Часть 3

Стоит переступить порог чужой квартиры, мои губы больше не одиноки, чувствуя прикосновения мягких как облако уст, что целуют совсем не нежно. Стоит моим приоткрыться, в рот тут же проникает чужой язык и щекочет слизистую, от приятных ощущений вынуждая хмуриться в поцелуй и выдыхать что-то неразборчивое. Дверь громко захлопывается где-то за нами, после темноту пустой квартиры наполняет звон электронного замка, свидетельствующий о том, что тот заблокирован, но самое интересное во всем, что происходит в темной прихожей, это то, с какой скоростью на пол летит мое дизайнерское пальто. Ему вовсе не одиноко на полу чужой прихожей, ведь к нему тут же спешит присоединиться еще одно, возможно даже дороже. Куда-то рядом падает дизайнерский мужской шарф и металлической ручкой по полу звенит уроненная еще до закрытия двери сумка. Кажется, я наступила на нее совершенно случайно… или под ноги мне попалось пальто? Я едва успевала отвечать на страстные поцелуи, обрушившиеся на мои губы слишком резко, спотыкалась, стараясь разуться, и цеплялась за Джина, как за спасательный круг, чтобы не потерять равновесие, но парень, кажется, совсем не был против. Глупые тяжелые ботинки на шнурках до середины голени, зачем было надевать их сегодня?! Ужасно неудобной и совершенно не живописной получается поза, в которой я старательно держу равновесие, не желая прощаться с поцелуями, уже давно утратившими вкус вишни, и пытаясь развязать чертов шнурок, что, конечно же, тщетно. Абы как разувшись и отпихнув пару своих ботинок в сторону, чтобы хотя бы немного расчистить путь, Ким подхватил меня на руки, отрывая от пола, и усадил на самый край какой-то тумбы, вынуждая практически висеть на нем. Тумба была нужна лишь для того, чтобы зафиксировать высоту моего положения, иначе не объяснить, почему парень не позволил мне сдвинуться назад, садясь удобнее, но, не разрывая поцелуй, потянулся пальцами к лодыжкам, чтобы помочь расшнуровать черные ботинки, снять которые, просто наступив на пятку, как это сделал он, не получится ни при каких условиях. — Ты всегда такой внимательный? — ухмыляясь в чужие губы, поинтересовалась я, уже будучи вновь подхваченной в воздух, когда моя обувь скрылась в темноте прихожей, возможно даже смешанная с нашими пальто и дорогущим шарфом. К черту. — Только к тем, кто кружит мою голову. Это так приятно звучит для моего пьяного разума… это его еще больше теряет в тумане. Поцелуи не прекращаются, даже когда мы пересекаем гостиную и оказываемся в спальне, дверь в которую открывается по первому же требованию ноги хозяина. Джин спешно щелкает выключателями у самой двери, вначале ослепляя нас обоих слишком ярким светом даже сквозь закрытые веки, затем вновь погружает во тьму, прежде чем позволить по спальне разлиться приятному тусклому теплому свету. Дверь за нами не закрывается, но в этом нет никакой нужды, ведь кроме нас здесь совсем никого нет. Ни других людей, ни камер… а сцена эта ведь так похожа на ту, что мы недавно снимали… — Держись крепче, — томным шепотом в губы, прежде чем вновь накрыть те поцелуем, вынуждающим меня в него простонать приглушенно. Черт, как же прекрасно Сокджин целуется… Мне приходится держаться за его тело, руками цепляться за плечи, оставив в спокойствии темные волосы, ногами сильнее обвить кимову талию, потому что руки брюнета покидают мои бедра, что все время поддерживали. Большие ладони мягко, но жарко оглаживают спину, прежде чем пальцы зацепят застежку платья между лопаток и потянут ее вниз, стремясь как можно скорее оголить мое тело. По обнаженным участкам кожи спины тут же пальцы, а после ладони — туда-сюда и снова, теперь проникая под ткань глубже, чтобы огладить там, где еще не касались, и заставить меня дрожать, теряя силы и самообладание. Пожар… участки кожи, ощутившие прикосновения парня, пылают, берутся мурашками, и те снова и снова вверх-вниз по позвоночнику, вынуждая меня льнуть ближе и целовать охотнее, блаженно хмурясь в чужие губы и что-то невнятно вздыхая. Все это так волнительно… а хочется затеряться между этими волнами, что гуляют по телу, а может и комнате, в разные стороны. Затеряться и утонуть, получив еще больше… Мягкие ладони брюнета прикасаются к моим обнаженным коленкам, ведут стремительно вверх, задирая просторную красную юбку все выше и выше, и мне приходится разорвать поцелуй, до непонятного страстный и жадный, и вытянуть вверх руки, чтобы дурацкое платье снять. Черт, знала бы, что этот вечер вот так прекрасно закончится, надела бы что-то, что снять было бы намного проще. Когда на мне остается лишь нижнее белье, руки Кима удобно устраиваются на моих ягодицах, вначале погладив их чуть ощутимо, а после немного смяв в длинных пальцах. Джин глубже толкается языком в мой рот и снова движется, направляясь к кровати, на которую меня совсем скоро опрокидывает, не давая разомкнуть кольца ног, образовавшегося вокруг тонкой талии умопомрачительного парня, что тут же нависает сверху, упираясь в кровать руками. Поцелуи, что дарят моим губам, слишком жаркие, жадные, каждое движение губ наполняет меня еще большим желанием, поэтому пальцы быстро находят пуговицы чужой идеально белой рубашки, вынимая те из петель, чтобы как можно скорее освободить привлекательное тело Сокджина от лишней ткани. От всей ткани. Как можно скорее, желательно. Парень не сопротивляется, не пытается мне мешать, лишь срывает новые вздохи нетерпения с распухших губ и несильно те прикусывает, еще больше ускоряя бег моего сердца и вынуждая температуру тела подскочить. Да я же сейчас просто сгорю… Когда рубашка Кима распахнута, пальцам, наконец, удается прикоснуться к медовой коже не так, как прописано в скучном сценарии: огладить надплечье и спуститься плавным движением на плечо, вонзить пальцы в двухглавую мышцу, от напряжения проступившую под кожей слишком явно и привлекательно, и ничего себе не позволить больше. Нет. Сейчас можно себе разрешить столько вольностей, сколько угодно… Поэтому кончики пальцев рисуют тонкие, щекочущие линии вниз по массивной груди к животу, награжденному рельефом за долгие упорные тренировки в тренажерном зале. Они играют с рельефом чужого тела, тела, которое я имела счастье несколько раз лицезреть без рубашки, и которое мне ночами снилось долгими-долгими… одинокими. Жаркими… Только от того, что я могу коснуться Джина совсем беззастенчиво, хочется простонать удовлетворенно и позволить губам растянуться в улыбке довольной. А рукам этого мало, так мало… ладони спешат огладить чужие ребра и талию и, ее обогнув, перейти прикосновениями на спину, широкую, твердую… боже… Чувствуя, как меня трясет только от исследования его тела под тканью рубашки, Сокджин ухмыляется в мои губы и отстраняется, выпрямляясь. И мне теперь приходится разомкнуть кольцо ног и полностью лечь на кровать, отпуская Кима, позволяя ему отдалиться… а этого так не хочется… Рвано облизывая влажные губы, я неотрывно смотрела в почерневшие глаза Джина, пока он резким движением сдергивает, по-другому не скажешь, с себя рубашку, тут же отшвыривая ту на пол. Затуманенный взгляд тут же цепляется за каждую деталь обнажившейся кожи, лихорадочными набросками в памяти рисует резкий узор ключиц, объем грудных мышц, рельеф живота и рук… рот наполняется вязкой слюной, которую приходится сглотнуть, лишь приложив неимоверные усилия. Я почти что поперхнулась ею… — Тебе ведь нравится? Я не смущаюсь, согласно кивая, в этом нет ни смысла, ни потребности. Вряд ли Сокджин не знает, насколько он привлекателен… особенно для женского пола. — Мне тоже нравится смотреть на тебя, — парень улыбается ассиметрично, совсем немного приподняв уголок губ и демонстративно осмотрев мое тело, облаченное лишь в нижнее белье. — Ты хоть знаешь, какая красивая? Очень жаль, что тебе приходилось раздеваться на съемках намного меньше, чем мне… — вздыхает Ким с досадой, а взгляд его по моей коже блуждает, блуждает… не замирает ни на секунду, словно мечтает захватить своим вниманием каждый миллиметр — все, что мог пропустить. — Парням проще раздеться, разве нет? За это никто не осудит. Хотя, я не думаю, что согласилась бы на съемки, будь в них больше сцен для обнажения. — Тогда я рад, что их было немного. Иначе мы бы не встретились… — тянет задумчиво и совсем скоро заключает: — это грустно. — У тебя не было бы повода грустить, я тебя уверяю, — со знанием дела улыбнулась я. — Прямо сейчас ты был бы здесь же, просто с кем-то другим. А теперь вот очень грустно мне… даже если, не согласись я на съемки, не повстречала бы его и не положила бы глаз, не спутала бы чувства своей героини со своими собственными и не оказалась бы здесь, в месяцами желанных объятиях. — Нет, не был бы, — со всей серьезностью заявляет брюнет и ухмыляется шире, пусть даже все так же ассиметрично. — Я согласился на эту роль только из-за тебя, хотя ты, видимо, не знала. — Не знала… Сердце гулко стучит в висках сильными волнами сбитого пульса, вынуждая теряться в удивлении и приятной неге, нахлынувшей от услышанного. Как бы глупо это ни звучало, даже если эти слова — самая настоящая ложь, эта ложь меня заставляет чувствовать себя окрылено, считать, словно я чем-то от других отличаюсь настолько, чтобы сейчас быть здесь, рядом с ним… и не важно даже, скольким девушкам до меня он говорил нечто похожее и нечто похожее скольких он заставлял на себе испытывать. — Думаешь, это ванильно и по-детски да? Слишком сопливо для известной актрисы вроде тебя? — Нет… я удивлена, но… это совсем не приторно ванильно, если ты об этом. Вырвать мне не хочется, — идиотская улыбка как раз для идиотской шутки. Самое то, хотя совершенно не вписывается в этот волнительный момент. Джин смеется над моим комментарием, взгляд его берется большим количеством блеска, когда парень снова смотрит на меня и, улыбаясь ленивым движением губ, интересуется: — Тогда чего хочется? Мне? Очень многого хочется… прямо сейчас и сразу. — Снова тебя поцеловать… — полушепотом в тепло-оранжевый воздух, который небольшая лампа окрасила прямо между мной и Сокджином. — Теперь хочется даже больше, чем раньше. Очень хочется. Джин не улыбается больше. И взгляд его, и выражение лица — все полно серьезности. Парень медленно наклоняется вперед, чтобы снова надо мной нависнуть, и, блуждая взглядом по моему лицу, вновь припадает губами своими к моим, с первой же секунды поцелуя вынудив простонать сладко и приглушенно, обвивая руки вокруг широкой его шеи, чтобы притянуть брюнета ближе. Этот поцелуй со вкусом услышанных нами обоими совсем недавно слов еще слаще, жарче намного. Мысли все крутятся вокруг сказанных Джином фраз и ускоряют сердцебиение, что и так по праву называется сумасшедшим. Ему нравится на меня смотреть… нравится… Словно того, что я здесь, что одарена его поцелуями и вниманием в целом — мало, чтобы понять, что Ким считает меня привлекательной. Нет, не мало, и это и так понятно, но эти мысли… мысли о том, что Джин так же, как и я, во время съемок боролся с собственными чувствами и желаниями, заставляют все во мне насыщаться каким-то странным коктейлем облегчения и удовлетворенности. Кончик чужого языка щекочет слизистую распахнутого ротика, из горла вытаскивает все больше звуков-свидетелей того, как мне в руках Сокджина хорошо, а мне ведь и правда очень… Ладонь его неустанно по телу… гладит и будоражит, вынуждая кожу пылать, пока что благоразумно обходит часто вздымающиеся груди, но гладит живот, талию, бедра… Возбуждение почти что через край переливается, я теряюсь, теряюсь, теряюсь… и не хочу находиться. Становится дурно, когда пухлые, влажные губы поцелуями переходят на шею и, оставляя на коже чувственные прикосновения, стремительно опускаются ниже и ниже… и правда дурно… слишком жарко и слишком томно, слишком приятно и слишком волнительно, но слишком мало… поэтому тело выгибается, открывая для поцелуев все больше пространства, а руки благодарно гладят спину и плечи, стараясь передать кончиками пальцев хотя бы сотую часть ощущений, что он мне дарит. Бретели бюстгальтера вначале просто спущены, чтобы не мешали целовать плечи, ключицы, а позже и кожу ниже, а потом быстрый взгляд летит наверх, лишь чудом цепляясь за мой, едва способный что-либо прочесть в нем. Он все же читает… отчетливо все понимает и дает разрешение, которое у него так отчаянно просили. И вот мы вместе приподнимаемся, чужие пальцы нежно оглаживают спину и легко справляются с незамысловатой застежкой между лопаток, а потом тесная вещь летит на пол, а я вновь опущена на теплые простыни и обезоружена чувственными поцелуями на только открытых участках кожи. — Ты такая красивая, Ёна… — шепчет Джин, каждый раз при этом кожу мою задевая губами даже между поцелуями, — такая… Он похож на умалишенного, что-то неразборчиво порой и без устали шепчет, целуя снова и снова, сотни раз, и каждый раз еще приятнее, чем в предыдущий. А я ни на кого, ни на что не похожа, с каждым его поцелуем в чувствительный участок кожи млея все больше и больше… Я отчаянно старалась впитать каждое слово, им сказанное, выдохнутое, но не каждое смогла разобрать и осмыслить. Что-то было сказано слишком тихо, что-то слишком скомкано, а что-то я не смогла уловить лишь по своей вине… ведь нескончаемо плавилась от удовольствия, расплываясь в стороны и позволяя сознанию рассыпаться на части такие мелкие, чтобы никогда больше их не получилось во что-то целое собрать. — Я так сильно желал тебя все это время… ты не представляешь, что творила со мной, Ёна… Господи, хватит… В горле пересыхает, моментально сохнут губы, распахнутые от удовольствия, подаренного тысячами поцелуев, невидимыми узорами, покрывшими почти все мое тело. Язык быстрым движением пытается их смочить, а затем исполнить другое свое предназначение. — А сейчас? — немного издевательски, с заинтересованной улыбкой на губах, но, конечно же, зная ответ. — Больше не желаешь? — На этот вопрос очень просто ответить без слов, — хмыкает парень, слегка отдаляясь, а мне не удается понять его сразу же, так что приходится уточнить. — Без слов? Это как? Оказывается — очень просто. Сокджин ухмыляется, выпрямляясь, отчего садится на кровати на колени, широко расставленные в стороны, и, подхватив меня под бедра, приподнимает, чтобы прижать к себе очень тесно. Слишком… тесно… В голове взрываются склады с запасами терпения и сдержанности, ничего не остается, и дыхание замирает, пока я ощущаю своей промежностью слишком отчетливо всю, далеко не маленькую силу его возбуждения. — Достаточно тебе такого ответа? — вскинув брови выше и улыбаясь крайне привлекательно, интересуется Ким, выдыхая слова мне прямо в губы, отчего новый разряд желания почти до боли вспыхивает внизу живота. Мне остается только сглотнуть и, зацепившись за плечи парня сильнее, поерзать бедрами, нас обоих вынуждая уронить с распахнутых губ тихие стоны. — Я тоже не могла из-за тебя спать по ночам. В этот раз я первой целую Джина, целую жадно, страстно, не прекращая тереться об его возбужденную плоть, стесненную тканью костюмных брюк, своим возбуждением. Алкоголь в крови моей все еще курсирует, заставляя забыть напрочь о скромности и чувстве стыда, поэтому губы не отпускают губ, зубы их слегка задевают, царапая, а тело ближе жмется к Джину, с ума сходя от ощущения его горячей, безумно мягкой кожи. Ладони парня, поднявшись по бедрам, за которые подняли с кровати, вынудив присесть на него, удобно устраиваются на моих ягодицах, кончиками пальцев проникая под ткань тонких трусиков, и с удовольствием сминают, пока я беззастенчиво трусь и ерзаю, мечтая сорвать с его губы больше хриплых вздохов. Перед глазами все плывет, Ким отвечает на мои поцелуи резче, а всему виной лишь мои укусы и то, что губы его слегка кровоточат… мне почти что жаль, но для этого нет сейчас в этой комнате места. Сокджин целует быстрее, грубее, мои собственные губы задевает зубами, прикусывает хозяйничающий в его ротовой полости язык и нахально тянет за его кончик, когда тот пытается выскользнуть. Я замерла, задержав дыхание, и слегка отстранилась, чтобы взглянуть на парня, а он в тот же момент раскрыл глаза, впиваясь взглядом в мои. Очень странно эта сцена смотрится со стороны, я уверена, но мы продолжаем сидеть вот так: Джин на кровати коленями, а я — фактически его оседлав, мои руки обвивают кольцом шею брюнета, его пальцы впиваются в мои ягодицы… Между нами лишь молчание, отсутствие пространства и мой язык, зажатый меж зубов Сокджина. Как бы странно ни выглядело все это со стороны, внутри с еще большим усердием пульсирует возбуждение. — Шалунишка, решила отстраниться? — Разве что для того, чтобы снять с тебя штаны. Ответ засчитан как правильный, губы парня расплываются в довольной улыбке, а руки перестают давить на мой таз, позволяя отстраниться достаточно, чтобы мои пальцы смогли добраться до края его брюк. — Однажды мне снился сон, — его голос звучит так низко и привлекательно, а у меня все тело берется от него пульсацией, пальцы дрожат и не справляются с первого раза с пуговицей. — В нем ты сказала точно эти же слова. Я очень хорошо их запомнил… да и весь сон в принципе. — И что же там было? Наконец, пуговица высунута из петли, а взгляд Джина все не отпускает мой, пока я справляюсь с молнией, и пока он продолжает. — Тебе в подробностях или вкратце? Что же, судя по улыбке и искрящемуся взгляду, сон этот был очень даже интересным. — С подробностями, пожалуйста. Блеснув игривым взглядом, я выжидающе прикусила нижнюю губу, дрогнувшую в улыбке, и вернула ладони на широкие, обнаженные плечи Сокджина, как бы невзначай их огладив. — Если с подробностями, тогда отложим это на потом, — пододвигая меня ближе к своему телу, прошептал брюнет, едва сдерживая улыбку и практически прикасаясь к моим губам своими. — Сейчас мне совершенно не до разговоров… Языки вновь путаются между собой, сплетаются в страстном танце, прикосновения будоражат кровь до той степени, когда все плывет перед глазами, а воздуха в легких не хватает катастрофически. Ладони Джина всюду: в моих волосах, гладят спину и мнут ягодицы, играют с грудью, ноющей от того, как приятно ощущаются ею объятия чужих ладоней, словно для нее созданных… он сводит меня с ума… А губы его вновь покрывают поцелуями шею мою, вынуждая назад откинуть блаженно голову и стонать от сочетания чувств, что дарят пальцы, впившиеся в бедро, другие, играющие с обнаженной грудью, и губы, на шее оставляющие невидимые бутоны страсти. — Джин… — блаженно, восторженно… в предвкушении. Сейчас кажется, будто ранее этим вечером я ни капли не была пьяна. Ни одна рюмка соджу не вставила меня так сильно, как то, что прямо сейчас творилось с моим телом и сердцем, что с моим разумом отключенным делалось. Никаких мыслей в голове, никаких опасений, пониманий, только животный инстинкт и жажда, всепоглощающее стремление из момента выжать больше, ощутить больше удовольствия, подаренного Сокджином — моим партнером по съемкам, парнем из моих неприличных фантазий и снов. — Ёна, если ты планируешь передумать, скажи мне сейчас, потому что через секунду будет уже поздно, — непонятный шепот возвращает в реальность на долю секунды, вынуждая фокусировать взгляд на глазах Джина, на меня глядящих с серьезностью и мольбой о чем-то, чего я понять не могу. Передумать? О чем я должна передумать? Об… этом? Как я могу…? Вместо ответа поцелуй, вновь зажмуренные глаза и круговорот вселенной, чтобы лопатки вновь коснулись мягких простыней чужой кровати. Секунду спустя, мне становится катастрофически одиноко. Джин отстраняется, покидает кровать, в пару шагов оказывается у прикроватной тумбы, из верхнего ящика которой извлекается серебряный пакетик с презервативом, уголок которого тут же закусан между его белоснежных зубов. Парень быстро избавляется от оставшейся на нем одежды, заставляя меня на каждое его движение беззастенчиво залипнуть, чувствуя, как внутренности скручивает от невыносимости прекрасного вида, что мне открывается, а рот наполняется слюной, сглотнуть которую чтобы, приходится приложить слишком много усилий. Снова. Все еще. За разглядыванием Джина я забыла напрочь, что на мне тоже осталась одежда. Впрочем, парню ничего не стоит стянуть с меня оставшуюся вещь, обнажая полностью. А после целые шестьдесят секунд мы просто смотрим друг на друга, нагих и взмыленных, возбужденных… пожираем друг друга взглядом, стараемся открывшимися видами вдоволь насытиться, каждую мелочь запомнить и внутри своей туманной памяти отпечатать надолго… слишком короткими вышли эти вечные шестьдесят секунд… от и до прекрасными, но не слишком… С завершением одной минуты, Джин вновь нависает надо мной и целует, коленом раздвигает ножки и устраивается между, а потом… потом тело мое выгибается, губы распахиваются в блаженном стоне, а пальцы вонзаются в широкие плечи. Движения мужских бедер вначале сдержанные, плавные, размеренные, сменяют темп на более быстрый со временем, становятся глубже и чуточку резче, ничуть не причиняя дискомфорта и тем более боли, но вынуждая наполняться восторгом и вскрикивать каждый чертов прекрасный раз, когда плоть Джина проникала в мое тело. Ким дышит тяжело, роняет с губ, распухших от наших долгих поцелуев еще больше, тяжелые вздохи с вкраплениями звуков голоса и движется неустанно, подталкивая нас обоих к возможности наполниться наслаждением. А я не дышу вообще, утопая в его ласках и томном шепоте. — Ёна, ты так прекрасна… Мне говорили подобные вещи раньше, но ни разу это не звучало так трепетно, ни разу не пробирало меня до основания, ни разу не ускоряло мой пульс… Ким Сокджин весь мой мир перевернул одним легким движением своих густых ресниц пару месяцев назад и, кажется, совершенно не планирует возвращать все на свои места. Я схожу с ума, мечусь по кровати под разгоряченным, великолепным теплом, взявшимся испариной, извиваюсь от удовольствия и стону, забывая себя контролировать, а взамен на чувствительность и беззастенчивость получаю десятки поцелуев и жаркие мазки ладонями по разгоряченному телу, теряясь в Джине все больше и больше. — Быстрее, быстрее… — словно в бреду чуть слышным шепотом, что тут же заглушается стоном протяжным и громким в ответ на резкий толчок красивых бедер. Ким ускоряется, а ноги мои обвивают его тело вновь, щиколотками скрещиваясь на пояснице, таз приподнимается, отчего меняется угол проникновений, и мы оба вынуждены простонать блаженно, а после вцепиться губами в чужие губы, поцелуями влажными, пошлыми заглушая собственные стоны. Этот поцелуй отличается от предыдущих не только развязностью и отсутствием каких-либо правил, он, кажется, самый честный из всех предыдущих, потому что ни я, ни Сокджин в этот самый момент себя не сдерживаем, совсем не пытаемся думать, держать себя в руках и кем-то другим казаться. Мы просто… два сумасшедших человека, погрязших в желаниях, в похоти, пытающихся насытиться моментом, которого долго ждали, но ждать не должны были. Губы мешаются невпопад, языки насилуют практически друг друга и чужую ротовую полость, зубы кусают и царапают, ладони мнут, цепляются, прижимают, бедра сталкиваются, а затем снова и снова… Шлепки, созданные нашими телами, такие пошлые, звонкие, чувства дарят умопомрачительные, зависимость вызывающие… так создается прекрасный момент, который заставляет нас обоих восхищаться друг другом больше прежнего и желать еще сильнее. Пальцы Джина с силой впиваются в мои бедра, когда он отстраняется, выпрямляясь, снова садится на колени и выгибает меня сильнее… он больше не целует меня, потому что не может, не позволяет ему такой вольности новая поза. Взамен парень пожирает меня взглядом пьяным черных от возбуждения глаз, толкаясь глубже и вместе с тем управляя моими движениями, чтобы мы встретиться могли на середине удовольствия — Господи, ах! Стоны становятся громче, из-за них, непрерывно рвущихся прочь из груди, щеки берутся стыдливым румянцем, который только распаляет огонь внутри Джина, глядящего а меня неотрывно и с ума сходящего не меньше моего… боже… Он… такой горячий. До безумия, до невозможности. Покрытая тонким слоем испарины кожа берется блеском из-за теплого света небольшой лампы, придавая еще больше привлекательности рельефному смуглому телу, темные волосы кончиками прядей липнут ко лбу, задевают густые ресницы… руки напрягаются время от времени с большей силой, прорисовывая очевиднее рельеф красивых вен на предплечьях, а губы… губы вечно распахнутые, временами обведены юрким кончиком языка, увлажняясь, желая блестеть и меня их желать коснуться вынуждая… Душно… жарко… тесно… до истомы дурно и умопомрачительно хорошо. Неизмеримо прекрасно, но это — еще далеко не предел. Прекрасная вечность поглощает нас, увлекает друг другом и не дает насытиться, но нам не жаль, мы упиваемся ею, в ней купаемся, плещемся и горим… с удовольствием в ней сгораем снова и снова, пока не рассыпаемся крошкой, песчинками, пока не разваливаемся на крошечные атомы, подверженные взрыву прекрасного удовольствия, восхитительного восторга… и с губ распухших, искусанных, а сейчас одиноких и высохших — сладкие стоны, что каждому бальзамом на измученную душу. И каждая мышца стонет вместе с нами, берется восторженной судорогой, наслаждаясь разливающейся по сосудам истоме приятной до изнеможения, до непередаваемого, до непонятного и слишком сложного… Хорошо… очень хорошо… И мы тонем в этом великолепии, поверхностно и очень часто дыша, глядя пьяными взглядами замыленных глаз друг на друга слишком интимно и так неприкрыто чувственно… наделяя момент смыслом, которого в нем быть не должно было… как и самого момента. А потом что-то внутри щелкает, и, не смотря на усталость и нашу потерянность, на невозможность спокойно дышать или пошевелиться, мы, против всего мира шагнув, льнем друг к другу навстречу, сливаясь с поцелуе двух сумасшедших, но очень счастливых людей. И дышать все еще нечем, но губы не теряют контакта, а руки тянут ближе, тела ближе жмутся друг к другу, даже если и так невыносимо жарко… в этом нет никакой логики. Ее в этом моменте искать незачем. Не найдете. А мы не ищем, мы тонем друг в друге добровольно, пропуская через себя все еще разряды небесного электричества и теряя вместе со способностью к ориентации в пространстве последние силы… — Ты великолепна, Ёна… Теперь я непременно в это поверю…

***

Девушка раскрывает глаза и недовольно жмурится, обжегшись сетчаткой о яркий солнечный свет, через огромные окна льющийся в комнату. У нее болит все на свете — голова и тело, каждая мышца ноет и высказывает брюнетке свое недовольство по поводу, который она уловить не может. Адаптировав зрение под освещение комнаты, Ёна приподнялась на кровати, быстрым взглядом осмотрелась вокруг, удивленно обнаружила совсем рядом спящего парня и затаила дыхание, часто проморгавшись в попытке прогнать настойчивую, но изумительно прекрасную иллюзию из поля своего зрения. Так все это не было сном…? Стараясь не издавать звуков, брюнетка аккуратно покинула кровать, лишь чудом сняв с себя чужую руку, и, прихватив с пола вещи, направилась к двери…

***

Когда Джин проснулся, был вынужден с разочарованием обнаружить, что постель рядом с ним не только пуста, но еще и остыла. — Черт, — измученно выругался парень, не обнаружив причину своего позднего пробуждения, вновь упал на подушки и спутал собственные волосы пальцами, с силой жмурясь, словно это способно помочь ему избавиться от головной боли или неприятного чувства в груди. Пару минут спустя, Ким все же покинул постель. Без особого энтузиазма продефилировал голым до шкафа, отыскал в его недрах какие-то штаны, натянул на себя и, чувствуя себя совершенно разочарованным, направился на кухню. Ему не помешало бы выпить таблетку от головной боли и что-нибудь от разбитого сердца. Или хотя бы воды. Покинув спальню, Джин, однако, замирает и недоверчиво пялится в сторону кухни, отделяемой от гостиной лишь барной стойкой. Целых десять секунд неотрывно смотрит на девушку с влажными волосами и огромной белой рубашкой, надетой на обнаженное тело. Она повернута к парню спиной, стоя у плиты. Ёна… не ушла. Губы дергаются в облегченной, счастливой улыбке, а быстрые шаги босых ног пересекают комнату почти беззвучно. Ёна их не слышит, слишком занятая приготовлением кофе, запах которого лишь сейчас доносится до Сокджина. — Доброе утро, — раздается у нее прямо над ухом, когда брюнет оказывается совсем близко, остановившись сзади, опирается руками о столешницу, окружившую плиту, и заключает тело девушки в ловушку. Ёна дергается от неожиданности, когда чувствует теплое дыхание совсем рядом с ухом. Девушка слишком глубоко задумалась, помешивая полуготовый утренний напиток в небольшой турке, и совсем не ожидала приветствия. Тем более такого близкого. Она совсем не слышала, что Джин проснулся. — Доброе. — Тебе идет… — тянет довольно Ким, укладывая подбородок на чужое плечо. Ему нравится этот момент, нравится, что Ёна не ушла, что от нее пахнет его гелем для душа, что влажные волосы вымыты его шампунем… что на ней ничего нет кроме его рубашки. Поэтому парень не может перестать улыбаться, чувствуя, как в груди растекается тепло. — Стоять у плиты? — переспрашивает в шутку брюнетка, стараясь скрыть за едким уточнением бешенный стук своего сердца. — Нет, моя рубашка. У меня есть кофе-машина. — Видела, — просто кивает Ёна, продолжая помешивать мутную черную жижу. — Мне больше нравится такой способ приготовления. — Буду знать. Голова не болит? Не тошнит? — Нет, после душа полегчало, — отвечает спокойно брюнетка, только секунду спустя прикусывая губу и поворачивая голову к Джину, чтобы взглянуть на него. — Я подумала, ты не будешь против… — Я не против, — улыбается парень, поднимая голову с женского плеча и глядя на ее закусанную губу. А в голове тут же вспыхивают приятные воспоминания о том, как он сам имел возможность оставлять на ее губах укусы. — Я подумал, что ты ушла. Было очень… неприятно, — если так можно выразиться, конечно. Ёна едва сдерживает улыбку, прекращая перемешивать кофе, и поднимает взгляд к глазам Кима, чтобы, поймав их в свой плен, не отпускать так долго, насколько ей хватит сил. — Я не могла уйти. Ты ведь обещал мне рассказать свой сон в мельчайших подробностях… помнишь? Джин помнит. Улыбка, что расцветает на его губах, уж слишком многозначительна, довольная слишком, слишком привлекательна. Он, конечно, помнит. Он, конечно, не против свой сон рассказать. Со всеми подробностями. Как и обещал. — Благодарен самому себе, что сказал тебе про этот сон. Иначе мне было бы не повстречать тебя здесь утром, да? — Кто знает? — пожимает плечами девушка и вновь помешивает подкипающий в турке кофе, глядя в центр образовавшегося водоворота. — Ты говорила, у тебя запланированы дела на утро, которые ты не можешь перенести, — Джин старается заглянуть в лицо брюнетки, любуется его чертами и искренне радуется такому замечательному утру, а Ёна тяжело вздыхает и морщит носик. — Я должна была встретиться с мамой и сестрой, но они, я думаю, хорошо проведут время и без меня. Если, конечно, ты сейчас не намекаешь на то, что мне пора… — ее взгляд пронзает его, проникает в самое сердце и сворачивает внутренности в подобие узла, развязать который лишь ей одной и по силам. — Тогда я могу никуда не торопиться с рассказом моего сна? — вскидывает брови парень, приближая лицо ближе к лицу брюнетки, что застывает, словно статуя, и задерживает дыхание, на губах ощущая чужое. — Если он будет достаточно интересным, потом я расскажу тебе свой… — обещает Ёна и с радостью подмечает, как подпрыгивают вверх уголки пухлых губ, всего в десяти сантиметрах от ее собственных находящихся. — Мне будет очень интересно послушать. А еще интереснее посмотреть… Его взгляд снова касается ее губ, и Ёна не выдерживает, сокращая оставшееся между ними расстояние. Ее губы впиваются в его уста, целуют нежно, сладко… искренне. Ладони обнимают красивое лицо, забыв про помешивания кофе, тело развернуто вокруг оси, чтобы было удобнее, а Джин в ее уста улыбается счастливо, смыкая ловушку из рук сильнее, приведя те ближе к телу своей партнерши по съемкам, но не убирая со столешницы. Только шум выкипающего на стеклянную плиту кофе, что шипит и брызгается в стороны, тут же подгорая, заставляет Ёна отстраниться, опомнившись, но ей не позволяют ни развернуться, ни спасти остатки утреннего напитка в красивой турке. — Черт с ним, с этим кофе… — шепчет Джин, выключая на ощупь плиту, во время очередного поцелуя, в который увлек девушку почти сразу же, стоило ей разорвать предыдущий. Руки его теперь обвивают ее тело, прижимают близко-близко, сминая объемную рубашку, язык уже привычной тропой пробирается в распахнутый в предвкушении рот, а сердце сходит с ума, спотыкается, падает… плевать на него. — Давай лучше вернемся в постель?