Глава 20. Мясорубка

Она сидела на жестком матрасе, облокотившись спиной на прохладную стену камеры, и сознательно замедляла дыхание. Внешний мир сузился до четырех серо-зеленых стен и давящей тишины.   У неё есть не больше двух дней пока голова работает в полную силу невзирая на приказ Якова лишить её еды и воды, чтобы сбить «героическую браваду» девушки.    Виола закрыла глаза и сделала шаг внутрь себя. Темнота за веками сменилась ровным, прохладным светом.    Лабиринт памяти.    Бесконечный коридор уходил вдаль, теряясь в легком тумане.     По обе стороны ввысь, до самого незримого потолка, уходили стеллажи — темное дерево, бесчисленные полки с книгами, папками, коробками. Всё с метками. Всё на своих местах.   Она пошла по коридору. Её шаги были беззвучны в этом пространстве.    Справа мелькнул знакомый поворот, там детство и юность в Берии.    Сначала запечатанные коридоры — те, куда она не заходила никогда. Детство до Центра подготовки. Боль, которая была не инструментом, а просто болью. Запах сирени смешивался с вонью водки, и звучал хриплый смех, от которого щемило под рёбрами. Эти коридоры были наглухо замурованы.   Их сменяли коридоры с залами, наполненными строгостью. Там стояли ряды коек, звучали команды, доносился запах пота и железа, боль от ударов тренера и ледяной восторг от первой удачно выполненной слежки.    Она прошла мимо, не заходя.    Дальше — место откуда слишком громко звучало эхо патриотических речей, что заставило девушку замереть. Оттуда доносился запах ладана, воска и холодного, неприступного величия старой власти. Это был Зал Клятвы во дворце Короля в Берии. Место, где дети добровольно отдавали свои тела и сердца во служение Родине. Она приоткрыла тяжелую дверь на щелочку, роскошный зал слепил призрачным, нездоровым золотом. На полу паркет, выложенный гербом Берии – на красном щите золотой лис, стоящий на задних лапах и держащий в передних кинжал острием вниз. Длинный алый ковёр вел в конец зала, где на возвышении стоял золотой трон с далёкой, почти неразличимой фигурой. Икона, а не комната.   Однако дверь резко захлопнулась сама собой перед её лицом.    Было больно признавать. Заслужено. Я провалилась.    Затем — Галерея Заданий. Бесконечные анфилады дверей. Десять лет работы в разных ведомствах, странах, под разными личностями.    Были и другие повороты — к запутанным галереям её навыков, к залам языков, психологии, шифров. Всё блёклое, выцветшее от времени и частого использования. Она прошла мимо, не задерживаясь. Эта часть её была инструментом. Надёжным, отточенным, и сейчас, перед ним, совершенно бесполезным.   Ноги девушки уверено вели её в одну-единственную точку в этом пространстве. Ей предстояло пройти через зал нынешнего задания. Глубокое внедрение во дворец Правителя Веласки должно было стать заданием на будущие годы. Но было провалено вдребезги спустя семь месяцев.    Она подошла к этому залу, похожему на класс в Центре подготовки, и почувствовала невероятную горечь и вину. Она была в чем-то виновата, она где-то ошиблась.    Всё здесь было блёклым, цвета выцветшей фотографии. Документы лежали теперь не в активных папках, а в опечатанных коробках.    Она прошла через этот зал, не останавливаясь.   Её ждала другая дверь. Тяжёлая из эбенового черного дуба. Она толкнула её. Зал, где она должна была разгадать мотивы этого мужчины. Но для этого нужно было понять «как» он это сделал. Стоит признать, она многое узнала с момента ареста, но времени всё осознать раньше не было.    Виола сделала шаг в огромный зал, напоминающий часть Его дворца. Потолки взмывали в невидимую высь, тонули в облаках из сизого дыма и холодного пара. Воздух был прохладным, пахнущим озоном после грозы и дорогим табаком.   Раньше здесь, на мраморной стене, была лишь одна маленькая прозрачная витрина, где лежало и пульсировало воспоминание о его взгляде — тяжёлом, сканирующем, вскрывающем. Подойдя к витрине, Виолу пронзила ужасная мысль.   Я понимаю зачем я думаю о нём сейчас. Ведь в том, что я жива виноват он. Теперь я вновь опасна, ведь меня могут расколоть. Это реальная осязаемая проблема, я лишь ищу как мне защитить всё, что я знаю.    Но я совершенно не понимаю почему перед смертью, когда яд Слезы выжигал мою жизнь, я думала о нём? Не о верности, не о Родине, не о Короле Берии была моя последняя мысль. А об этом взгляде и моих вопросах.    Это был важнейший, последний акт верности солдата… А получилось осквернение. Была бы верующей — назвала бы это богохульством.     Она отвернулась от этой самой первой витрины.    И Виола увидела, как теперь развернулось пространство вокруг…   Теперь зал ожил, подпитываясь каждым новым фактом, каждым новым мучительным вопросом.   В центр, на каменный пьедестал, опустилась толстая папка — его досье, собранное её кураторами в Берии. С самого начала её миссия не включала контакт с Правителем. Однако теперь она штудировала эту папку до изнеможения.   На противоположной стене проявилась карта: два государства. Веласка и Берия. Два пятна-близнеца, вцепившихся друг другу в глотку, с одинаковыми цепями гор на севере и изрезанными побережьями на юге. Их разделял лишь тонкий, кроваво-красный шов — линия фронта.   Стены остального зала покрылись витринами, как в музее. В каждой — осколок воспоминания, выхваченный и законсервированный:
   Холод лезвия бритвы на его шее. Запах мыла и табака. Её собственный пульс, дико стучащий в запястье под его пальцами.   Дым сигареты, щиплющий глаза. Фразы низким, властным голосом направленные на её унижение, острое и намеренное.   Кошмар стенограммы. Листы, исписанные её нервным почерком. Его пальцы, медленно листающие блокнот.    Папка, ударившаяся о ковёр в его кабинете при аресте. Фотография и внутреннее досье из Берии перед её коленями.    В руках Виолы оказалась та самая черно-белая зернистая фотография. Церковь Святой Анны. Она в шляпке и пальто сидит на скамье, дипломат пододвигает ей папку. Но что важнее – угол съемки. Он был сбоку и чуть сверху. С хоров. Того самого узкого балкона в глубине нефа, куда вела винтовая лестница, обычно закрытая для прихожан. Туда не зайдешь вслед за ней. Туда нужно было прийти заранее. И знать, на какое именно место в церкви должны сесть.    Кто мог сообщить? Дипломат? Нет. Он знал от связного лишь название церкви, время и сигнал — девушка в коричневой шляпке. Он не выбирал место внутри.   Может наш связной? Именно он, получив информацию из Центра, передал ей то же самое, но уже с точным местом в церкви. Это была стандартная процедура.    Связной действительно знал многое. Теперь версия того, что его ранее завербовала Контрразведка Веласки была возможна, даже вероятна.    Но в памяти всплыл уголок внутреннего досье, мелькнувший среди фотографий на полу его кабинета. Её внутреннее личное дело из Центра подготовки. Оно хранилось под грифом «Совершенно секретно» в архивах самой Берии.   Связной не мог этого дать. Этот документ мог извлечь только кто-то с доступом к святая святых Берийской разведки.   Оставался единственный вариант, от которого в лабиринте памяти становилось холодно, а в реальной камере свело желудок спазмом тошноты.   Могла ли её служба сдать её тирану? Но зачем?   Зачем тогда давать новое задание, «багровое», жизненно важное? Бросить в огонь агента, в котором уже не уверены? Это было безумием. Так не ведут себя с тем, кого списали или знают, что скомпрометировали.   Ответа не было, только черная дыра в логике. И ей чего-то не хватало, чтобы понять. И эта неизвестная деталь была вероятна очень важна, раз пазл без неё не складывался.    У Виолы резко закружилась голова и всё пространство зазвенело. Она схватилась за голову. Быстро начавшись, боль также быстро прекратилась. Это была жажда. Отведенное ею в камере время бежало и не щадило её.    Факты в зале сдвигались, заполняя стены полками и музейными витринами.    Она понимала предельно четко совершенно странную истину. Яков знал о ней уже как месяц, если считать от фотографии в Церкви. О шпионе в его дворце… но не арестовал. Даже позволил завершить ту миссию и передать данные. Она была теперь полностью уверена, что её курьера с документами после перехватили и в Берию ушел красивый, убедительный пакет дезинформации.    А потом… Он приказал незнакомой ему, как он делал вид, ассистентке секретаря себя брить. Странно и опасно. Но если у него было её досье… он знал: её рука не дрогнет. Ни случайно, ни намеренно.   В тот же день стенограмма. Её, «неопытную», бросают в центр стратегических дебатов. И вручают проклятый блокнот.    Это может быть паранойей. Но я уверена. Не знаю как, но уверена, что именно Яков Игоревич Бролдов скормил Берии через какие-то каналы информацию, что я дважды была в его кабинете и вышла оттуда с документами, которыми не поделилась.   Он подставил меня перед своими, создав видимость моей работы на него.   Обыски, поиски блокнота — это была реакция её же людей на его тонкую, ядовитую провокацию. Он посеял недоверие, и они, её родная служба, клюнули.   И это было глубокое, изощрённое, почти художественное издевательство над всей машиной берийского шпионажа.   Он не просто поймал шпионку. Он разделил её с Родиной раньше, чем она сама это поняла. Изолировал её от её же хозяев, отрезав все пути назад.   Кажется, Яков играл не только со мной, но и с моей службой.   Виола в миг испытала темное, извращенное чувство… восхищение ко врагу. Ужасно неприемлемо. Это чувство на миг перекрыло даже голод.    Его же чувство, которое он назвал «интересом», в этих условиях было ей совершенно не понятно. И она не хотела об этом сейчас думать.     Силы заканчивались и нужно было признать, что она никогда не встречала такого игрока. И это была её главная ошибка с самого начала — она его недооценивала.    Её физическое тело в камере содрогнулось от спазма в пустом желудке. Сознание дрогнуло, образы в зале поплыли.    Она открыла глаза. Лабиринт растворился. Девушку, сидящую на кушетке, снова обступили голые прохладные стены камеры. Прошло два дня.   Виола понимала худшее, что враг сидел не только в кабинете наверху. Враг также мог сидеть в кабинете её кураторов в Берии. Теперь было очевидно, что утечка о ней была со стороны её же службы. И она не понимала «за что?».    Ошиблась ли я где-то сама? Возможно. Иначе как объяснить всё. И это щемило сердце девушки. Принять предательство она не могла, пока не хватало деталей, пока не доказано. Поэтому ошибку она искала в себе.    Время в камере теряло форму, превращаясь в чередование спазмов голода, жажды и нескончаемого внутреннего диалога в лабиринте памяти. Сейчас сил туда возвращаться не было, как и смысла. Однако, Виола понимала: шпион — это кладезь информации и умереть от обезвоживания, ведь именно это грозило в первую очередь, ей не дадут.    В тишине камеры, если задержать дыхание и прислушаться, она ловила шаги надзирателей. Два обхода — предположительно утренний и вечерний. Девушка определяла время, ориентировалась только на собственное желание спать, но организм, сбитый голодом, лекарствами и стрессом, мог врать.   И после предположительно вечернего патруля, через несколько часов, она услышала одинокий, тяжелый стук сапог.    Шаги подошли к двери. И остановились.   Все сценарии промелькнули в голове за долю секунды: дознаватель, Яков, пытка, казнь. Она медленно, преодолевая слабость, села на койке, спиной к стене.   Её глаза, привыкшие к полумраку, были широко открыты, прикованы к прямоугольнику двери.    Скрежет. Задвижка с внешней стороны глазка двери была отодвинута. В крошечную дырочку хлынул луч света из коридора, затем его перекрыла тень. Кто-то смотрел на нее. Молча, долго.     Ключ вставили в замок. Поворот. Скрип петель. Дверь приоткрылась, и в щель хлынула полоса желтоватого, уродливого света, разрезая полумрак камеры. На пороге стояла фигура в серо-синем мундире. Он не вошёл, но заполнил собой дверной проем, упершись плечом в косяк. В руке у него болталась тяжелая резиновая дубинка. Он медленно постукивал ею по голенищу сапога. Тук. Тук. Тук. Ритмично, как отсчет.    Свет выхватил его ухмылку. Она узнала сразу. Глаза мужчины блестели мокрыми, хищными точками. Это был тюремный волк.    От него несло потом и чем-то звериным. Злым. Возбужденным.   — Ну что, шпионка, — его молодой высокий голос был нарочито спокойным, но в этой спокойности клокотала ярость, готовая вот-вот сорваться. — Скучала?    Животный страх, холодный и тошнотворный, поднялся у неё из живота к горлу. Она заставила его не подниматься выше.    Перед ней был голодный, злой волк. Сейчас любое её резкое движение, крик, дрожь — окажется признаком лёгкой добычи. И тогда сержант атакует. Это было видно по его позе, по его глазам. Он животное. И вести себя надо с ним соответствующе… Это страшно, опасно, но иначе… Иначе он её разорвет.    Виола медленно, будто сквозь воду, вдохнула. Она обязана его убедить отступить. Её отчаянный разум кричал ей, пробиваясь сквозь слабость голода и жажды.    Не реагируй резко! Она медленно незаметно вдохнула воздух стараясь успокоить себя. Если ее взгляд, голос, поза сейчас дрогнут… Ей конец.    — Я тут подумал, — продолжил он, стоя на пороге, и в его голосе появились похабные, маслянистые нотки. — Из-за шлюхи наши пацаны гибнут. Не по-людски это.   Не смотри в глаза волку! Она посмотрела в сторону его лица, на темные короткие волосы, на шею. Для волка прямой взгляд это вызов. А не смотреть — значит признать себя его добычей. Но я не добыча!   — Видишь ли, у меня личный счет к тебе. К вам всем, берийским крысам. Ты знаешь, в каком состоянии моего брата привезли из-под Мостича? — он говорил громко, грубо, не боясь. Дубинка замерла в его руке. — Знаешь, как взрывная волна сдирает кожу с костей?   Поменяй позу, ты не добыча! Она, сидя на койке, медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, перевела ноги с матраса на бетонный пол.    — И вот ты сидишь тут, — его голос снова стал скользким, мерзким — Тепленькая. Дышишь. А он — гниёт в земле. Несправедливо, а? Надо бы… уровнять.   Последнее гадкое слово он произнес с особой, отвратительной растяжкой.   — Заодно развлечешь меня. По-любому же раздвигала ноги ради информации. Слышал я, шпионок специально тренируют… как угодить мужику. — его взгляд, наглый и липкий, прополз по её телу, задерживаясь на груди, на изгибах под тканью серого платья секретаря, на открытой шее, на губах, потрескавшихся от жажды. — Давай, покажи, что умеешь. Может, я потом в отчёте напишу, что ты сотрудничала.   Виолу затопила волна такого чистого отвращения, что оно на миг перебило страх. Её тело принадлежало берийской разведке, но она никогда не «раздвигала ноги». Всегда есть иной способ, если есть мозги.    Он говорит о сексе. Мне нужно перенаправить его внимание хоть на что-то, кроме этого. Да хоть на его службу!   Она постаралась сделать свой голос спокойнее и увереннее, пытаясь быть непохожей на обычную жертву. Виола не знала получится ли у неё его отогнать, но она вошла в этот образ отдавая ему все силы.    — Сержант, — сказала она, и ее хриплый голос из пересохшего горда прозвучал твердо. — Ты решил рискнуть службой и головой, чтобы «развлечься»? Из-за личной обиды?   Его глаза горели в тени лица. Он фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что-то кроме ярости — легкое замешательство. Добыча не должна так говорить.   — Заткнись, шлюха! — крикнул он. — Рот тебе здесь только чтобы болтать на допросе. Или чтобы сосать.   Он ожидал страха. Она позволила себе короткий, беззвучный выдох, почти похожий на хмыканье. Внутри всё кричало.    — И тогда тебя не просто вышвырнут из тюремной охраны при дворце. — продолжила она, намеренно расставляя акценты на его службе. — Тебя отправят туда, откуда твой брат не вернулся. На самый худший участок фронта. В штрафную роту. Потому что ты не должен был даже сюда приходить.   — Ты что, сука, несёшь? — прошипел он, дубинка дрогнула в его руке. — Я решаю, как с тобой обращаться. И знаешь что? Мне охота обращаться грубо. Чтобы скулила, когда трахали. У нас тут, в блоке, есть комната для… допросов поприватнее. Там крюк для наручников в потолке прикручен, удобно. Для твоих тонких ручек в самый раз. Узнаешь, как за веласских парней платят!   Он пришёл утверждать свою низменную власть. И продолжал смотреть на неё будто она мясо на блюде. Он не боялся нарушения, быть может, был уверен, что его прикроют свои. Отчаянно нужна была другая угроза.    — И думаешь, если ты что-то сделаешь со мной, — её голос стал ледяным. — Это останется между нами? Рискни, сержант. И придется мне на допросе рассказать, что шпион был не только во дворце, но и под ним, в мундире младшего надзирателя допросного блока. Расскажу, что ты общался со мной наедине, выпытывал информацию, уговаривал, чтобы я не сдала наших. Они зададутся вопросами. К тебе сержант будут вопросы! Что ты хотел выведать? Может, обещал даже что-то передать?    — Ты… выдумываешь, — выдавил он, но уверенность ушла из его голоса. — Никто не поверит шпионке, так что не пизди.   Этого было недостаточно, чтобы его действительно испугать.    — Ты хочешь проверить? — она блефовала не имея на руках карт.    Её отчаянный разум кричал ей ужасное. Унизительное. Единственное. Покажи, что волк слишком мал… ведь на тебя нацелился зверь значительно крупнее! И она, всем сердцем не желая этого, вытащила из рукава этот козырь. Козырь был из другой игры. И рукав чужой.    — Ты не думал почему Его Превосходительство лично занимается моим делом? Почему лично навестил меня в медблоке? — она медленно наклонила голову. — Так вот подумай. — Виола постучала пальцем себе по виску.    Думай идиот!   Она произнесла эти слова двусмысленно, на грани, не называя ничего прямо. Пусть его примитивная, озлобленная фантазия дорисует остальное.    Изнасилуют ли меня — Якову точно плевать. Но сержант же не знает.    Сержант замер. Он видел Правителя в медблоке. Видел, как с ней говорят. Его ухмылка сползла с лица, сменившись растерянной, а затем трусливой злостью.   — Ты… ты всего лишь шпионка, — попытался он парировать, но в голосе уже была трещина. — Да он забыл про тебя, пока ты тут сидишь у нас.     — Тогда сделай шаг вперед. — бросила она вызов, вкладывая в голос всю остаточную силу. — И когда Он наконец придет, я первым делом расскажу ему не о своих преступлениях. А о том, как один тюремщик ворвался ко мне в камеру, нарушив режим содержания из-за своей детской обиды. Удачи, сержант. Твое рвение оценят. Наградят. Посмертно.    Он стоял, борясь с собой. Ярость боролась с инстинктом самосохранения, с внезапно осознанным страхом перед Яковом, который крутил эту систему. А он, сержант, младший надзиратель, был лишь мелкой шестерёнкой.   — Уйди сейчас, — сказала она тихо, поднимая взгляд в его блестящие злые испепеляющие её глаза. — И больше никогда не открывай эту дверь без приказа. Тогда я забуду твое лицо. До поры. Потому что, если ты сделаешь ещё один шаг, сержант, или вернешься просто поглядеть в глазок, клянусь тем, что расскажу Ему всё о тебе в красках.    Силуэт на пороге камеры казалось вот-вот отступит. Он стоял, сжимая дубинку так, что костяшки побелели. Его плечи ссутулились. И он, наконец, сделал шаг назад.    — Ты конченная! — бросил он в последний момент. Но это уже была не угроза, а попытка сохранить лицо. — Когда он о тебе забудет, я приду. Ты ещё взвоешь!   Дверь захлопнулась с такой силой, что стены камеры дрогнули. Ключ повернулся дважды, с резкими, яростными щелчками.   Виола сидела, не двигаясь.    Казалось, сердце вот-вот разорвет грудную клетку, его стук оглушал. Она забыла, как дышать.    И только когда шаги за дверью, спотыкаясь, затихли вдалеке, она сделала глубокий вдох. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, вырвалась наружу — мелкая, неконтролируемая, пробирающая до самых костей. Она согнулась сидя на матрасе, обхватив себя руками, и уперлась лбом в колени.   Она отогнала волка.    Теперь сержант знал не только то, что она враг. Он знал, что она умна, опасна словами и, возможно, действительно как-то важна для Правителя. Если он проверит, если поймет, что это был обман…   Тогда он вернется. Со стаей. И их намерения будут ужасающе ясны.    Это была грубая, примитивная мясорубка, и она вращала лезвия в лице людей, жаждущих простой мести. А Виола была заперта внутри.   Но противней девушке было от того, что, не отпугнув сержанта самой, ей пришлось использовать имя Якова как щит. Это было унизительно. А этот блеф невероятно опасен. Ей совершенно неизвестно какой будет Его реакция, если Он об этом узнает.