Глава 19. Волк с ключом

Они остановились у двери камеры. Двое охранников держали её на весу. Их пальцы, привыкшие к грубой силе, впивались в мышцы плеч, продавливая ткань платья и кожу до боли. Такая боль была частью ландшафта этого места — тупая и предсказуемая.    Эти двое не были безликими вежливыми проводниками, как офицеры Контрразведки. Это была особая порода — тюремная. Надзиратели допросного блока. Близость ко дворцу не делала их утонченнее — она лишь оттачивала их жестокость, придавая ей оттенок служебного рвения.   — На ноги, — бросил тот, что был слева. Голос хриплый, ровный.    И её рывком подняли, поставив на бетонный пол.    Она чувствовала себя чуть лучше, чем показывала им. Поэтому позволила ногам слегка подогнуться — намеренно, но не театрально. Нельзя злить. Такие и ударить могут.    Она подняла взгляд, краем глаза, избегая резких движений. Тот, что слева, майор, судя по погонам, уже лез в карман за ключами. Лет сорок пять, не меньше. Лицо, высеченное из того же камня, что и стены: тяжелый подбородок, скулы, глаза цвета мокрого бетона. Давно служит. Видел все. На контакт не пойдет. Или потребует за контакт такую цену, что лучше ей вообще не начинать.   — Не ворочайся, — рыкнул второй, тот, что стоял справа. Виола не успела рассмотреть его звание. Он резко, без предупреждения, вдавил её грудью к холодной стене, навалившись всем весом. Она почувствовала грубое сукно его мундира, тепло тела и запах его обеда изо рта. Пряжка его ремня врезалась ей в спину.   — Смотрите-ка, наша шпионка изнежилась в лазарете, — его молодой высокий голос был липким, слишком близким к ее уху. — Беленькую попку не отлежала?    — Прекращай трепаться, — отрубил майор, вгоняя ключ в замок. Металл скрежетал, будто протестуя. — Держи и всё.   Но младшему было мало просто держать. Его рука скользнула с её плеча вниз, к талии.    Виола замерла. По её спине, под его ладонью, пробежала противная неконтролируемая волна мурашек — не от страха, а от омерзения и беспомощности. Еще ниже опустит руку, и я не выдержу. Я не сдержусь. Глаза её, широко открытые, впились прямо перед собой в шершавую поверхность стены. Виола старалась почти не дышать. Она всегда хорошо чувствовала, когда человек балансировал на грани. И этот балансировал. Важно было не дать лёгкого толчка.   — Из-за таких сук, как она, у меня брат под Мостичем остался, — голос сержанта сорвался на противную, истеричную нотку. Он сплюнул на пол у её ног. — Брат на куски. Весь взвод — в мясо. Не похоронить даже.— Он вдавил сильнее. — Это ваши лесные упыри постарались.    Шершавый, холодный камень впивался в щеку девушки.   Для него она была олицетворением той мины, того снайпера, той радиограммы, что забрали его брата. Его глаза не видели человека. Только её страну.    Его ненависть была не служебной. Она была братской. Тут каждый второй такой. Брат, друг, сослуживец. И личной ненавистью они готовы были оправдать всё. Любое насилие. Любое превышение.   Майор тяжело повернул ключ. Замок отозвался низким, утробным лязгом, который, казалось, навсегда впечатался в стены этого места. Он потянул дверь на себя.    — Сержант. — безразлично сказал майор. — Дверь открыта. Затолкай её и закрой. Действуем по протоколу.   Сержант наконец убрал руку с талии, и она выдохнула. Не дожидаясь, он резко рванул девушку от стены и пихнул в спину ладонью. Намеренно опустив руку ниже лопаток. Она влетела в камеру, едва успев сделать несколько шагов, чтобы не рухнуть.    Стоя в проёме, он окинул камеру быстрым взглядом — унитаз, койка, голые стены. И она. Взгляд молодого охранника, полный немой, кипящей ярости, уставился на девушку.    Тюремная порода, они ничем не лучше волков. Хоть животное в погонах опаснее дикого, но правила были те же. В глаза лучше не смотреть. И ни в коем случае не провоцировать.    — Уютненько, — процедил он. Голос был полон грязной, липкой ненависти. — Для берийской мрази даже слишком.   Майор, не глядя, взял его за плечо, отстранил. Массивная железная дверь захлопнулась, отсекая свет коридора. Последовал поворот ключа. Ещё один.  Потом засов.   И она осталась одна.    Виола наконец позволила себе содрогнуться — один-единственный, глубокий озноб прошёл от копчика до затылка. Ладони, которые она так старалась держать неподвижными перед охраной, теперь дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в влажную кожу.   Внутри камеры, вокруг неё, была тьма, готовая породить отчаяние. Так они хотели. Чтобы сломать. Но девушка видела тусклый свет лампы в решетке на потолке, слышала звуки удаляющихся шагов охраны и чувствовала своё тело. Живое. Она была жива. Виола провела пальцами по внутренней стороне локтя, рядом с миниатюрной дырочкой от катетера.    Меня вытянули с того света и вылечили. Но этот визит… Он сидел в палате, пока меня насильно будили от лекарственного забытья. Пробуждали специально к его приходу.   Её собственное дыхание эхом отдавалось от голых стен, выдавая учащенный, неровный ритм. Слабость накатила с новой силой, грозя смыть последние островки ясности. И мозг, её главное оружие, отказывался фокусироваться.    Она чувствовала, как мысли расплывались, словно быстрые, скользкие рыбки, которых она пыталась поймать голыми руками в мутной воде.   Она резко тряхнула головой, как бы отгоняя муть.   Нет. Так нельзя. Соберись.   Ей нужен был её ум. Не ярость, не страх, не омерзение. Они приведут её лишь в тупик. А холодный отточенный ум.   Чтобы защититься от грубой силы, от этой животной злобы, от которой её отделял лишь кусок железа с замком. А у них был ключ.   Чтобы подготовится к допросам. К первому… Ко второму уровню… Ей не сбежать. Зато можно увиливать.    Она почувствовала, как ноги окончательно подкашиваются, угрожая предательски опустить её на пол. Виола отшатнулась назад и тяжело села на койку. Пружины под тонким матрасом жалобно скрипнули под ней.    Сон. Мне очень нужен сон.     Закрывать глаза было страшно — сразу накатывали образы тюремных волков, заходящих в камеру пока она спит. Но она заставила себя. Глубоко вдохнула, как учили, чтобы сделать дыхание ровным.    Сначала — восстановить контроль над телом. Потом — над мыслями. А там, глядишь, и до плана дойдем.   И всё же глаза слипались сами собой — отсроченный эффект снотворного, которым её глушили в лазарете и чье действие прервали ради аудиенции.    Она уснула так быстро, что голова даже не успела коснуться жёсткого валика-подушки. Абсолютная тьма, без снов, без образов. Просто черный, бездонный колодец, в который она провалилась.   Девушка проснулась через несколько часов от собственного вздрагивания. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и часто. И она будто заново осознала. Она в камере, заперта.    Вдох. Выдох. Она встала и сделала круг по камере, чувствуя, что в теле есть силы.    Но сколько у меня времени?   Голод… Без еды — можно жить до сорока дней. Жажда… Без воды — от силы пять. Значит, не позднее чем через пять дней они придут.   Дознаватели придут. Или Яков? Боже, лучше дознаватели. Его я не понимаю.   Но это была ложная надежда, и она отбросила её тут же.    Тем более у неё не было пяти дней. И не было трех. Она отсчитывала время не до смерти. А до упадка сил. До помутнения сознания. До того момента, когда голодная дрожь в руках и густой туман в голове сделают её невнимательной, медлительной и глупой. Когда она не сможет анализировать, улавливать полутона, видеть ловушку в простом вопросе. Когда не разгадает Его.   Значит время ограничено. Виола дала себе не больше двух дней, чтобы, в одиночной камере сквозь нарастающие голод и жажду разгадать единственную загадку, от которой зависело всё. Она должна понять его мотивы.