давиться постепенно перестаёт.       Затишье, натянувшееся до звона, разорвал гулкий двоичный залп двенадцатого калибра. Дробь высекла фонтаны земли и камней прямо у ботинок негодяя с кинжалом в красной от крови кисти.       — А ну брысь с моего двора, сукины дети! — На крыльце, в дверном проёме, вцепившись в верную двустволку, появился взъерошенный Бобби.       Но настоящая война началась не во дворе, а внутри Сэма Винчестера.       В тот момент, когда капли вожделенной амброзии коснулись его языка, мир для Сэма больше не был серым и безжизненным. Кровь Евы, ещё согревающая его горло, не была похожа на ту маслянистую, горькую желчь, коей его когда-то поила Руби. Та жижа была грязью со вкусом помоев, наркотиком, превращавшим его в зависимого аддикта. Кровь дочери дьявола... совершенство. Чистая, словно вода из горного источника, бодрящий эликсир жизни, свежевыжатое солнце, она не просто циркулировала по венам — она перестраивала его в корне.       Каждая клеточка Сэма напиталась небывалым тонусом. Усталость, страх, унижение — всё испарилось. Осталась только кристальная ясность ума и осознание великой цели. Он более не был ничтожным охотником. Теперь он — меч в руках судьбы. Могущество распространялось по его жилам, как расплавленная Благодать, даруя ощущение абсолютного контроля над реальностью.       Твари, державшие его, слишком поздно почуяли неладное. Сэм не просто выпутался — он раскидал их, как бумажных кукол. Одним конспективным, ленивым мановением плеч он освободил руки, и верзилы отлетели в груды металлолома с оглушительным скрежетом.       Сэм медленно взмыл с «алтаря». Его глаза — фисташковые эпидоты — направились в никуда и одновременно в самую суть вещей.       Главарь банды, оправившись от выстрела Бобби, ощерился. Сэм воззрился на него.       — Гори в аду, сволочь. — Голос Сэма прозвучал низко, вибрируя от скрытой мощи.       Он вскинул руку. Лидер застыл, его тело скрючилось, а изо рта повалило плотное чёрное облако, подсвеченное изнутри неприродным оранжевым сиянием. Демон шатался в конвульсиях, пока Сэм сжимал кулак, изгоняя нечисть из сосуда. Туша в майке рухнула на землю опустевшим мешком.       Двое других, собравшихся напасть сзади, затормозили на полушаге. Сэм даже не обернулся. Он развёл руки в стороны, и энергетическая волна ударила по врагам, с воем выкорчёвывая чёрную хмарь.       Оставшиеся двое, те, что закабалили Дина и Еву, предпочли не дожидаться своей очереди и добровольно эвакуировались из своих мясных костюмов. Два столба чёрного дыма стремительно рассеялись в ночном небе, бросив после себя ватные оболочки бедолаг-вышибал.       На этом всё.       Резкость окружения для Сэма будто удесятерилась. Он видел Бобби с ружьём. Видел Дина, с гримасой боли отлепляющего от себя комья сырого дёрна. Видел растрёпанную Еву, утирающую разбитый нос не менее окровавленным запястьем.       Неважно.       Ему было хорошо.       Господи.       Как же ему было хорошо.       Не так, как раньше. Не так пошло, не так жалко.       Демоническая субстанция всегда трактовалась падением. Как отвратительно плавное погружение в бездонное болото, из какого уже не выкарабкаться. Она давала силы, да. Но вместе с этим навязывала голод, злость, ненасытность.       Кровь Евы — другая. Она не отравляла. Она будто.. избавляла. Словно до этого он всю жизнь дышал вполсилы, а сейчас впервые расправил лёгкие полностью. Как если бы кто-то наконец открыл окно, впуская в душу прохладу ночи после долгих лет удушья.       Он переполнился до краёв.       Каждый мускул, каждая связочка гудели в экстатическом комфорте, расцветая древними, светлыми и тёмными цветами сразу. Они не чесались — они идеально укладывались в бреши искалеченной личности, будто эти выбоины предназначались специально для них.       Нутро Сэма отзывалось на всё: на каждый звук, на каждое движение, на сердцебиения тех, кто был рядом. Он мог пересчитать, сколько шагов до крыльца. Сколько патронов в обойме у Бобби. Сколько раз за год Дин сказал «твою мать».       Чудовищно. Но приятно до дрожи.       Он мог всё.       Прогнать пятерых демонов — разминка. Он мог гораздо больше.       Например, убить Люцифера. Разорвать Всадников. Снести целый город, если бы захотел. Может, чёрт возьми, даже достучаться до Бога. И хуже всего было то, насколько естественными казались эти мысли. Не как безумие — как факт.       Он наконец узрел мир таким, какой он есть: со всеми слабыми местами, со всеми трещинами, в которые можно просунуть пальцы и раскрошить на куски.       Сэм облизнул губы. На них ещё брезжил золотистый сахар. Сладкий, тёплый, с горчинкой.       Так нельзя...       Так нельзя!       Парень сглотнул. Взгляд сам собой скользнул к Еве. К её порезу. К великолепно красным пятнам, расползающимся по одежде. И его затошнило от самого себя.       Он хотел ещё. Не абстрактной силы, не конкретно эффекта. Её. Её вкус.       Он даже не заметил, как начал наступать. Он не шёл — он напирал, как неумолимая стихия. Свет луны подчёркивал угловатые тени под скулами, но страшнее всего был его рот, выпачканный в её крови.       Девушка невольно попятилась. Пульсация энергии, исходившая от Сэма, ни капли не восхищала — она подавляла.       — Сэм..? — Шёлковый голосок исказила тревога, Ева старательно исключала из спектра внимания кровавые разводы на его губах. — Как ты?       Винчестер остановился в метре от неё. Его глаза напрочь высохли, теперь в них днём с огнём не сыскать той мягкости, к которой Ева привыкла.       — Дай ещё, — потребовал он сурово, без намёка на просьбу.       Ева захлопала ресницами.       — Ч-чего?.. — Опешив, она безотчётно сделала ещё шаг назад, затем ещё, пока не напоролась на кузов какой-то колымаги. — Сэм, ты не в себе, — залепетала Ева оробело, словно успокаивала бешеную собаку.       Это правда. Он не в себе, потому что теперь в нём она. Жестокая аксиология его нового бытия: его тяга к ней имела двойное дно.       Он хотел подойти к ней. Хотел коснуться её лица, убрать прядь волос за ухо, сказать, что всё закончилось, что он рядом и волноваться не о чем. Но эту заботу перебивало журчание в её артериях, которое он слышал яснее, чем её речь.       Нельзя.       Нельзя-нельзя-нельзя.       Или.. Наоборот, нужно? Правильно. Иначе откуда этот восторг, будто его поцеловал сам Большой взрыв? Может, в этом нет ничего плохого. Может, они не случайно встретились. Может, её кровь действительно должна была...       Нет. Только не так.       Кто угодно, только не она. Пускай боится Дин, пускай шарахаются охотники, пусть Кас покинет их навсегда. Но только не Ева. Сэм не тронет её! С ним она в безопасности. Он скорее сдохнет сам, чем причинит ей вред.       Её сердце ускорилось. Его рот наводнился слюной.       Нет-нет-нет!       Не смотри. Не слушай. Не думай.       Больно.       Если бы эту Сангрию выдоили из кого-то другого — ничего бы не было. Это не сила. Это она.       Почему она? Почему именно она?!       Любая другая безликая тварь, пожалуйста...       — Дай мне ещё. — Он приблизился вплотную, возвышаясь над съёжившейся Евой, как Биг-Бен над Вестминстером. — И я сотру Всадников в порошок. Слышишь? Я смогу защитить тебя от всего. Мне просто нужно ещё немного. Дай мне ещё!       Лишив девушку возможности опомниться и удрать, Сэм резко подался вперёд и вцепился в её раненое предплечье. Ева вскрикнула от пронзительной боли, прошившей до самых лопаток — его хватка жгла, как раскалённые клещи. Она упёрлась свободной рукой ему в грудь, попыталась оттолкнуть эту непоколебимую скалу, но Сэм даже не шелохнулся. Его длинные, горячие пальцы лишь сильнее сдавили рану, заставляя заветную жидкость снова брызнуть каскадом.       — Сэм, прекрати! Мне больно! — крикнула она, едва устояв от захлестнувшего головокружения, и принялась вырываться, колотить его кулаком, несмотря на дичайшую боль, но это было всё равно, что барабанить по кирпичной стене. — Сэм, пожалуйста, нет!       — Сэм, отвали от неё!       Старший брат, агрегировав последние силы после несправедливой драки, с разбега вторгся между ними. Он мощно боднул Сэма плечом, параллельно заводя Еву за себя и заслоняя её широким станом.       — Дин, — прорычал Сэм, выпрямляясь. Глядя на брата, он будто не узнавал его, видя лишь мешающее препятствие между ним и совершенством. — Отойди.       Теперь уже и сам Дин почувствовал себя мишенью. Родной брат вперился в него так, будто всерьёз решал, до какой степени ему придётся его изувечить.       Сэм не стал повторять дважды и коршуном ринулся на Дина, но тут двор внезапно протрубил громоподобным БА-БАХ! Сэм громко взныл, осел на колени, а затем повалился на землю, обнимая правую ногу. Сквозь его пальцы, сжимавшие икру, быстро растекалась алая лужа.       — Бобби! — Дин в ужасе развернулся к крыльцу.       Старик Сингер восседал на своей каталке с рутинной угрюмостью и не выглядел особенно виноватым, но в маленьких глазах всё же читалась тяжесть принятого решения.       — Что «Бобби»? — прогундосил он, возмущённо махнув ещё чадящей двустволкой. — Надо было молча любоваться, как у мальчишки едет крыша? Он бы её сейчас на шашлык пустил, и тебя заодно!       Дин перевёл взгляд на брата, который корчился в грязи, но всё ещё тянулся к Еве, даже с простреленной икрой. Жуткое зрелище — Сэм, словно вампир, даже при смерти не смирившийся с жаждой.       — Хватит соплей, Дин! — Сингер кивнул на сарай. — Давай, вяжи его и тащи в бункер, пока не очухался.

***

      — Он пил демоническую кровь?! — Ева сорвалась на высокой ноте.       Хмурый, больше чем обычно, Дин, ютясь перед ней на низком табурете, сосредоточенно обрабатывал порез на её предплечье. Его шершавые пальцы, привыкшие к оружию, а не к нежностям, действовали почти грубо. Бобби сидел чуть поодаль от стола, сжимая в руке стакан с бренди и пристально глядя в одну точку на стене, словно стремился прожечь в ней дыру.       Вся чахлая хижина временами вздрагивала от глухих ударов, доносившихся из подвала. Сэм не просто кричал — он выл, и эти истошные завывания просачивались сквозь половицы, оседая на зубах липким налётом тревоги.       — Зачем? — не унималась Ева, в сердцах всплеснув руками и едва не попав Дину по носу. — Чего ещё я о вас не знаю?       — Ты можешь не дёргаться? — Челюсти Дина напряглись так сердито, что, казалось, он еле сдерживался, чтобы не отвесить Еве педагогический подзатыльник.       — Не могу! Я в бешенстве! Ай! — Девушка свободной рукой впилась в край стола, когда Дин чрезмерно резко затянул бинты. — Больно ведь!       — Сказал же, не дёргайся, — буркнул он, не поднимая глаз, и крепче перехватил её за запястье с целью укротить непоседу для её же блага.       — Когда Сэм рассказал, что вы сотрудничаете с демоном, я, конечно, разозлилась, но промолчала. Подумала: «Ну ладно, им виднее, не мне учить их делать дело». Но это.. это уже перебор.       С минуту было слышно лишь как шуршит бинт, как тяжело вздыхает Бобби и как звенит посуда на полках от беснований Сэма в «пыточной».       — Он считал, что это поможет. — Дин, закончив процедуру, повертел руку девушки, рецензируя итоги своего труда, затем поднялся. Достав из холодильника бутылку пива, парень сразу же откупорил её и приложился к горлышку, одним глотком опустошив половину.       — Поможет чему? — уже спокойнее осведомилась Ева, чувствуя, что старшему Винчестеру и без её негодований есть о чём переживать.       Дин усмехнулся без тени веселья.       — Всему. Убивать демонов. Спасать людей. Остановить Лилит. Тогда он был уверен, что наша главная проблема в нём. Думал, что он слишком слаб.       Бобби устало прочесал бороду, борясь с отрешением. Бренди в стакане шёл мелкой рябью.       — Одна мразь вбила ему в голову, что кровь сделает его особенным, — изрёк старик бесцветным голосом. — Что только так он сможет победить Лилит и предотвратить Апокалипсис.       — И он поверил? — Ева уставилась на них, не в силах целиком вникнуть в услышанное.       — Он просто ребёнок, которому всю жизнь твердили, что в нём есть что-то тёмное, — зло сверкнув зеленью глаз в сторону девушки, пояснил Дин. — А потом нашлась стерва и сказала: «Нет, это не проклятие. Это дар». Конечно, он поверил.       — А ты что же.. — замялась Ева, изучая узел на перебинтованной Дином ране. — Позволил ему?       — Я пытался ему помешать! — повысил тон старший Винчестер, тара с пивом едва не лопнула от старой, перегоревшей ярости. — Мы пытались. Мы запирали его, орали на него, я готов был выбить из него эту дурь вместе с мозгами. Чтобы что? Чтобы появилась ты и... — Он еле стерпел, чтобы не усугубить ситуацию.       В чём девчонка виновата? В том, что родилась?       Всё повторяется. Снова тот же липкий страх под рёбрами. Та же злость на всё вокруг. Та же беспомощность, от какой хочется что-нибудь ударить — стол, стену или Сэма, просто чтобы излить скопившуюся смесь гнева и бессилия.       Дин слишком хорошо помнил ту ломку. Помнил, как Сэм умолял дать ему крови, а сам смотрел на брата, как на преграду между собой и очередной дозой. Какого усердия ему стоило вытащить Сэма из той ямы, которую вырыла Руби — он буквально по крупицам собирал брата заново. И вот опять.       Только теперь всё ещё хуже.       Тогда это была кровь демонов. Грязь, яд, мерзость — но хотя бы понятная. А сейчас — кровь нефилима. Дочери самого Люцифера. Существа, о котором они толком ничего не знали. Кто вообще мог сказать, что теперь будет с Сэмом? Как долго эта дрянь будет из него выветриваться? День? Неделю? А может, останется в нём навсегда?       Именно это сводило Дина с ума. И да, на Еву он тоже злился, хотя понимал, что она не просила Сэма набрасываться на неё, не предлагала ему свою кровь. Она сама сидела сейчас бледная, с перемотанной рукой и растерянная от стараний осознать, насколько всё плохо. Злиться проще, чем признаться, что боишься. Проще сверлить девчонку неприязнью с мыслями: «Если бы тебя здесь не было, всё было бы в порядке». Даже если это несправедливо и неправда.       Но больше всего Дина пугал не сам факт «срыва», нет, ведь жизнь постоянно подкидывала им проблемы разной степени дерьмовости. Если раньше мания Сэма не сильно отличала его от наркомана в подворотне, то теперь он возомнил себя карающим рыцарем. И после того, как он вкусил такую власть, убедить его вернуться к человеческой немощности будет почти невозможно.       Смотреть на Еву было физически больно. Источник. Самая большая, самая яркая фляга с виски для алкоголика в завязке. Но когда Сэм накинулся на неё...       Нападать на беззащитную? Это не по-винчестеровски. Нападать на ту, кого они обещали оберегать? Предательство.       Дина подмывало сломать Сэму что-нибудь, схватить его за грудки и трясти до тех пор, пока из него не исчезнет это божественное вдохновение — не из садизма, а из отчаянной надежды, что плотской болью получится притупить тот кайф, который Сэм поймал от Евы.       — Прости, — тихо бросил Дин притихшей девушке, извиняясь не за тугой бинт, а скорее за то, что рок, по пятам идущий за Винчестерами, снова превратил кого-то в топливо для их бесконечной войны.       Ева коротко кивнула.       Насилие? Да чёрт с ним. Но как же быстро из рассудительного, всегда мягкого и осторожного по отношению к ней Сэма улетучилось всё, что делало его собой, сменяясь жестокой калькуляцией. Там, во дворе, она перестала быть ему союзником, подругой, подопечной. Она — ресурс. Полный бидон воды посреди пустыни.       Этот каменный лик и окровавленный рот... Образ запечатлелся на сетчатке так живо, что Ева зажмурилась, стремясь прогнать назойливые фрагменты.       «Дай ещё».       К горлу подкатил комок. Ева шагнула на эту кривую дорожку, чтобы сражаться, чтобы спасти своих близких и себя, возможно, чтобы стать частью чего-то великого. А в итоге её «великое предназначение» для одного из ключевых защитников человечества свелось к функции высококлассного допинга. Ходячая аптечка с побочным эффектом в виде зависимости.       Унизительно.       Слушая, как Сэм из подвала скорбно стонет её именем, она уже сомневалась, что сможет когда-нибудь повернуться к нему спиной. Что научится снова воспринимать его как Сэма, а не как изверга, что свирепо сдавливал её рану, уповая выжать ещё хоть каплю.       Дин, такой же разбитый и злой, избегал её взгляда. Тем не менее он за неё вступился, когда Сэм чокнулся. Хотя.. он скорее желал не дать Сэму нахлебаться крови до непоправимого. Но всё же. На следующий день...       — Нет, серьёзно, — голос Леи в трубке звучал отрывисто, будто она жевала жвачку, — они все реально как зомби. Бродят по кампусу с восковыми лицами, не разговаривают почти.       Ева сидела на краю дивана в гостиной, поджав под себя ноги и машинально наматывая на палец провод от зарядки. Из бункера под хижиной снова донёсся глухой удар, а затем крик Сэма — одичалый, необузданный, — и стёкла в окнах робко задребезжали.       Дин не оторвался от экрана ноутбука. Только губы едва заметно скривились, а скулы заострились, точно бритвы, когда Сэм зашёлся в новом приступе.       Бобби за рабочим столом, напоминающий изваяние, перевернул страницу ветхой книги, будто ничего не услышал, однако взгляд его был направлен куда-то сквозь текст.       — Ого, — хмыкнула Лея. — Это у тебя телевизор там?       — Типа того, — сухо ответила Ева, прикрывая динамик телефона свободной ладонью так, чтобы в него не попадали лишние.. шумы. И не зря, ведь секунду спустя снизу раздался такой грохот, будто в «пыточной» заперт не человек, а по меньшей мере самец гориллы.       — Да твою ж...       Дин грубо захлопнул ноутбук и зарылся пальцами в волосы.       — Если выберется, тогда психуй, — чёрство сбил с парня гонор Сингер, который за минувшие сутки успел визуально постареть лет на пять.       Старший Винчестер безучастно уставился в полотно обоев.       — Он уже второй день орёт, Бобби.       — Я заметил.       Ева отвернулась чуть в сторону от их беседы, плотнее придавив телефон к уху.       — А Прицкер? — спросила девушка, цепляясь за разговор, лишь бы иметь предлог подольше не возвращаться к душераздирающим воплям из подвала. Безмятежный щебет подруги, чья самая большая проблема — недосып перед зачётом, укрощал неустанные беспокойства по бесчисленному количеству поводов. — Всё ещё посещает колледж лично?       Лея пренебрежительно фыркнула.       — Ага. Не знаю зачем, ведь лекции ведёт не он. Наверное, курирует. Сама я на них не хожу, один раз была, и это такая тоска смертная. Какие-то энергетические уровни, пробуждение истинной природы сознания.. Половина аудитории рты пораскрывала, как будто им там смысл жизни выдали.       — Жутковато, — прокомментировала Ева с натянутой забавой.       — Ещё как. Но остальным, похоже, правда нравится.       Безутешный Сэм в подвале предался нечеловеческим рыданиям. Гасить его истеричные всхлипы становилось всё труднее. Ева невольно вцепилась пальцами в диванную подушку, а Дин вскочил с места и сделал глубокий вдох, грозно раздувая ноздри.       — Я сейчас либо его вырублю, либо себя.       — Пиво в холодильнике, — бросил ему Бобби, с макушкой закапываясь в стопки пожелтевших фолиантов.       — Ладно, Лея, мне пора, — протараторила Ева, чувствуя, как язык наливается свинцовой тяжестью. Нормально общаться в такой обстановке смог бы разве что демон. — Врач пришёл.       Она спешно положила трубку, и тотчас после этого обезумевший Сэм расхохотался, словно стереотипный злодей из фильмов. Игнорируя противные мурашки, облепившие спину, Ева поднялась с дивана и устремилась в зону кухни.       Вайцнер встретилась с Дином у открытого холодильника. Парень так сосредоточенно вглядывался в его холодные недра, словно там и хранились решения всех бед. Сам он будто не спал неделю: потухший взор, щетина, круги под нижним веком.       — Нашёл что-нибудь о Войне? — спросила девушка, прислонившись бедром к кухонной стойке.       Плечи Дина едва заметно напряглись. Ева давно научилась считывать язык его тела, но всё ещё сомневалась в том, хорошо это или странно.       — Гадёныш расползается, как плесень, — мрачно отозвался старший Винчестер. — Он учредил свои курсы ещё в трёх колледжах. Один в Айове, один в Юте, ещё один где-то в Оклахоме.       — А про младенца?       Дин отрицательно покачал головой.       — Ничего. Ни слухов, ни пропаж в роддомах, ни записей в архивах. Если ребёнок существует, Война прячет его лучше, чем Кас свои чувства.       Его брутальные черты лица в блёклом свете лампочки холодильника казались серыми, и Ева неожиданно для себя затосковала по его обычному состоянию, заскучала по вечному ворчанию, раздражённым придиркам, идиотским шуткам невпопад. По тому, как он закатывал глаза, спорил ради спора. Даже по его замашкам огрызаться на всё подряд.       Не то чтобы ей импонировала та, залихватская версия Дина. Но эта, грустная, вставала поперёк сердца.       Наконец, закончив отчуждённо созерцать продукты на полках, Дин схватил бутылку пенного и собирался уже закрыть дверцу, но Ева внезапно протянула руку, препятствуя.       — Я тоже буду, — заявила она с ноткой вызова, глядя прямо на него, как делала крайне редко.       Дин замер, задержав вопросительный взгляд на её нагловатой полуулыбке, а затем на недавно полностью излечившемся предплечье. Его губы тронула хилая, почти призрачная усмешка — то, чего и добивалась девушка.       — Ну надо же, — наигранно удивился Дин, выуживая вторую бутылку. — Ты просишь пиво. Только ни слова Бобби, он и так считает, что я плохо влияю на молодёжь.       — Ты плохо влияешь вообще на всё живое, — высокомерно прыснула Ева и приняла запотевшее стекло. Пальцы охотника и дьявольской дочери бегло соприкоснулись.       Отвинтив крышку, Дин совершил обильный глоток, после чего одарил Еву уже совсем знакомой кичливостью.       — Кто бы говорил.       На самом деле он имел в виду ничто иное, как её дерзость, но быстро понял, что данную шпильку она могла интерпретировать совсем по-другому — загвоздка с её смертоносной аурой до сих пор не позволяла ей выходить в люди — и осёкся.       Но Ева стойко отмолчалась. Может, не смекнула двойственность, а может, просто решила не зацикливаться на случайном уколе.       Ева так и не откупорила бутылку — в затылке возникло странное онемение, которое шустро развилось в трепещущий перезвон в висках. Ощущалось это как скачок атмосферного давления перед грозой, отдающий ледяным ветром с горных вершин где-то за грудиной. Хриплый плач Сэма снизу и кряхтение Бобби за рабочим столом отдалились, словно их застелили слоем ваты.       По коже прогулялся приятный холодок — не острый, не враждебный, а чистый, асептический. Такой, от какого не хочется спрятаться, а, наоборот, тянет расслабиться; ровный и содержательный, как.. звёздное сияние.       Нахмурив брови, девушка завертела головой, пытаясь уловить источник изменений, пока чутьё не выцепило что-то в пустом пространстве проёма между кухней и гостиной.       — Кас..? — пробормотала она, сама удивляясь, откуда в мыслях взялось это имя в привязке к конкретному ощущению «праведной свежести».       Секундой позже перед Евой и Дином прокатился характерный шелест, какой получится, если встряхнуть огромное одеяло. Как всегда, из ниоткуда в проёме нарисовался ангел в помятом бежевом плаще. И первое, на что пал его прямолинейный интерес, — это алкогольный напиток в руках его воспитанницы.       Дин одобрительно присвистнул.       — Гляди-ка, Кас. — Он качнул бутылкой в сторону девушки. — Твоя ученица делает успехи. Засекла тебя ещё на подлёте. Скоро она будет знать, что ты явишься, раньше, чем ты сам.       Кас склонил голову набок, следя за тем, как Ева смущённо задвигает хмельное себе за спину, проходясь по ней своим фирменным ангельским «рентгеном».       — Это.. обнадёживает, — лаконично суммировал он.       Голубой взгляд ангела опустился на пол, сквозь доски которого всё ещё сочился скулёж младшего Винчестера, и его лицо, без того не подвластное позитивным эмоциям, стало ещё более строгим. Между густых бровей залегла складка.       В повисшей паузе было отчётливо слышно, как внизу скрежещет железо — Сэм явно силился выбить дверь из петель, перемежая усердные толчки рваным дыханием.       — Опять кровь демонов? — спросил Кас без лишней тактичности, с сухим, бесстрастным осуждением, которое всегда выводило Дина из себя.       — Кровь, только не демонов. — Дин криво усмехнулся, отпив пива, и многозначительно посмотрел на руку Вайцнер, с коей уже исчез порез. — Кое-кого покруче.       Реакция Каса на такую дурную новость была пугающей. Как правило, стоический и медлительный, он вдруг твёрдо шагнул вперёд, сокращая дистанцию так резво, что Дин непроизвольно отшатнулся, едва не опрокинув бутылку. Глаза ангела озарил опасный белый всполох.       — Что?! Как это случилось? — В его негибком тембре прорезались нотки, напоминающие далёкий раскат грома, а сам он выглядел по-настоящему встревоженным. Эта нетипичная для него возбуждённость заставила Еву вжаться в кухонный бортик.       — На нас напала шайка черноглазых, они насильно его напичкали, — снова раздражаясь от того, что вынужден проговаривать это вслух, вкратце описал недавнюю стычку Дин. Он поставил тару на стол, та недовольно звякнула. — Зачем? Что теперь с ним будет, Кас? Он там вторые сутки рвёт и мечет. А чтобы его туда загнать, Бобби пришлось прострелить ему ногу — он не соображал, кидался на нас, как зверь. Хорошо хоть, под нефилимскими стероидами он сам исцелился за пару часов.       — Кровь нефилима... — Ангел задумался. — Она обладает колоссальной биоэнергией. Для человека, который познал яд демонической сути, она как глоток жизни из самого Эдема. Абстиненция может занять больше времени, чем в случае с демоном, — его организм будет до последнего ловить отголоски могущества.       Кас взглянул на поникшего Дина, чьё лицо одеревенело в ожидании вердикта.       — Но плоть от плоти Того, кто создал ад, — добавил Кастиил, — несёт в себе ген творения, вывернутый наизнанку. У этого нет названия. В небесных свитках ещё не описаны последствия.. такого рода причастий.       — Это просто кровь, Кас! — Дин выплеснул несогласие вместе с коротким, нервным смешком, больше похожим на лай. — Мощная, да, Сэма от неё штырит так, что стены дрожат, но это всё та же дурь. Химия. Она выветрится.       — Я не знаю, Дин, — без задержек ответил Кас, хотя видел, что Дину всё ещё не нужна правда. — Не знаю, зачем демонам кормить его властью. Если их кровь делала его сильнее из-за некой предрасположенности, то твоя, Ева... может сделать его другим.       — Чушь, — отрезал старший Винчестер гнилую нить интуиции, по которой к нему в голову ползли одно за другим подозрения на самое страшное. Он выпятил подбородок, что символизировало неприступность крепости его отрицания. — Он помучается и всё. Ломка закончится, кровь выйдет, и мы забудем об этом.       — Да. — Ангел пожал плечами, и этот жест выдался совсем уж механическим. — Его воля восстановится, жажда утихнет. Но нам не следует обманываться. Когда огонь гаснет, пепел всё равно остаётся.       Дин схватился за это «да», как утопающий хватается за бритву — больно, но предоставляет иллюзию опоры. Он не стал дослушивать про пепел, издал шумный выдох мнимого облегчения, роняя с себя гнетущий груз неизвестности. Стресс, изнуряющий его на протяжении тридцати шести часов, наконец сжалился, уступая место оголтелой усталости.       — Хоть что-то, — прошептал он сам себе.       Кастиил же повернулся к Еве, на которую слова о «гене творения» упали могильной плитой, звуча не как теологическая справка, а как обвинение. Пока ей было неведомо, что внутри этой крылатой цистерны из органики и Благодати по имени Кас уже давно происходят процессы, кои даже сам он не мог объяснить. Наблюдая, как Дин упивается ложью, он чувствовал жалость. Ту самую, которая мешала ему настаивать на истине, видя, как это рушит людей. Дорогих ему людей.       Ева.. чёрная дыра в замыслах Отца. В ангельском бюро не было инструкций для тех, кто сострадает дьявольскому семени.       — Я пришёл к тебе. Принёс артефакт, — Кас вдруг полез во внутренний карман, — который поможет стабилизировать твою ауру.       Ева остолбенела, не веря своему счастью. Если это сработает, возможно, ей больше не понадобится куковать в четырёх стенах в страхе кого-нибудь отравить.       Кас извлёк из кармана небольшое изящное кольцо из потускневшего серебра с закреплённым в центре камнем, который казался абсолютно чёрным, пока его не касался свет — тогда в сердцевине мерцали фиолетовые искры, похожие на космическую туманность.       — Это «Сигил Эфирного Контура», — торжественно огласил ангел, вращая украшение двумя пальцами. — Или, как его называли в Иерусалиме, «Око Безмолвия».       Ева осторожно взяла кольцо. В ладони оно ощущалось на удивление тяжёлым и поразительно тёплым, словно таило в себе микроскопический очаг инородной жизни.       — Видишь ли, твоя природа нефилима в комплексе с титулом отца излучает высокочастотные метафизические колебания, — пустился в заумности Кас своим самым поучительным тоном, игнорируя то, как выразительно Дин закатил глаза. — Артефакт действует по принципу обратной полярности. Он создаёт локальное магнитное поле, которое инвертирует гармонический резонанс твоей ауры и перенаправляет избыточную энергию в землю. Проще говоря, он функционирует как заземляющий контур, схлопывающий твой электрический след до размеров человеческого.       Дин после более-менее утешительного заключения по поводу Сэма заметно воспрял духом и беспардонностью. С праздничным куражом пригубив отставленное ранее пиво, он окинул серьёзного Каса и озадаченную Еву задоринкой.       — Ну и ну, — хохотнул старший Винчестер. — Ангел дарит кольцо дочери дьявола. Кас, я, конечно, знал, что ты у нас парень решительный, но чтобы сразу свадьба.. Мне уже начинать выбирать наряд подружки невесты?       Ева, не отводя взгляда от кольца, которое она уже примерила на все пальцы — лучше всего село на средний — мгновенно парировала:       — Не завидуй, Винчестер. Если будешь прилежно молиться по ночам, может, Кас и тебе принесёт что-нибудь блестящее. Хотя, боюсь, твою ауру перегара и хамства никакое «заземление» не исправит.       Дин подавился пивом и закашлялся, не готовый к контратаке. Но самое страшное досталось на долю Кастиила. Ангел выпрямился до перебора, заметался округлившимися глазами между Евой и Дином, а кончики его ушей порозовели.       — Я.. — Кас запнулся, поправляя свой галстук, который и так сидел идеально. — Мои намерения носят исключительно стратегический характер. Социальный подтекст, о котором вы говорите, не входил в мои планы. Это не.. не предложение союза. Это оборудование.       Он настолько искренне смутился и растерялся от нелепой шутки, что Дин и Ева невольно переглянулись. Удручение последних дней треснуло. Дин прикрыл рот кулаком, а Ева закусила губу, стараясь не рассмеяться в лицо огорошенному ангелу.       — Ладно-ладно, «оборудование», так и запишем, — выдавил Дин сквозь смех. — Просто предупреждай, когда надумаешь вручить даме ювелирку под видом амуниции, чтобы я лишний раз не радовался.       Ева отметила для себя, что кольцо, оказавшись на пальце, потеряло вес, а перманентный гул ипостаси в сводах черепа, ставший уже будничным, внезапно стих, обнажая приятную ясность сознания.       — Спасибо, Кас. — Девушка благодарно улыбнулась самой что ни на есть ангельской улыбкой, хотя в глазах ещё плясали смешинки.       Ангел кротко и неловко кивнул, избегая встречаться взглядом и с ней, и с Дином, и поспешно удалился в гостиную, имитируя гораздо более бешеный интерес к книгам, чем к их подначкам.

***

      Сэм затих.       Не полностью — нет. Его муки всё ещё пульсировали под полом, как дремлющий под землёй вулкан, готовый в любой момент разразиться новым припадком. Но вопли, скрежет, удары — всё это на время смолкло. Дом Бобби, измотанный чужой болью, наконец позволил себе вдохнуть, хотя тишина здесь никогда не была по-настоящему мирной.       Ева полусидя разместилась на своей кровати наверху с раскрытой Либрой на коленях. Страницы не шелестели, они будто сопротивлялись, переворачивались тяжело, как если бы каждая строка прибавляла им веса. Причудливый текст плыл, символы играли друг с другом в пятнашки, перепрыгивая с места на место, а коль уж замирали на мгновение, то тут же преображались в нечто иное, боясь быть прочитанными.       И сколько бы Ева ни пялилась на эти танцующие закорючки, всё было без толку, а мысли украдкой пикировали вниз. К нему. Туда, где под покровом дерева, бетона и железа корчился в агонии Сэм Винчестер. Судя по затишью, сейчас он либо приходил в себя, либо копил силы.       Девушка стиснула пальцами краешек белоснежной страницы.       Пусть будет первое. Пожалуйста.       С кухни вверх по лестнице текло методичное лязганье — Дин перебирал арсенал. Запах ружейного масла купажировался с ароматом крепкого кофе в натягивающий нервы тревожный коктейль. Бобби что-то по-дедовски брюзжал себе под нос, переставляя стопки книг, — его способ контемпляции, когда алкоголь уже не помогает.       А потом из-под пола снова шарахнуло. Если до этого Сэм то заходился яростным хохотом, то выл, словно пёс на привязи, взывающий о свободе, теперь же его голос стал тонким и совсем заунывным. В нём не осталось ничего от Сэма, даже воли, присущей разумному существу, — лишь изуродованный жаждой выплеск измора.       — Ди-и-и-ин! Дин, пожалуйста... Я больше так не могу! Дин, я... это я. Просто дай мне... выпусти меня...       Звук чистящего шомпола исчез. Дин застыл, впившись в ствол винтовки так, что вены на его руках опасно вздулись.       — Дин, я знаю, ты слышишь! — То, что лишь отчасти было Сэмом, надрывно всхлипнуло. — Ты же.. ты же не хочешь, чтоб я сдох здесь?! Дин!       Дин вскочил. Стул с противным скрипом отлетел назад. Мольба брата ударила по напускному спокойствию плетью погонщика. Он швырнул оружие на стол рядом с банкой масла. Лицо его вновь посерело, а в зелёных глазах, утративших блеск, темнел гнев в общности с невыносимой печалью, которые он — это уже как водится — прятал за ширмой злости.       Схватив отцовскую куртку с вешалки, он размашистым шагом устремился к выходу, безотлагательно, словно торопился на пожар.       — Куда это ты намылился, парень? — Бобби, сурово сдвинув кустистые, точно грозовые тучи, брови, выкатился в прихожую вслед за беглецом.       Несговорчивая Книга Бесконечности съехала с коленей Евы, стукнувшись об пол металлическим уголком. Девушка поднялась слишком резко — комната качнулась, стены будто сместились на полшага ближе, уменьшая количество кислорода в спальне. Выждав секунду, пока вертиго сойдёт на нет, она помчалась вниз. Каждая ступенька вколачивалась в кости тупым эхом, голос Сэма бился в перекрытиях, капал сквозь щели, гадко приклеиваясь к телу.       — Прошу тебя, Дин..! Я больше не могу!       Можешь.       Должен.       Когда Ева спустилась, Дин уже стоял у порога, спиной к ней и к Бобби, зыркающему на старшего Винчестера укоризненным прищуром. Руки парня суетливо выворачивали карманы — он искал ключи, хотя даже Ева знала, что он почти никогда не достаёт их из замка зажигания.       Она смотрела на то, как он двигается. Слишком быстро, нервозно, будто опаздывает. Будто если помедлит, то уйти уже не удастся.       — Проветриться, — бросил Дин, не оборачиваясь. — Если я сейчас же не выйду отсюда, я клянусь, я его выпущу. Присмотришь за ним, Бобби?       Бобби издал скептический смешок без грамма радости. Колёса его инвалидного кресла пискнули, когда он чуть довернул в сторону кухни.       — Самое время нализаться в дрова, — проворчал старик, плотнее насадив на макушку один из любимых экземпляров своей завидной коллекции поношенных кепок. — Куда же я денусь на этой проклятой каталке? Вали. Но если вернёшься в слюни — спать будешь в машине.       Щелчок дверной ручки был похож на пощёчину, выдернувшую девушку из застенчивости. Ева смело обогнула Бобби, слабо представляя, на что именно рассчитывает. Рука сама нашла кожаный рукав. Пальцы настойчиво сжали заскорузлый материал.       — Я с тобой.       Реакция последовала мгновенно — Дин на автомате дёрнулся, чтобы высвободиться. Но так и не свершил задуманное.       — Нет.       Взгляд охотника, неподъёмный от переживаний и мутный от недосыпа, прошил её насквозь. Он коротко выдохнул через нос и потянулся вызволить рукав.       — Что? Почему? — Ева не смягчила хватку, даже когда он попытался цинично её стряхнуть, как какую-нибудь букашку. Перспектива впервые за долгие недели покинуть хижину Сингера, ставшую домом и одновременно тюрьмой, маячила на горизонте до боли заманчиво.       — Я сказал — нет! — Дин почти рявкнул, его внушительных диапазонов баритон угрожающе сверкнул сталью, какая обычно предназначалась монстрам или неосторожным надоедам, дерзнувшим лезть к нему, когда он зол. — Это не прогулка, ясно? И компания назойливой девчонки вроде тебя — последнее, что мне сейчас нужно.       Ева поморщилась — да, Дин редко выбирал выражения. К горлу подкралась знакомая горечь, но она не отступила. Постоянно кто-то указывает ей на её место в этой пищевой цепочке, и каждый раз оно разное. Если продолжать всем потакать, можно и вовсе никогда себя не найти.       — Мало ли что ты сказал. — Она вскинула подбородок, посмотрев ему прямо в глаза, как уже делала на кухне несколькими часами ранее. Тогда это подействовало на него.. положительно. Жаль, эффект недолговечен. — Я всё равно поеду. Если, конечно, ты не запрёшь меня в «пыточной» вместе с Сэмом.       — Не неси ерунды.       — А что? Убьёшь двух зайцев. И он заткнётся, и я отстану.       — Нечего тебе там делать.       Младший Винчестер внизу, словно почувствовав, что говорят о нём, снова взмолился:       — Ди-ин! Ева-а..! Кто-нибудь... Прошу...       Девушка едва ощутимо вздрогнула и непреднамеренно поделилась своей дрожью с Дином, слегка потянув того за рукав.       Между ними повисло сложнообъяснимое напряжение — не громкое, не агрессивное, а вязкое, как смола. Из подвала по-прежнему долетало рваное хныканье, но здесь, в узком пространстве прихожей, мир будто съёжился до одного упрямого контакта.       Дин накрыл её руку своей.       — Я отдохнуть хочу, Ева, а не в дочки-матери с тобой играть.       Он собирался просто отцепить её от себя, без задней мысли, но в какой-то момент бескомпромиссность дала сбой.       Её кожа встретила его прохладой. Не лёд в своей природной форме — странный, бархатный холод, будто вовсе не имеющий отношения к температуре.       — Мне не пять лет, я в состоянии сама себя развлечь, — утвердила Ева, не разрывая зрительной стыковки. — Я не буду мешать.       И чего она всегда такая холодная?..       Любопытство загорелось и тут же приманило своим огнём куда менее безобидные образы.       Выстрел.       Красный шёлк платья, облегающий её тело, медленно оседающее на пол. Тот щемящий дыхание провал где-то в груди, когда он действительно поверил, что...       Чёрт.       Пальцы сами собой сжались чуть сильнее.       — Ты уже мешаешь. — Дин на миг сомкнул веки, подавляя желание оттаять.       Он помнил, как поймал её, не дал упасть. Как ругался, задыхаясь от злости — на себя, на ситуацию, на манипулятивный спектакль Гавриила, где всё было блефом, пока не стало крайне реальным.       Нелепо. Неправильно. И всё равно...       — Я буду тихой, обещаю.       Ева же отметила для себя, как всё-таки редко он её касался. Не учитывая те случаи, когда была причина — удержать, подтолкнуть, перевязать рану или что-то передать. Всегда по делу, всегда механически, без проволочек, без лишних красок.       Сейчас.. не так.       Тёплый. Очень тёплый.       Контраст оказался почти оглушительным. Его кожа — живая, человеческая, с сухой шероховатостью, какой награждает оружие, руль, соль, время. Подушечки пальцев стёрты, ладонь испещрена мелкими бороздками старых шрамов — карта преодолённых ошибок и пережитых драк.       Словесная перепалка — наладившаяся между ними система соблюдать дистанцию — вдруг обрела нарочитую грубость, фальшивость по сравнению с этим тактильным узлом невысказанных эмоций.       — Будь тихой здесь. Разговор окончен.       Не резко, но Дин убрал её руку со своего рукава — просто поддел её пальцы своим большим.       Ева ведь изначально подозревала, что не услышит «да». Даже наоборот — с мазохистским энтузиазмом ждала, что он откажет, жёстко, как умеет, чтобы.. чтобы что? Снова поупражняться на нём в красноречии? Чтобы помериться мнениями? Да, и в итоге победить. Теперь, когда он упёрся, когда взялся отгонять, уболтать его стало делом принципа. Идея покориться не стояла не из-за амбиций, а уже из-за какого-то таинственного, но ключевого чувства: если сейчас его отпустить, то её опять задвинут за черту важности.       Нет уж, она проторчала за этой чертой достаточно долго, чтобы добровольно сделать шаг назад.       — Ну пожалуйста! В кои-то веки я могу куда-то выйти! Я уже забыла, как выглядит мир за пределами «Импалы» и этого дома. И.. — Она запнулась, когда до них вновь донёсся панихидный, скребущий душу стон Сэма. — Я больше не могу это слушать.       Дин сдался не тогда, когда она прикрикнула. И не тогда, когда её мелодично-задиристый тон окропился отчаянием. Он сдался раньше — себе. Ещё когда понял, что сам уже на грани того, чтобы либо открыть чёртов подвал, либо заткнуть уши и сбежать куда угодно, лишь бы не слышать, как его брат скулит его же именем. Она просто озвучила это вслух. Вытащила наружу то, что он топил в раздражении.       Ей, наверное, даже хуже. Это не его кровь там требуют, не его хотят растерзать ради вкуса власти.       — Ладно! — выплюнул он куда-то в пустоту над её головой. — У тебя пять минут. Я жду в машине.       Он выскочил за дверь, не претендуя на ответ, и Ева разобрала, как грозно зашипел гравий под его подошвами.       Зажмурившись в победном «Йес!», Ева галопом ринулась на второй этаж, однако, притормозив на повороте, вдруг вернулась и одарила старика Сингера, который уже задал коляске курс на холодильник, лучезарной улыбкой.       — Получилось, Бобби! Как я его, а? — И упорхнула наверх на крыльях триумфа.       Бородатый охотник понимающе хмыкнул.       — Милые бранятся только тешатся.       Бобби не встревал не потому, что сказать было нечего. Напротив, очень даже было. Но он ведь давно уже выучился не совать нос в чужие ссоры. Сидел, наблюдал из угла, щурясь, как мудрый лесной волк, который слишком многое повидал.       Мальчишка снова бежит — не ногами, так головой. И ведь не от Сэма даже. От того, что тот в нём будит. А девочка.. её разве переспоришь? Упрямая, как заевшая застёжка. Не понимает до конца, во что ввязывается, но и не уступит. Не глупость тому виной, а самая дурацкая человеческая нужда быть рядом с тем, кому так же паршиво, как и тебе.       Плохо это всё. Чересчур быстро и тесно сплетаются эти двое. Но, с другой стороны, может, именно это спасёт их обоих, когда станет больше не за что держаться. Главное, чтобы один другого на дно не утянул.       Бобби был уже на кухне, когда Ева, едва не свалившись кубарем с лестницы, юркнула на улицу, где минутой ранее взревел мотор «детки».       Ева скользнула на пассажирское сиденье — туда, где априори сидел Сэм. Захлопнув дверь, девушка попыталась унять трепыхающееся после бега сердце. В салоне царил полумрак, разбавленный лишь тусклым сиянием приборной панели, но в душе всё равно ликовал азарт.       — И правда ждёшь, — произнесла Ева, собирая вьющиеся непослушными волнами волосы в высокий небрежный хвост; запыхавшийся полутон надменности и откровенного восторга прозвучал удивительно интимно. За пять минут она успела только сменить пижаму на джинсы с чёрной водолазкой, зашнуровать кеды и накинуть куртку. — Думала, уедешь без меня.       Дин не повернулся. Он настырно переключил передачу, всем своим видом демонстрируя, что сокрушён, но не сломлен. «Импала» с хищным рывком тронулась с места, вздымая облако щебня.       — Первое: от меня не отходишь ни на шаг, — начал Дин ровно и сухо, как шоссе в Неваде. — Второе: никакой самодеятельности. Сказал сидеть — сидишь, молчать — молчишь и не споришь. Если говорю прыгать, ты не спрашиваешь «зачем», ты спрашиваешь «как высоко».       Он крутанул руль, выводя авто на пустую просёлочную дорогу. Свет фар полоснул по стволам деревьев и частоколам соседских дворов, выуживая их из тьмы.       — Третье: если хоть что-то идёт не так — неважно, ты тому виной или кто-то ещё — мы уезжаем. Сразу.       Дин наконец мельком скосился на свою спутницу взглядом, лишённым тепла, но и неприязни тоже. Побрякушка, презентованная Касом, гипнотически переливалась всеми оттенками фиолетового, когда они выползли на хорошо освещённую часть пути.       — Раз уж ты за мной увязалась, то будь паинькой и не возникай, — добавил Дин, возвращая внимание трассе. — Тогда, может быть, мы оба сможем немного отвлечься.       Ева откинулась на спинку, вибрации двигателя плавно успокаивали взвинченные нервы. Боковое зрение коснулось его рук на руле, которые несколько минут назад так ревностно боролись с её хваткой на его рукаве. Сейчас они были обременены не меньше, координируя мощь «Импалы» так же, как их владелец стремился контролировать всё в своей жизни.       — Вот это списочек. — Она позволила себе лёгкую усмешку, сквозящую скорее ленивой иронией, чем протестом. — Ах да, у нас же диктатура.       Дин не ответил, лишь прибавил газу. Стрелка на спидометре резво сиганула вправо, а шум ветра в зазорах кузова заглушил все волнения.       Висок прильнул к прохладному стеклу. Занимательные мысли навеялись.       Странно это всё. До абсурда. До какой-то перекошенной, аморальной логики, в которой Ева почему-то теперь жила.       Винчестеры. Первое знакомство — хуже не придумаешь. Похитили, связали, напугали так, что потом в кошмарах снились. Они тогда даже не старались в деликатность — проверяли. Экзорцизм, латынь, святая вода.       И тогда ведь она убедилась: психи. Маньяки. Два поехавших культиста, с чего-то возомнившие себя теми, у кого есть право распоряжаться чужой жизнью.       А потом.. мотель на отшибе. Сырость, дешёвое моющее средство, проеденный насекомыми ковёр. Грязь, кровь, слёзы в миксе с дождём. Она тогда еле вылезла из леса, как привидение — вся в ссадинах, запутавшаяся, продрогшая до нитки. Открылась дверь — и сразу пистолет.       Ева не удержалась и тихо фыркнула. Бр-р, до сих пор мороз по коже.       Меланхоличный взор прогулялся по профилю старшего Винчестера.       Тот же человек, те же руки, те же постулаты. Только теперь какого-то лешего они в одной машине, едут куда-то в ночь. Более того, она сама напросилась. Сама.       Что тут вообще происходит..?       Когда страх превратился.. вот в это? Когда она сама начала хотеть остаться? Жить с ними, есть с ними, смеяться с ними, готовить завтрак на четверых, ворча на Дина за то, что тот опять не помыл посуду с вечера, а на Сэма — за то, что из-за его волос забивается слив в ванной.       Сэм. Сейчас его не хватало особенно остро. Не криков его голосом из подвала. А этих его «Ева, как ты?», «Тебе кофе с сахаром или без?», «Хочешь, побуду с тобой, пока не уснёшь?». Такие мелочи начинаешь ценить только когда потеряешь. Даже его занудство уже стало чем-то родным. Скорее бы оклемался.       Зато Дин здесь, сбоку. Слишком рядом для того, кто когда-то держал её на прицеле. Да и, наверное, всё ещё держит. Но угрозы не чувствовалось. Только дурацкое, тянущее внизу живота ощущение, что всё идёт не туда. Или.. слишком туда. Главное, чтобы Сэм очухался. Потому что без него эта хрупкая, слепленная через пень-колоду конструкция под названием «команда» просто развалится.

***

      Кабинет пастора Джима был гимном геометрии, воплощением симметрии, которой Орден поклонялся с благоговением, достойным древних богов. Здесь нельзя найти ни единого случайного предмета: тяжёлый письменный стол из морёного дуба делил пространство на две равные части, а стеллажи с фолиантами по оккультной анатомии и теологии уходили под потолок с математической точностью. Плотные бархатные шторы спадали с карнизных реек одинаковыми складками, и даже перо на столе лежало так, будто его позицию выверяли по линейке.       Джим, мужчина с безупречной осанкой и респектабельной сединой, юстировал отчёты о деталях предстоящего ежегодного аудита. В такие часы его запрещалось тревожить, об этом было известно всем послушникам и посвящённым от мала до велика, однако смельчак, дерзнувший бесцеремонно преступить порядок, всё же обнаружился.       Дверь распахнулась, ударившись о стопор с резким, сухим треском.       Пастор медленно поднял взгляд. Несоблюдение режима в Ордене каралось сурово — дисциплина была их главной данью Владыке. Но женщину, рухнувшую на колени прямо на пороге, не пугало наказание. Её дыхание сбилось, лицо побледнело, а зрачки расширились от экстаза.       — Пастор Джим, — пролепетала возмутительница, прижимая ладони к груди. — Адриан Густав Четырнадцатый... Он услышал зов.       Джим остолбенел. Феноменальная новость заставила его доселе неподвижные пальцы, скрещенные в замок, дрогнуть — недопустимое несовершенство, какие Орден старательно искоренял в своих адептах.       Женщина набралась отваги и взглянула на своего пастора. В её блестящих от влаги глазах плескался не страх, не волнение — в них горел болезненно яркий огонь величайшего счастья.       У пастора зазвенело в ушах.       — Значит, это правда... — вымолвил он, и его голос, обычно несгибаемый, как гранит, едва заметно осип. — Наш повелитель свободен. И он ищет свой храм.       — Да, пастор! — Женщина всхлипнула сквозь сияющую фанатизмом, почти безумную улыбку. — Владыка избрал его.       Послушница вновь склонилась в почтении, и по её щекам скатились слёзы, которых она никогда не позволяла себе прежде.       Пастор встал из-за стола, пошатнулся, лишившись фундамента, и, упёршись ладонями в край столешницы, сомкнул веки. Имя избранного разливалось по догмам его конфессии приговором и безмерным благословением.       Адриан Густав Четырнадцатый. Спустя столько лет... Немыслимо.       Мужчина выпрямился, из жестов исчезла растерянность, остались лишь ясность, холодная и ослепительная, как лезвие ритуального клинка предков.       — Соберите старейшин в Зале Пришествия, — скомандовал он тоном, каким следует: безукоризненно пресным, исключающим возражения. — Как можно скорее.       Женщина прильнула к полу всем телом, почти касаясь его лбом.       — Да, пастор!       Она выскочила из кабинета, а Джим, грузно опустившись на стул, выхватил из ящика чистый лист бумаги, на мгновение задержав перо над поверхностью, словно не решаясь портить идеальную гладь.       Затем начал писать.       Перо скрипело, разбрызгивая чернила, пока он торопливо выводил строчку за строчкой:             «Брату нашему в Колонии Западного Круга.             Да будет известен тебе день, к которому мы шли поколениями. День, обещанный             Библией и предсказанный формулами.             Зов услышан.             Владыка явится сегодня.             Сосуд вычислен. Адриан Густав Четырнадцатый признан достойным.             Да свершится чудо. Аве, брат!»       Зал Пришествия встретил пастора Джима густым, упоительным трепетом, в котором каждый шаг отзывался стерильным эхом. Это помещение — триумф архитектурной мысли: огромная ротонда из чёрного полированного обсидиана, где свет падал не из окон, а из узких цилиндрических колодцев в куполе, прорезая полумрак хирургически точными лучами. Высокие своды взрастали вверх непогрешимыми дугами, соединяясь в месте, где тьма переставала быть отсутствием света и превращалась в его избыток, непостижимый для человека. В воздухе витал запах свежего снега — климатические установки зала поддерживали заданную температуру.       Пол, выложенный плитами, начистили до зеркального блеска, и в его отражении каждый силуэт, каждый контур удваивался, завершая исполинскую, замкнутую симметрию здания. Круг, вписанный в квадрат, был выгравирован в центре — древний символ, лишённый украшений, потому что перл фантазии Божьей в них не нуждался. По периметру зажглись свечи — не хаотично ни в коем разе, а в строгой последовательности, отлаженной до миллиметра.       В фокусе всех геометрических конструкций зала стоял Адриан.       Увидев его, пастор остановился, поражённый тем, насколько профессионально генетическая селекция Ордена справилась с миссией.       Адриан Густав Четырнадцатый — живое изваяние. К его тридцати трём годам в нём не уцелело ничего от праздной человеческой мягкости, он стал инкарнацией зрелой силы. Мужчина в расцвете — но не в смысле возраста, а в смысле готовности. Его не упрекнуть за юношескую угловатость, но и не уважить бремя прожитых лет. Он запечатлелся в том редком состоянии, к которому стремится всё живое и не достигает почти никогда: незапятнанная моралью, застывшая спелость организма.       Лик его будто выточен генетикой из кремового мрамора. Скулы чёткие, строгие, линия челюсти — безукоризненно прямая, кожа — фарфор с той аристократичной прозрачностью, которая не говорила о слабости здоровья, а, напротив, оттеняла внутреннюю стойкость.       Его чёрные, как сама бездна, шелковистые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб, но не прилизаны — они струились естественной волной, подчиняясь собственной, врождённой гармонии. Он собирал их в аккуратный низкий хвост, но укротить их полностью ему всё же не удавалось: один тёмный локон выбивался, болтаясь у лица, и добавлял образу едва уловимую небрежность, которая отличает живое существо от скульптуры.       Старейшины разбредались по окружности в центре, адепты занимали внешние ряды по граням квадрата с маниакальной скрупулёзностью, а вокруг избранного, словно стайка робких пташек, суетились молодые послушницы в белых одеждах. Их руки мелко тряслись, когда они поправляли воротник его кителя или разглаживали заломы на ткани. Одна из девушек рискнула поправить строптивый локон, но тот, имевший собственную волю, вновь лёг так, как прежде.       — Господин Адриан.. — шепнула послушница, замирая с гребнем в руке. — Это правда.. что вы слышали Его?       — И вы не испугались? — вторила ей другая, чьи узкие глазки сверкали от восторга.       Адриан не шелохнулся. Он смотрел прямо перед собой, сквозь стены, сквозь людей, в тот слой реальности, где материя уже начинала истончаться. Его широкая, рыцарская грудь мерно вздымалась, но карий взгляд был абсолютно пустым и вместе с тем переполненным чем-то запредельно насыщенным.       — Страх — это реакция на неопределённость, — ответил он спокойно. — Её не было. Я знал.       Послушницы опустили головы и больше не задавали вопросов.       Пастор Джим наблюдал за всем со своего поста у рубежа круга, внимательно изучая избранного не как плод векового усердия Ордена, а как факт. Когда он вдруг подошёл ближе, девушки тут же отпрянули и срочно покинули кольцо, в коем выстроились старейшины в бордовых сутанах.       — Оставьте его, — отрезал им вслед пастор, окидывая Адриана придирчивым интересом. — Ему больше не до ваших земных забот.       Он водрузил морщинистую ладонь на плечо преемника. Этот упрямый локон на лбу.. изъян. Но, стало быть, Владыка его им простил. Адриан был ледяным на ощупь, словно его кровь уже меняла свойства, дабы не свернуться под жаром энергии звезды падшей, но не погасшей. В стеклянных глазах брюнета манифестировалась неизбежность.       — Готов ли ты, сын мой? — с тихим ультиматумом осведомился пастор.       Адриан не думал.       — Готов. Сотрите меня, пастор. И напишите Его.       Джим кивнул и поднял руку, подавая знак всем участникам обряда. Свет в колодцах купола потускнел, а копии старейшин в зеркале пола поползли к центру, словно отдельные сущности, жаждущие дотронуться до своего идола.       Зал откликнулся мгновенно.       Старейшины произвели синхронный шаг вперёд, без малейшей девиации, будто их тела повиновались единому нерву. Бордовые сутаны качнулись, и круг уплотнился. Тишина сжалась. А затем — развернулась литургией.       Первая речь в рамках ритуала проскрипела низко, на краю слышимости. Не слова — градация звуков. За ней вторая, третья — и вот уже голоса старцев скомпоновались в общий поток, нищий на индивидуальность. Они читали молитву и чтением своим возбуждали экстремум функции.       — Ordo... forma... axis mundi...       Латынь, очищенная от церковной эластичности, модифицировалась здесь до языка вычислений, до алгоритма команд — базы процесса, которому нет обратного хода. Адепты во внешних рядах в унисон затянули церемониальную песнь, создавая гудящим вокалом акустическую сферу, топя зал в симфонии кантаты. Низшие послушники упали на колени, как и велено в акте преданности, их веки содрогались в преддверии кульминации — результата их многолетних отрешений от мирских алчб и радостей.       — Mens vacua... corpus aptum...       Мантры окутывали Адриана слоями рока: с каждым словом он ярче чувствовал, как навсегда отдаляется от смертных мук.       Пустой разум. Идеальное тело.       Пустой разум.       Идеальное тело.       Эталон.       Адриан не двигался, не моргал, не дышал, лишь слушал. Снаружи он — безропотная кукла в руках Ордена. Внутри же...       ...не всё убили.       Промыли, выровняли, высушили — да, но не убили. Забыли протереть пылинку в углу. Там, куда не доходили ни голоса, ни холод, ни боль, ни даже собственное имя, барахталась одинокая эмоция. Любопытство. «Вот оно». Не «что со мной будет?», а «что это — быть?».       Он не противился. Не мог, опция не заложена ни эрудицией, ни воспитанием. Протест — ошибка. Ошибка — хаос.       Рифмическое жужжание десятков голосов усилилось, возносясь из фона в давление. Свет в колодцах купола сконцентрировался, лучи заострились и все до единого столкнулись в сердце круга, вскрывая тьму глянцем скальпеля, завязались узлом на груди Адриана, и гигантский геометрический ансамбль наконец завоевал свой апогей.       — Aperi. Aperi. Aperi.       Трижды.       Орды свечей встрепенулись, пламя взметнулось, впервые ломая регламент, к стержню синтеза сущего — к нему. Никто не смел смотреть на избранного. Он открыт.       — Veni, — изрёк пастор.       «Я не сосуд. Я — билет».       Адриан ослеп. Тело всё ещё стояло в центре круга, он был уверен в этом. Но сам он — уже нет.       В пучине сознания как механизма мысли происходило нечто, что он не смог бы описать, даже если бы у него была личность для этого. Всю свою жизнь он идентифицировал себя чистым листом, на котором кисть мастера ещё не наметила ни единого штриха. Его учили, что его чувства — помехи, его память — мусор, его «я» — временная заглушка. И настала пора эту заглушку вынуть.       Перед ним, выжженным годами медитаций и философской прошивки мозга, разверзлось.. небо. Откровение — предрассветные сумерки. Тот час, где ещё нет дня, но уже нет и ночи. Между.       Его босые ступни увязли во влажной земле, тёплой, настоящей. Сад, прекраснее какого не вообразить ребёнку из инкубатора, стелился в бесконечность без какой-либо геометрии или расчётов. Деревья, чьи ветви вились так, как им хотелось, сплетались кронами в своды вопреки бездушной симметрии, которой нашпиговывали Адриана с пелёнок. Нет идеала.. но и ошибок нет.       Разве так.. бывает?       Нежный ветерок задел красивый мужской лик. Адриан понял.       — Владыка.       Тот и правда был перед ним — высокая, солидная фигура покойного родителя. Вот только он лишь отчасти походил на того немощного старика, которого Адриан похоронил тридцать шесть полных лун назад. Эта версия отца, никогда не существовавшая: взгляд ясный, спина прямая, лицо знакомое, но свободное от всего, что могло бы испортить его совершенство.       Адриан рухнул на колени. Структура расстроилась, словно гитара в игре дилетанта. Он заплакал. Слёзы хлынули внезапно, неконтролируемо, исказили дыхание, повредили такт, уничтожили дамбу — тюрьму для эмоций. Он не знал, что умеет так. Никто не учил.       — Я.. я сделал всё... как ты говорил...       Он пытался удержать в узде душу, как всегда удерживал, — но парадигма больше не работала.       — Я не отклонился... ни разу! — Слова плутали, не желая втискиваться в трафарет. Он ведь должен был сказать совсем другое. Это невыносимо. Адриан поднял голову, слёзы лились по щекам, капали с подбородка. Их не остановить. — Ни на шаг... Скажи, — прошептал избранный, и в шёпоте его умер адепт, сосуд, конструкция. И воскрес сын. — Скажи, что я.. всё сделал правильно.       Владыка долго смотрел на него глазами отца, как смотрят на итог, такой, какой есть — не хороший и не плохой.       — Был ли я правильным?! — Солёные ручьи смочили рыхлую землю, она впитала их безропотно.       Оплот гнева Божьего шагнул ближе, настолько, что граница между двумя субстанциями разной плотности стала условной. Его персональное внимание весило тысячи жизней, давя на плечи сталью кузнечной наковальни. Он обошёл рыдающую болванку человека, глядя сверху вниз — не с презрением, а с той спокойной вовлечённостью, с какой ювелир анализирует трещину на невзрачном, но очень редком алмазе.       — «Правильно». — Люцифер с аппетитом перекатил на языке этот субъективизм. — Какое умилительное упрощение. Ты спрашиваешь, правильно ли ты жил? Это всё равно, что спрашивать у камня, правильно ли он падает. — Он накренил голову, и на лице «отца» отпечаталась тень академической иронии, в коей некуда умостить злобу — всё запатентовано превосходством фундаментальной силы. — Тебя выкорчевали, как сорняк, освободив плодородную почву. Орден не наставил тебя на путь истинный — он просто ампутировал в тебе всё, что могло бы мне помешать.       Адриан всхлипнул от этой обезвоженной честности. Она не утешила, но заняла свой паз. Владыка наградил преемника не лестью, а частным местом в конституции высшего, где основам вселенной чуждо всё наносное, где оперируют категориями вечности, а не этики.       — Я не скажу тебе, что ты хороший сын. Это ложь, а ложь — слишком дешёвый инструмент для такого момента. Я скажу лучше: ты — судьба. Все поколения твоих предков, все их молитвы и селекционные браки были лишь долгой дорогой к этой секунде. — Тон Люцифера обрёл иную толщину. Он углубился, вклиниваясь куда-то под психику с решительностью ледокола. Мимика обесточилась до античной маски спокойной власти. — Ты — корень уравнения. Корень не бывает правильным или нет. Он единственно возможный.       Слёзы продолжали течь. Но теперь без боли. Теперь они — разрядка после многих лет напряжения, которого он не признавал. Они застилали зрение, но он видел главное: это существо не испытывало потребности ни в любви, ни в её взаимности. Разве должен архитектор любить кирпич, даже если тот наконец завершит последнюю арку собора?       Внутри Адриана, там, на верхней полке, куда он затолкал задатки характера, зашевелилось что-то пугающее своей горделивостью — эйфория абсолютного подчинения. Всю жизнь он слыл «заготовкой», а теперь вдруг взлетел до звания избранного престола для самого бессмертия. Восхищение Владыкой вытесняло персонажа: Адриан любовался бесстрастным совершенством, честностью, самодостаточной и без похвал. Он больше не хотел быть ничтожным человеком; он мечтал стать дверью, чрез которую симметрия выйдет в мир.       — Если тебе страшно, подумай вот о чём: какова стоимость твоей бедной, рукотворной души в корреляции с логикой, что держит звёзды? Я не убиваю тебя. Я заслоняю твою энтропию своим порядком. Ты культивировал этот храм из плоти и крови, и я благодарю тебя за эту жертву. Не потому, что ты заслужил. А потому, что пришло время умножить твои старания на мой авторитет. — Люцифер сделал паузу, и атмосфера в саду мгновенно искривилась. Обволакивающая ласка предрассветных сумерек померкла, воздух разредился и остыл. Голос «отца» утратил последние намёки на имитацию теплоты, снижаясь до пронзительного звука лезвия, скользящего по шёлку. Суверен предъявил свои права на имущество. — Ты даёшь мне своё согласие?       — Да, — выдохнул Адриан, и влажная от его слабости земля сада начала уплывать из-под ног.       — Подлинная правда, — под занавес накинул Владыка, и в его ахроматической интонации впервые очертилось что-то наподобие мрачного удовлетворения, — в том, что ты отдаёшь то, чего у тебя никогда не было, чтобы стать тем, кем ты никогда быть не сможешь. Прекрасная инвариативность.       И только «да» сорвалось с губ Адриана, как сад вступил в дефрагментацию. Реальность разбилась, обнажая за декорациями сна грядущее, выжженное ничто. Образ отца осыпался пеплом, и из-под грима выглянул Он — рой нефильтрованной, но беспримесной информации, густота которой превышала массу звёзд.       Черепная коробка в качестве границ сознания оказалась непростительно тесной, как чайная чашка, пытающаяся вместить океан, не увеличившись в объёме. Но океан не выплеснулся через край. Он переписывал параметры сосуда.       Нейронные связи отнюдь не метафорически вспыхнули, синапсы проводили импульсы с интенсивностью, не предусмотренной биологией. Электрохимия сдалась под игом чего-то более точного, будто аналоговый сигнал заменили на цифровой без переходного этапа. Каждая клетка избранного тела, выпестованного Орденом, получила перегрузку. И не разрушилась. Потому что поколения до него возлегли на алтарь, чтобы этот миг не обессмыслился. Каждая жизнеспособная ячейка была вынуждена расшириться, чтобы стерпеть мощь шестикрылого серафима, или аннигилировать.       Данные, не имеющие языка, вломились в плоть, кожа перестала быть бортом, кости — каркасом, кровь — жидкостью.       Адриан вздохнул в последнем акте человеческой автономии. Диафрагма опустилась, лёгкие наполнились кислородом, фиксируя протокол.       Смирение — проводимость.       Так случился алхимический брак высших правил. Люцифер входил в него не как паразит, а как гармония, занимающая весь спектр.       Истинная конфигурация ангела протаранила пелену вещественности. Из спины Адриана ударили шесть векторов колоссальной энергии — не перья, а геометрически идеальные плоскости сияющей платины, разрезавшие пространство зала. Так плерома внедрилась в убогую клеть материи. Два разума пересеклись друг с другом без равномерной грубости вторжения, а так, как в проект встраивается новый фактор, включая свою простоту в состав сложности.       Память носителя, детские страхи, нехитрые надежды — всё соскабливалось, как мел с доски, перекодировалось в бесконечные архивы бездны. Адриан не умирал, он растворялся в море сведений слабым эхом в дальних коридорах дворца извилин хозяина.       Старейшины узрели не чудо — им явилась кульминация уравнения, решённого до самого конца без единой помарки. Свет спалил сетчатки, расплавил глазные яблоки, превращая зрение в белый шум, но этот шум был слаще любой музыки. Тела адептов тряслись в судорогах, резонируя с мощью, их собственные атомы взывали к распаду перед господством первозданного идеала. Пастор Джим рыдал кровавыми котловинами, слепой и счастливый.       Взрыв света достиг зенита, на мгновение окрасив Зал Пришествия в негатив: всё чёрное стало ослепительно белым, а всё белое поблёкло до сплошной тьмы. Хруст бьющегося хрусталя — смерть миллионов нервных окончаний, сгорающих в дьявольской гегемонии — ознаменовал финал.       В центре ротонды, среди треснувших обсидиановых плит и людей, навсегда лишившихся глаз, стоял тот, кого именовали Адрианом Густавом Четырнадцатым. Но то была лишь скорлупа без внутренностей, подкованная и закалённая. Волосы, некогда вороные, как смоль, теперь бликовали холодным блондом, словно через них процедили ток сверхвысокого напряжения. Лицо растеряло малейшие следы человеческой экспрессии, став слепком неоспоримого верховенства.       Люцифер открыл очи. Радужки Адриана были карими. Люцифер же смотрел на мир голубизной нефрита, подсвеченной ореолом тысяч солнц.

***

      Окраина Су-Фолс встретила скитальцев ажурным глиссандо прелой травы и мокрого цемента. Арочник, затерянный среди полыни и остовов старой сельхозтехники, выглядел как памятник индустриальному упадку. Местная молодёжь постаралась вдохнуть в него подобие жизни: стены щедро разукрасили аляповатыми граффити, а над массивными створками ворот горел одинокий, подрагивающий прожектор, бросая на капот «детки» бледный, но приветливый жёлтый луч.       Дин затормозил перед воротами. Его пальцы, оплётшие руль так, будто он собирался его расплющить, побелели на костяшках.       — Сиди, — велел он с той самой доминантностью, которая не терпела возражений и одновременно провоцировала на них, и вышел из машины, хлопнув дверцей чуть громче, чем требовалось.       Ева молча качнула головой.       Тяжёлый засов ворот с визгливым скрежетом поддался, Дин поочерёдно развёл створки в стороны, после чего на минуту исчез в темноте огромного помещения для того, чтобы пролить на сие действие свет тусклых ламп под потолком.       Когда он возвращался, Ева наконец уличила возможность рассмотреть его странное выражение лица без открытой демонстрации того, что ей этого хочется. Он имел навык казаться спокойнее, чем был на самом деле. Усталость всё ещё читалась — в тенях под скулами, в морщинках на лбу, в привычке медленно проводить языком по внутренней поверхности щеки, сдерживая раздражение или излишне сентиментальные мысли. Но сейчас парень определённо утратил львиную долю мрачности, что господствовала над ним каких-то полчаса назад.       Напряжённый и немного.. неловкий?       Слишком явные самоограничения, будто Дин внезапно стал чересчур хорошо осознавать, с кем остался наедине. Без Сэма, без Бобби, без предохранительного шума, за которым можно спрятаться. Сейчас не замечать её не получится. Не получится разбить своё внимание на нечестные порции и пожертвовать ей меньшую. Сегодня она полноправно присвоит всю канистру — не с кем делиться.       Перманентная тревога за Сэма, усиливающаяся или ослабевающая от случая к случаю, всё ещё заставляла линию его плеч плыть, но впервые за последние дни он думал о чём-то, не связанном с братом.       Вновь плюхнувшись за штурвал, Дин плавно завёл автомобиль в чрево арочника. Здесь, в глубине, электричество работало исправно: несколько люминесцентных трубок над зонами для стрельбы гудели на низкой ноте.       Стоп, что? Зоны для.. стрельбы?       Потёртые покрышки, обломки фанеры и расставленные на вымеренных дистанциях пивные банки. Это место облагородили для контролируемого разрушения. Не удивительно, что Дин счёл его лучшим убежищем.       Винчестер заглушил мотор. Он всё ещё не смотрел на Еву, усердно цепляясь взглядом за дыры в фанерных щитах. Оба покинули тесный салон, девушка поёжилась от густого запаха пороха и ссохшейся побелки и, сложив руки под грудью, неторопливо двинулась в обход длинного кузова «Импалы», вскользь изучая убранство данного импровизированного тира.       — Чёрт, — пробормотала она, знакомясь с серыми стенами, испещрёнными следами от пуль и «наскальной живописью» подростков. — Так и знала, что будет какая-то лажа.       Дин резче обычного потянул за рычаг багажника. Петли лязгнули, отпирая доступ к портативному арсеналу. В бесцветном свете «софитов» блеснули ряды хромированных стволов и почерневшее дерево прикладов.       Пока Ева огибала «Импалу», Дин уже взялся копаться в амуниции с сосредоточенностью, какой люди чаще всего оправдывают нежелание разговаривать. Пальцы ловко сновали по инструментарию: проверить магазин, отставить; схватить другой ствол, оценить колорит, вернуть обратно. Ева держала пари — разбуди его среди ночи, он и спросонья перескажет все компоненты этого багажника наизусть. Так что за дотошность?       Он не спешил специально.       Куртка натянулась на спине, когда Дин наклонился ниже, и Ева вдруг отчётливо ощутила, что теснота салона не имела никакого отношения к размерам авто. Громадность полупустого ангара почему-то не спасала.       Она, еле ступая по бетонному полу, подошла ближе, влекомая свербящим любопытством — как близко лань сможет подкрасться к леопарду?       — Я поняла, почему ты не хотел меня брать.       Дин выпрямился так порывисто, что едва не приложился затылком о крышку багажника. Рука инстинктивно нашла черенок одного из обилия ножей, прежде чем он сообразил, что делает.       Голубоглазая блондинка стояла от него меньше чем в шаге. Самом маленьком шаге карлика.       — Чтоб тебя, Ева, — выдохнул он нервно, но слишком несчастно для настоящей злости. — Напугала.       Ева с трудом поборола улыбку.       Не прекращая сверлить его непроницаемым взглядом скептика в доме с привидениями, девушка освободила личное пространство охотника и облокотилась боком о правое крыло «Импалы».       — Ты планировал напиться, склеить красотку и вернуться под утро, — невозмутимо объявила она результаты своих аналитических изысканий. — Но — вот незадача — ты сегодня с прицепом. Поэтому вместо бара мы притащились.. — она многозначительно обозрела арочник, — на стрельбище.       Дин фыркнул себе под нос и снова отвернулся к багажнику, чрезвычайно тщательно обследуя ящик с патронами, который точно не претендовал на столь пристальный аудит.       — Ага, ну извини, — буркнул он. — В следующий раз обязательно захватим коктейльные зонтики.       Грубовато. Только вот отрицать изобличающий иск он даже не пытался.       Захлопнув грузовой отсек, Дин будто водрузил точку в теме, забредшей на опасную территорию. В одной его руке — винтовка, в другой — простенький «Глок», дробовик же небрежно закинут на плечо. Вид у него был при этом до смешного важный, словно он приехал сюда исключительно ради стрельбы, и совсем не потому, что не придумал, куда деть себя в комплекте с Евой.       Он твёрдо направился к самодельному полигону, она — следом.       Пол пронизывал холодом даже через подошву обуви. Сверху потрескивала проводка, лампы тарахтели монотонно, навевая сон. Между стрелковыми участками влачились неряшливо сколоченные перегородки, усеянные случайными попаданиями и нецензурным маркерным текстом. Повсюду валялись коробки из-под пуль, в углу застенчиво притаились забытые кем-то защитные наушники.       Дин определил оружие на один из оборудованных столов с педантичностью человека, который уважал только две вещи: огнестрел и свою машину.       — Ещё я дочь дьявола по барам не водил, — проворчал он, занимая позицию и поудобнее упаковывая «Глок» в правой ладони. — Уши закрой.       Ева сердито нахмурилась.       — Эй! «По-людски». Помнишь? — намекнула она с упрёком.       Дин.. нельзя было вычислить достоверно, с каким посылом дёрнулся край его губ — то ли он подавлял улыбку, то ли жалел, что вообще тогда впутался в эту канитель с чистым листом.       Не дожидаясь отклика, Ева зажала уши. То, как звенели перепонки под канонадами военных в Прейри, воодушевило бы к осторожности любого.       Дин вскинул пистолет.       И в нём что-то изменилось.       Вся неловкость, вся рассеянность испарились за долю секунды. Охота — язык, на котором его тело говорило лучше всего. Плечи разгладились сами собой, движения обрели пластичность, экономность и почти неприличную безошибочность.       Он ступил к огневому рубежу, чуть вынеся вперёд левую ногу, без единой подготовительной погрешности. Вес мгновенно размежевался правильно, корпус слегка накренился вперёд, словно заранее встречая будущую отдачу. Пальцы окутали рукоять так решительно, как если бы металл был их продолжением.       Ева невольно засмотрелась. Прямо как пару дней назад во время демонической атаки.       Дин производил впечатление человека серьёзного — когда не прикалывался, разумеется, — но сейчас этот образ снискал осязаемую форму. Не наглую, не показную — спокойную. Отточенную годами. В каждом жесте сквозила жуткая естественность, присущая лишь тем индивидам, кто оружие держал чаще, чем столовые приборы.       Большой палец мягко снял стопор. Подушечка указательного легла на спуск без суеты и избыточного натиска — нежно, изящно. Сухожилия его внушительной кисти надулись, сливаясь в паутинчатый узор с очертившимися венами на предплечье, теряясь кружевом под тёмной кожей куртки.       Грянул первый выстрел.       Коэффициент пользы толкнул руку парня назад, но мышцы проглотили его с ленивой уверенностью, так как характер пушки не был для них сюрпризом. Запястье амортизировало импульс, локоть спружинил, и пистолет тут же реабилитировал высоту прицела — быстро, лаконично, без запинки.       Очаровательно.       Следующий выстрел.       И ещё один. И ещё. Снова.       Грохот раскатывался по ангару грозными волнами, вспышки на срезе ствола извлекали из полумрака острые торцы его лица. Дин не щурился, не моргал, не соперничал с оружием — работал с ним в одном такте. Гильзы сыпались на бетон золотистым градом, подпрыгивая и мелодично звякая. Мишень на финише дорожки, нарисованная на куске тонкой деревянной пластины, тряслась от метких залпов.       Ева не стала отгонять от себя немного стыдное, немного порочное, но честное чувство: наблюдать за Дином в тандеме с оружием (даже когда на курке — она сама) было непристойно интригующе.       К печали или к радости, это чертовски красиво. Боже, да этот придурок великолепен. Наверное, дело в том, что в такие моменты он в корне утрачивал сходство с просто уставшим парнем в мятой куртке. В нём вырезалось что-то хищное, собранное, мужское до болезненного нонсенса.       Ева не разбрасывалась комплиментами, даже мысленными. Она не переносит растяп, и её трудно впечатлить. Но не невозможно.       Когда затвор наконец остановился в заднем положении, Дин нажал кнопку сброса, поймал опустевшую обойму и потянулся за новым магазином, а Ева с опозданием отняла руки от ушей, вновь скрещивая их в позе Наполеона.       «Выпендрёжник», — отметила она про себя, застукав тень высокомерия на его губах.       Не успела она поинтересоваться, а что, собственно, дальше, как Дин властным кивком подозвал её к себе.       — Давай, теперь ты.       Упрямство застряло где-то в печёнке. Девушка ненароком приоткрыла рот, пока недоумевающий мозг выстраивал модель поведения для столь спонтанного типа совместного досуга.       — Я..?       — Да, ты. Пока с ангельскими премудростями туго, я тебя хоть стрелять научу, — усмехнулся он, вставляя рамку, полную патронов, с сухим клац, и протянул ей пистолет рукоятью вперёд. — Не дрейфь, принцесса, иди сюда.       «Принцесса» прозвучало с прохладцей, но всё же без желчи. С тем же смыслом он периодически величал Кастиила «ангелочком», а Сэма — «чучелом», когда тот забывал причесаться. Что ж, лучше «принцесса», чем «пороховая бочка», однако до уровня обожаемой «детки» тут ещё далеко.       Ева недоверчиво взяла пистолет. Он ожидаемо оказался тяжёлым. Металл хранил тепло ладоней Дина, вероятно, благодаря этому пушка не ощущалась инородно или даже враждебно, как на прошлом, не самом удачном мастер-классе от Сэма. Вайцнер неуклюже перехватила ствол, встала на место у фронта, которое Дин любезно уступил, и, репродуцируя в голове кинетизм самого Дина, его жесты и стойку, подняла оружие перед собой.       Дин тихо цокнул языком.       — Нет-нет. Так ты не прицелишься.       Ева почувствовала его раньше, чем поняла — облегающая водолазка пропускала сквозь себя жар мужского тела за спиной; от терпкого аромата пороха, стирального порошка и бензина, въевшегося в волосы и одежду, лопатки предательски сомкнулись.       Дин этого не уловил. Или притворился, что не уловил. Или этого и хотел.       Винчестер не церемонился: его ладонь умостилась поверх её кисти — крупная, горячая после стрельбы.       — Крепче держи. — Он начальственно поправил её хват, сдвигая нетвёрдые фаланги так, чтобы между ними не было зазоров, а площадь стыковки была максимальной. — Он не хрустальный.       От его командного и при этом щекочуще низкого тона по позвоночнику пробежали мурашки. Закончив с хватом, его касания пропутешествовали вдоль предплечий к локтям, несильно надавливая, чтобы согнуть их.       — Расслабься. Суставы не запирай.       Ева шумно выдохнула, стараясь зациклиться на мишени, а не на том, что Дин Винчестер буквально обнимает её со спины в контексте обучения. Получалось плохо.       И стало ещё хуже, когда его левая рука перенеслась на её талию, смело выравнивая разворот корпуса, а его колено настойчиво раздвинуло её ноги, увеличивая стабильность позы.       Самообладание едва не лопнуло, когда Дин наклонился, прислоняясь щетинистой щекой к её виску, чтобы видеть мишень её глазами.       Он вообще понимает, что творит каждым своим «обоснованным» касанием?! Каждое ли обоснованно..?       — Смотри на мушку, а не на мишень. И перестань вздыхать так, будто ты девственница на выпускном. Я тебя стрелять учу, а не на вальс приглашаю.       Ева сглотнула. Да куда там смотреть, когда его голос рокочет настолько преступно рядом, что отдаётся резонансом в самых.. невостребованных сейчас органах!       «Кхм.. У солдата нет гендера, да?»       Светлая прядь выбилась из хвоста и запуталась в ресницах, мешая обзору. Побуждаемый исключительно инстинктом строгого куратора, Дин сработал на глубоком автопилоте, вообще не спросившем разрешения у мозга.       Шероховатость расхристанных пальцев поддела непослушный локон и увела его ей за ухо, на тысячный процент миллиметра полоснув кончиком по носу, по скуле...       — Дыши. И жми спокойно.       Она робко спустила курок.       Выстрел ударил по слуху даже сквозь ментальную ширму готовности. Пистолет своенравно дёрнулся, но ствол не вильнул — Дин в миг ужесточил её хватку своей, принимая отдачу вместе с ней. Его грудь даже не всколыхнулась, когда Еву спиной впрессовала в неё внезапность; только запястье напряглось, помогая усмирить капризную траекторию.       Порох саднил в ноздрях. Пульс упал как-то совершенно не по стрелковым причинам.       Дин ещё секунду не отстранялся, убеждаясь, что она не дрожит.       — Ладно, теперь сама.       Он попятился, лишая Еву своего покровительства, но девушка быстро овладела собой и снова подняла пистолет.       Первый выстрел вышел судорожным. Второй — заметно храбрее. К пятому заскоки «Глока» стали предсказуемыми, а потому уже не казались неуправляемыми. Дин не вмешивался — стоял рядом, убрав руки в карманы, и надзирал со спекулятивной внимательностью, допускающей простор для отвлечённых от процесса мыслей.       Теперь гильзы танцевали у её кед в темп колебаниям мишени. Большинство отверстий кучно зияло в районе бюста кривого человеческого силуэта, и только финальная пуля успешно продырявила «голову».       Затвор открылся. Арочник погрузился в гудение ламп.       Дин изъял у неё пистолет раньше, чем Ева опустила руки.       — Неплохо, снайпер, — повёл он бровями в лапидарной похвале. — Задатки есть.       «Глок» был послан на скамейку запасных на соседнем столе. На очереди винтовка. Несколькими техничными взмахами Винчестер достал магазин, но вдруг замер на полудвижении и покосился на Еву с каким-то новым, туманным интересом.       — Нет, давай-ка ты.       Солидные габариты аппарата пугали, но девушка не дала поводов засомневаться в своей толковости. По крайней мере, внешних. Её пытливый взгляд досконально запечатлевал инструктаж.       — Здесь фиксатор. Нажимаешь — и до щелчка, — объяснял Дин, как загонять патрон в патронник, поэтапно называя детали механизма и показывая, куда что вставлять. Он развернул оружие боком, так угол удобнее. Теперь винтовку заряжала Ева.       Ева никогда не разделяла сакрального восторга людей перед огнестрелом. Сэм хотя бы воспринимал его как вынужденную необходимость. У Дина же с пушками развились какие-то подозрительно насыщенные, энтузиастические отношения. Он мог беседовать с ними. Ухаживал. Смотрел так, как нормальные мужчины обычно провожают леди в коротких юбках. И вот теперь она топчется посреди заброшенного склада и изо всех сил пытается засунуть магазин в чёртову винтовку под бдительным наблюдением эксперта по ликвидации нечисти.       — Сильнее жми, — негромко подсказал Дин, когда дурацкая обойма снова не вошла из-за того, что её пальцы, конечно же, именно сейчас решили растерять базовые моторные функции.       Левая ладонь Дина упёрлась в край стола подле неё, фактически баррикадируя Еву между оружейной стойкой и его телом. Он слегка нагнулся, нависая над ней, и смотрел не на винтовку — на то, как хрупкая девушка одолевает эту машину для убийств.       Ева раздражённо закусила нижнюю губу, упрямо продолжая возиться. Нет уж. Она не позволит этому мужлану, возомнившему себя ковбоем, самоутвердиться за её счёт. И уж тем более не станет вникать, почему банальный урок стрельбы внезапно обзавёлся атмосферой.. категорически не учебной.       В конце концов, это всего лишь оружие.       Всего лишь Дин пристроился почти вплотную, задевая рукавом куртки её бедро. Всего лишь говорит ей прямо, мать его, в ухо этим своим тембром. Ничего особенного, абсолютно. Интересно, он это специально? Если да, то зачем? Если нет, то.. всё равно, зачем?       Ева надавила ещё раз со всей яростью, и дурацкий магазин в итоге соблаговолил-таки подчиниться и впихнуться в паз.       — Вот, видишь? Не развалилась ведь. А теперь закрепим материал, — и до ужаса беспощадно опять всё разобрал.       Девушка выдохнула через рот, едва укрощая желание всё бросить. Но аппетит подорвать его невыносимо спокойную супрематию, которая не стоила ему никаких энергетических затрат, только разгуливался.       — Между прочим, со мной тоже можно хорошо провести время.       Фраза выскочила прежде, чем её придушил рационализм, и даже прежде, чем тот её хотя бы отредактировал. Она сразу же возненавидела собственную формулировку — слишком двоякую, слишком похожую на попытку навязаться. Ещё и в такой тупой момент.       Винчестер медленно поднял глаза.       Он почти улыбнулся в той игольчатой, насмешливой манере, что предвещала очередную издёвку.       — Прости, но ты не в моём вкусе, зайка, — бесстрастно сообщил он. — Я люблю женщин с опытом. Юные блондинки с ветром в голове — это по части Сэма. А ещё ты слишком проблемная даже для меня.       Ева оцепенела на полсекунды.       А затем гнев загорелся так ярко, словно кто-то чиркнул спичкой о керосиновый жгут.       — Я не об этом, дурак, — надменно возразила она, не отрываясь от винтовки. На гневе всё удавалось легче. Пара неделикатных нажатий и — вуаля! — магазин вновь победно защёлкнулся. Девушка тотчас отняла руки от оружия, будто единолично выиграла войну против американского ВПК, и с преувеличенным наплевательством стряхнула с себя несуществующую пыль. — Я о том, что со мной тоже можно поговорить, — добавила Ева ровнее, хотя интонация ещё пахла уязвлённым самолюбием. — К тому же миссия у нас общая. И живём мы под одной крышей, так что пора уже прекращать собачиться по поводу и без.       Дин слушал, в складках у глаз ещё плескалась насмешка, но к ней примешалось теперь что-то чуткое, какое рождалось, когда он отваживался увидеть в ней не занозу в заднице, а одинокую девчонку, которая действительно стремится наладить контакт.       Ева учредила окно молчания, после чего с ледяным достоинством добила:       — И, кстати, молодой возраст не гарантирует отсутствие опыта.       В ангаре повисла такая тишина, что было слышно, как остывают гильзы на полу. Парень на мгновение завис, переваривая её маленький монолог и выбирая, что парировать вначале. Потом сипловато хмыкнул, словно улыбнуться по-нормальному подразумевало позволить дочери дьявола взобраться на ступень выше по лестнице его приоритетов.       — Собачиться? — переспросил он. — Ты же сама шарахаешься от меня, как ребёнок от манной каши.       Дин нетерпеливо сцапал винтовку и в половину шага снова очутился за спиной у бедной Вайцнер.       Да господи.       Бестактно всучив ей оружие, Дин без заминок откорректировал его положение так, чтобы приклад упёрся Еве в плечо, а интервал между рукой на курке и рукой на самом стволе был достаточным для правильного распределения массы.       Для него подобная близость будто вообще ничего не значила.       — Так, ноги шире, — распорядился он, двигая её ступни носком ботинка. — Не заваливайся назад. И, постой... — Он осёкся. Чуть отступил в бок, чтобы увидеть её реакцию и понять, верно ли он сопоставил собственные слова с тем, что она сказала минуту назад. Его дыхание обожгло её щёку, а голос окрасился удовлетворённой елейностью, когда этот гад ухмыльнулся: — Неужели ты расстроилась из-за того, что не привлекаешь меня физически?       Он это специально.       Точно специально.       Попался.       Он явно рассчитывал смутить её, осадить, вынудить замяться, но вместо этого сам только что по глупости подарил ей идеальную цель.       Ева повернулась к нему. Их лица в ничтожных дюймах друг от друга, тела — и того хуже. Пространства для игнорирования не осталось.       — У тебя биполярка? — осведомилась Ева, почувствовав заветный вкус преимущества.       — Чего?       — То ты шутишь со мной, мило улыбаешься, то грубишь и заставляешь ощущать себя обузой. Надоели эти качели.       Она нарочно произнесла это нейтрально, без истерик и обид. Правда, молвленная в лоб, всегда звучала отвратительно.       «Мило улыбаешься..?»       Он ведь так делал. Порой презирал самого себя за это. Но ещё больше ненавидел, когда его раскусывали. Особенно настолько резонно. Очи его сверкнули чем-то похожим на загнанность, но Дин проворно захлопнул капкан эмоций.       — Так, не отвлекайся, Вайцнер.       Ага. Ладно, так и быть, попытка сменить тему засчитана.       Она прицелилась.       Дин автоматически адаптировался под неё, обратившись бездушным тренировочным механизмом. Прежняя вальяжная харизма испарилась, продавшись сухой строевой дисциплине. Он не стал совсем уж неаккуратным, нет, но подчищал её позу так жёстко, как будто калибровал какой-нибудь штатив для винтовки. Его прикосновения обезличились, но только снаружи и только для одной стороны конфликта.       Дин мысленно выругался, когда ему пришлось коснуться её спины, дабы сбалансировать осанку. Настолько тонкие кофты пора приравнять к нижнему белью на законодательном уровне.       Как правило, такого рода близость, даже с отсылкой к эротике, не требовала от него никаких моральных капиталовложений. Он давно вызубрил пособие «Все женщины одинаковые» от корки до корки, в метафорическом смысле, конечно. Заигрывания, комплименты, тактильность — всё получалось само собой, без внутренних хлопот. Он никогда не задумывался, как дышать или за что потрогать.       Чёрт возьми, зачем было так прижиматься?!       Эта девчонка чокнутая, а её генеалогии позавидовала бы половина преисподней. Но прямо сейчас её разрушительный потенциал волновал его меньше всего на свете.       И, что особенно паршиво, проблема была уже не только во внешности.       Ева красивая до бессовестного. А Дин вроде как умел изолировать сексуальный интерес от рабочего. Умел ограничивать себя с теми, с кем не надо бы всё усложнять. Хочется женской ласки? Милости просим в ночной клуб или придорожный бар в объятия любой симпатичной дамы на выбор, имя которой он не вспомнит уже к утру, но это неважно, главное, что флирт и секс заглушают стресс безотказно.       С этой же мисс сейчас-как-долбанёт всё в его циничной, но уютной системе шло наперекосяк.       Потому что цепляли не только лишь лицо или стройные ноги, заманчивый изгиб шеи или бёдер... Она раздражала его зеркально.       Та же привычка прятать страх за сарказмом, та же дурная упёртость, тот же стиль огрызаться вместо того, чтобы признать, что задело. Словно кто-то взял его часть (не самую, надо сказать, приятную), накрутил молодости и пыла и поселил в тело девушки.       Это реально хреново — её противоречивый персонаж соединял в себе в опасных пропорциях ценность для дела, самоотверженность, психованную нефилимскую природу и вздорный нрав. Какому дебилу такое понравится?       — Огонь.       Винтовка ожила, гавкая серией хлёстких толчков и потрясающим грохотом попаданий. То, как лопатки девушки при каждом хлопке врезались в рельефный торс охотника и как под ними в момент контакта натягивалась ткань его футболки, подмывало в Еве искру азарта. Или она просто сходила с ума.       Заключительный патрон прошиб цель клеймом железной воли стрелка, оставив после себя едкую взвесь пыли и дыма и вибрирующий зуд в ушах.       — Ха, не привлекаю тебя физически? — Они не двигались с места — контур к контуру, она — в кольце его мускулистых рук; его дыхание, что странно, почти не слышно. — А как же «если грех выглядит вот так, то я готов забронировать себе котёл в...»       — Это было секундное помешательство! — Винчестер отпрянул, словно его шарахнуло током предательство собственного либидо. Вся его напускная импозантность лидера раскрошилась под штурмом её вызывающего, передразнивающего тона. — Боже, ты что, дословно запомнила? Ведёшь конспекты моего бреда?       Ева не удостоила его ответом. Со скупым стуком она уложила винтовку на стол, освобождаясь от её тяжести, и резко, на пятках, развернулась к Дину передом.       Намерение победно приструнить его своим торжествующим видом раскололось в щепки о потемневший взгляд зелёных глаз, который смотрел в упор. Винчестер, будь он проклят, всё ещё стоял слишком близко — в границах зоны недееспособности всех её словесных аргументов.       Ева впечаталась поясницей в край стола. Бежать некуда.       Однако он вдруг спасовал без боя. Сделал шаг назад, аннулируя удушающую интимность, и, когда девушка выскользнула из образовавшейся ловушки чуть в сторону, вытер руки о джинсы и снова вернулся к столу, будто тот был его спасательным кругом.       — В общем, заканчивай козлить, — надменно вздёрнула она подбородок. — Я тоже себя не на помойке нашла. Я твоё дерьмо терпеть не буду.       Дин уже вовсю корпел над конструкцией дробовика, орудуя пальцами с такой скоростью, точно от этого зависела судьба, ну, к примеру, всех яблочных пирогов в мире. Челюсти его ходили ходуном.       — Ты сама обещала не сдаваться, — Дин грубо рванул цевьё, — так что не ной.       — Я и не сдамся, но ныть буду так, что оглохнут все, — компетентно заверила его девушка, глядя на то, как ловко и зло он манипулирует металлом, и выуживая из этого крупицу сладкого триумфа, которого её столь подло лишили. — А ты обещал не врать, так вот и не выдумывай отмазок про опыт и цвет волос.       «Вот блин...»       Дин наконец отлип от дробовика. На его губах воссияла ироничная усмешка, какая обычно служила ему бронежилетом против любых неудобных разговоров.       Всё, что Ева так старательно с него сбивала, воскресло в миг: спесь, самодовольство, гонор. Он с джентльменской ленцой привалился спиной к перегородке, скрещивая руки, и посмотрел на маленькую неугомонную рок-звёздочку сверху вниз — уже без паники, со знакомым, противным превосходством.       — Всё-таки расстроилась, — констатировал он, и глаза его сверкнули бликами веселья. — Ладно, я тебя услышал. Но ты так находчива в плане сарказма, что спорить с тобой одно удовольствие. Сэм слишком ранимый, Кас вообще далёк от юмора, так что считай это просто дружеским обменом колкостями. Наша маленькая традиция, сечёшь?       — Да нужен ты мне сто лет в обед, — отчеканила Ева, качнув головой, из-за чего свет люминесцентной лампы над ними мазнул по её волосам золотым стаккато. — У меня с самооценкой всё в порядке, мне до фени твои сексуальные предпочтения, больше беспокоит твоя неуравновешенность.       — Тогда почему продолжаешь говорить об этом?       Вкрадчивость вопроса саданула наотмашь. Ева открыла рот, чтобы разразиться забористой тирадой, но лайфхак от Дина Винчестера «Как урыть зазнавшегося собеседника одной фразой» оказался на редкость эффективным.       — Потому что..       Весь её флегматичный апломб канул в Лету под его прямым ожиданием.       И.. насколько же у него потемнели глаза.       Ева оскорблённо поджала губу, коря себя за слабость и за неумение вовремя затыкаться. Дин же выдержал гроссмейстерскую паузу, наслаждаясь её смятением так откровенно, что Еве захотелось чем-нибудь в него кинуть.       — Один — ноль в мою пользу, Ева, — резюмировал парень с чисто мальчишеской горделивостью, вновь облачаясь в маску непробиваемого нахала. — И, кстати, про «хорошо провести с тобой время». Попробуем как-нибудь в другой обстановке. Если, конечно, ты не боишься, что мои «качели» тебя укачают.       Индюк.

***

      — Да брось, Винчестер, — прыснула Ева, вылезая из «Импалы» у охотничьей резиденции Сингера и параллельно вслушиваясь в густую южно-дакотскую темень. И ей, и, наверное, Дину тоже меньше всего сейчас хотелось различить среди шороха опавших листьев и далёкого воя койотов те терзающие душу крики, что и заставили их сбежать. — Не собиралась я стрелять в твою машину. Просто отдача..       — А я предупреждал, что дробовик — это тебе не игрушка! Предупреждал или нет?       Они поднялись по деревянным ступеням, инстинктивно ступая как можно бесшумнее. Тишина вокруг дома Бобби после сокрушительного грохота выстрелов в пустом ангаре казалась хрупкой, как детская психика, поэтому по мере приближения ко входной двери их голоса неосознанно падали, скатываясь до шёпота.       — Да, но...       — Никаких «но», — шикнул Дин, проворачивая дверную ручку. — Ты чуть не продырявила мне колесо.       — Подумаешь. Лишний повод поменять резину.       Дин, перешагивая порог, закатил глаза больше наигранно, чем из злости, — не желал каяться, что эта маленькая перепалка была необходима ему жизненно, как единственный доступный способ залатать бреши в обрушающихся ментальных барьерах.       Парень дождался, пока Ева войдёт, и осторожно, чтобы не скрипнуть, притворил за ней дверь.       — Ты настоящая заноза в заднице, ты в курсе?       — Да, и? — Девушка даже не взглянула на него, с безбрежно невозмутимым видом стаскивая с себя кеды без помощи рук.       — Невыносимая, — процедил Дин, сбрасывая с плеч излюбленную отцовскую куртку и устраивая её на вешалке.       — Ага, — легко согласилась Ева, явно не планирующая капитулировать.       — Дьявол в юбке.       В контексте её рождения эта реплика рисковала отозваться по-библейски жутким шовинизмом, но сейчас Дин использовал её эксклюзивно для того, чтобы её побесить.       Она тут же нащупала в полумраке прихожей его взгляд с тем изводяще холодным спокойствием, от которого у Дина просыпалась навязчивая тяга расшевелить её эмоции любым посильным средством.       — Хватит уже признаваться мне в любви.       На губах тут же заплясала заносчивость, плавно исчезающая в развороте их обладателя в сторону проёма, ведущего на кухню, откуда сочился янтарный свет лампочки над раковиной.       — Высокого же ты о себе мнения, соплячка. Я...       Он остановился так внезапно, словно наткнулся на невидимую стену, что Ева, следовавшая за ним, неминуемо врезалась ему в спину.       Из вязкой тьмы коридора вдруг соткался силуэт. Высокая фигура сделала медленный шаг вперёд, будто боясь спугнуть, и замерла аккурат на границе света и тени.       Сэм.       В воспалённой голове Дина заметались самые ужасающие сценарии: сорванная дверь подвала, обезумевший на детоксе брат, монстр, влекомый лишь метафизическим голодом по «жидкой власти». Предполагая худшее, Дин непроизвольно схватился за кобуру на поясе и заслонил собой Еву.       — Какого чёрта?.. Бобби! — рявкнул он вглубь хижины.       — Дин, послушай.. — Сэм примирительно вскинул ладони.       — Зачем ты его выпустил?!       Из гостиной раздался шорох, недовольное бухтение, и вскоре в коридор вырулил Бобби с выражением, однозначно информирующим о том, как же ему осточертели эти драмы.       — Да чтоб вас обоих..!       Щёлкнул выключатель. Потолочный светильник вспыхнул, ослепив всех на мгновение. Зрачки сужались, картинка обретала чёткость.       Перед ними — Сэм.       Дин всё ещё излучал жгучий скепсис, но оружие так и не вытащил. Это действительно его брат. Больше не тот извивающийся в лихорадке торчок, горько рыдающий за дверями «пыточной».       Всё в нём — от спутанных каштановых прядей, беспорядочно падающих на бледный лоб, до ссутуленных, огромных плеч — свидетельствовало о возвращении прежнего Сэма. Но самое веское доказательство — взгляд. Из ореховых глаз исчез тот безумный, плотоядный блеск, стимулированный дьявольской отравой. На Дина смотрели уставшие, в край измученные человеческие глаза без той убийственной ясности, божественной осознанности, коей они сверлили этот мир под влиянием адских стероидов. Немного подёрнутые смущением, привычно виноватые... Сама атмосфера вокруг него схлопнулась, приходя к своему каноничному, земному и такому родному знаменателю.       — Сэм..?       Не оболочка, оставшаяся после ломки. Не озверевшее существо с инстинктами хищника. И, слава Богу, не бездушный калькулятор силы, не робот, запрограммированный на одну лишь цель — предотвратить Апокалипсис.       Сэм, он ведь добрый, слегка упрямый, заботливый до глупости, смелый настолько, что временами у него деактивировался рассудок. Например, как тогда, когда он вступился за Еву перед самим Войной. Чтобы вычудить такое, нужно быть полным.. Сэмом.       Ева и не заметила, как сильно успела по нему заскучать.       Дин стоял впереди неё, напряжённый, готовый в любую секунду, по мельчайшему подозрительному движению, ринуться с места. Но девушка уже не видела ничего вокруг.       В памяти ещё мерцали красным цветом опасности слова Каса. Даже если он и очистится, в Сэме, вероятно, что-то навсегда изменится. И никто не знает, в хорошую сторону или в плохую.       Да чёрт с ним.       Это же Сэм.       Странно, но именно сейчас стало понятно: она боялась не за себя. А за то, что её роль для Винчестера-младшего в этой истории сведётся к функции фляжки со всемогущим зельем. Ведь он — всё, что не даёт ей забыть о том, что она всё же наполовину человек.       Она думала, что после той злополучной ночи, того, с какой безжалостностью он зарывался пальцами в её рану, после всех его припадков, от которых дрожал весь дом, уже никогда не сможет чувствовать себя спокойно рядом с ним.       Но страх не подтвердился. Вообще.       Ева ловко, не оборачиваясь, прошмыгнула мимо Дина, прежде чем тот сориентировался.       — Ева..!       Она уже бежала.       Сэм только растерянно попятился, когда она влетела в него и обняла — так крепко, насколько позволяла её скромная по сравнению с ним комплекция. Удар вышиб из него куцый выдох. Девушка прижалась щекой к его неровно вздымающейся груди, не обращая внимания на нервное шуршание ипостаси, похожее на царапание когтями по кафелю, на задворках разума. Люциферов сигил не доверял, распознавал в Сэме нечто треснувшее и склеенное иначе, чем раньше.       Но что эта тварь вообще может смыслить в человеческих чувствах?       Даже если в Сэме и правда притаилась незримая угроза, Ева ни за что не отвернётся от него. Как он не отвернулся от неё.       От фланелевой рубашки долговязого, лохматого Винчестера разило подвальной сыростью, потом и еле уловимым шалфейным шлейфом, наверное, после того, как Дин и Бобби пытались его «промыть».       Его руки, усеянные ссадинами от тщаний содрать ногтями обшивку со стен, спазматически дёрнулись. Сэм хотел было ответить на объятия, но тут же пресёк сам себя, испуганно застыв. Он не посмел коснуться её.       — Ева.. — Сэм будто ложкой ел битое стекло — так надсадно и хрипло гудели его голосовые связки. И ни капли той маниакальной сладости, что лилась из его рта в бреду. — Зачем ты... Тебе лучше не подходить ко мне, я ведь чуть не..       — Помолчи, — глухо заткнула его Ева, утыкаясь плотнее носом в его торс. — Не порть мне миг воссоединения.       Он улыбнулся — слабо, почти болезненно, в неловком стремлении поддержать чужую иронию, даже когда внутри всё вопит.       — Ой, — выдохнул он над её макушкой. Каждое его слово будто протискивалось через воспалённое горло и что-то гораздо более сковывающее — стыд. — Прости, я.. кажется, разучился определять трогательность момента.       Сэм осторожно опустил взор на девушку, обнявшую его так наивно, словно ничего не произошло. Но едва ли она допустила бы идентичный по сентиментальности порыв, если бы ничего не случилось.       Руки парня зависли в воздухе по обе стороны от неё, страдальчески не зная, имеют ли право теперь её трогать.       Обнять её в ответ хотелось до чёртиков. Просто прижать к себе. Закрыть глаза. Закопаться подбородком в её шелковистые волосы и поверить, что весь этот кошмар миновал.       Но тело не принадлежало ему в совершенстве, само от себя ожидающее подставы.       Он слишком боялся того же, чего и она: что больше не сможет мирно сосуществовать с ней, что гул циркулирующей в её венах крови, которая на вкус прекраснее самого счастья, будет мешать ему слышать то, что она говорит.       Желудок скрутило тошнотой.       Ева.       Кровь этой невозможной девушки в приступах жажды представлялась чем-то большим, чем блаженство.       Вся сложность вселенной внезапно становилась понятной, правильной, выстроенной в идеальную схему без боли, без страха и сомнений. Ева, скорее всего, ощущала подобное, когда дьявольская стерва овладевала ею. Когда на её лице не оставалось ни единой эмоции, а её глаза горели смертельно-алым.       Но.. всё нормально?       Она рядом. Дин рядом. Сэм снова себя контролирует. Вроде бы.       Но что, если нет? Что, если такое повторится? Что, если однажды кто-нибудь снова насильно напоит его, и он забудет Еву как Еву уже навсегда?       Нет. Нет, только не так.       Идея избавиться от Всадников обзавелась условностями, а цена обрела лицо. Её лицо.       Сэм зажмурился, переживая накатившую волну дисфории, и очень бережно, трепетно положил ладонь ей между лопаток.       Ева отстранилась первой и улыбнулась своей магической улыбкой. Улыбкой дьявольской — потому что в ней всегда сквозил вызов всему миру сразу. Улыбкой самого чистого ангела, улыбкой создания, которое само не ведало, что умеет спасать людей из тьмы одной только искренностью.       Сэм улыбнулся уже увереннее.       И тут между ними вклинился Дин, до сих пор настороже. Он подошёл, сканируя брата так, словно тот должен был вот-вот лопнуть по швам, и наружу опять полезет та дрянь, которую они всем скопом старались из него выскоблить.       Сэм отлично это видел. Не мог его осуждать.       Когда придирчивое молчание затянулось, Дин коротко качнул головой, кривя губы.       — Ну ты и урод, Сэмми.       Младший Винчестер хмыкнул.       — Да, ты уже говорил.       — Выглядишь дерьмово.       — Спасибо.       Дин ещё помедлил, пока внутри него продолжалась финальная индикация, а затем по-мужски, как брат, хлопнул Сэма по плечу.       Из гостиной тотчас донеслось ворчание Бобби:       — Если вы, сосунки, закончили разводить сырость, либо накормите парня, либо я начну вас отстреливать.       — О, вот теперь я точно вернулся, — прохрипел Сэм со смешком.       И дальше всё вдруг.. потекло.       Неестественно естественно.       Ева почти сразу выпроводила Сэма из коридора на кухню, по-хозяйски усадила за стол и принялась щебетать. Сперва дипломатично, потом всё живее, перескакивая с одного на другое. Про Войну, про его полоскающие мозги бедным студентам курсы, про кольцо, что подарил ей Кас. И про то, как чуть не наградила Дина нервным тиком, едва не покалечив «Импалу».       Сэм внимал каждому слову. Её непринуждённая болтовня стала такой тёплой, что даже усталость, обмазавшая его серым налётом, не омрачала беседу.       Ева поменялась.       Она находилась близко, не беспокоилась о границах. Не напрягалась. Не следила исподтишка за руками или глазами Сэма. Бесстрашно поворачивалась к нему спиной.       — Тебе сделать чай? — прочирикала она, уже роясь в шкафчиках. — Или хочешь чего покрепче?       Сэм недоумённо потупил взгляд.       — Я.. не знаю.       — Значит, чай, — решила Ева за него.       Дин наблюдал, облокотившись о дверной косяк.       И что это такое?       Она двигалась вокруг Сэма удивительно свободно, мягко. То поправляла воротник фланели, сетуя, что пятна будет тяжело отстирать, то без спроса взялась обрабатывать его разбитые костяшки.       И всё это — без колючек. Без фирменной обороны, без желания спорить каждую чёртову секунду. Открыто и совсем не апатично.       — Знаю, Сэм, ты у нас любишь играть в медсестру, но сегодня ею побуду я, идёт?       «Сэм».       По имени.       Дин нахмурился. Ведь его самого девчонка по имени так ни разу и не назвала. Вообще. Только пресловутый «Винчестер», иногда «придурок», пару раз «козёл» и «самодовольный кретин».       Но не «Дин».       Почему?       Очнулся зеленоглазый охотник спустя несколько минут слепого созерцания того, как девушка промакивает антисептиком рану у основания большого пальца, исполнительно придерживая Сэма за запястье.       Раздражает.       Сэм послушно терпел экзекуцию спиртом, Ева же щедро поливала раствором все попадавшиеся ей на глаза ссадины, когда кухню пронзил звук уведомления. Ди-линь. Такой тихий и заурядный, что Вайцнер замерла, как если бы рядом щёлкнул предохранитель.       СМС. Вау.       Оказывается, так приятно быть кому-то нужной. Особенно в два часа ночи. И особенно если это не касается ни ангелов, ни демонов, ни Сатаны, будь он неладен.       А если родители? Чёрт.       Ева мигом достала телефон из заднего кармана и прочла сообщение. Для любого постороннего её непроницаемая мимика не сказала бы ничего. Но охотники всё лучше учились считывать её микрореакции. Как стекленеет взгляд, как подпрыгивает кончик носа. Оторопь, может, даже шок.       Сэм склонился, силясь через стол разобрать причину её ступора.       — Что там?       Девушка вперилась в экран так, будто сообщение могло ни с того ни с сего начать кровоточить.       — Что стряслось? — буркнул Бобби поверх кружки с кофе.       — Дай угадаю, — нахохлился Дин. — Бывший? — И почти сразу под сердцем гадко кольнула тяга самому себе отвесить пендель за дурацкий защитный рефлекс на резко возросшее напряжение.       Девушка выглядела неподдельно ошарашенной.       — Это Лея.       Дин молниеносно остепенился.       — Что пишет?       Ева развернула трубку дисплеем к ним.       Сообщение состояло из одного-единственного слова: «Мармелад».       Глупое, абсолютно дурацкое. Из тех, что две девчонки могли придумать лет в четырнадцать на ночёвке, хихикая под одеялом и клятвенно обещая друг другу использовать его лишь в случае катастрофы. Это не «SOS» или «спасите». Это «мармелад». Это крик о помощи.