Shame, shame, shame

Это было мерзко. Настолько противно, что чувство гадливости всё ещё не покидало; стояло в горле привкусом тошноты и не давало уснуть. — Спасибо, — совсем тихо сказал Мерджан, после того как дыхание выровнялось, но удовольствие все еще теснилось в нем. Не в теле — мягкий трепет, как перед праздником; как от первых утренних лучей, скользнувших по стенам; как посреди трудного дня от воспоминания о сахарной пудре на припасенном к вечеру лукуме. Как от вида Шах, что так и осталась лежать щекой на его животе. Она мягко гладила кожу подушечками пальцев, невольно щекотала волосами, сама того не замечая, и наблюдала за ним; смотрела всё тем же взглядом, который он увидел, прежде чем тело стало дрожью — от осознания, что оно ей нравится. Как он ей нравится. — Ты мой мужчина. За такое не благодарят. Она сказала об этом просто, как о чём-то очевидном. Горло сдавило на вдохе. Он привык быть благодарным: за нежность, за взгляд, за слово, за возможность быть рядом. И каждый раз, делая что-то для неё, радоваться, что оправдывает это. Что достоин. — Мерджан? Её мягкая улыбка сменилась недоумением и она поднялась, потянулась к нему. — Ляг назад, — жестко, он почти велел, и тут же надломился: — Не надо. Я... — случайно пнул её коленом в бок, пытаясь отвернуться сильнее, не успел извиниться, подумать, что сказать — она уже была слишком близко. Уже утирала его глаза, шептала что-то, привлекала к себе и делала только хуже. Что могло быть хуже? Выпутаться из ее рук как из сетей. Отвернуться от нее. Сказать что устал или что хочешь спать — Мерджан сам не был уверен, что именно он успел пробубнить прежде чем закрыл глаза и стал ждать пока она уйдет. Она обняла со спины — он чувствовал её дыхание на лопатках. Её щеку. Губы. Ткань ночной сорочки. Надо было сдержаться. Не говорить вообще ничего. Поцеловать. Сказать, что ему нужно отойти, когда понял, что сдержаться не получается. Не оставлять её без ласки. Хотя бы не так грубо. Он беззвучно выругался, с остервенением сжал простынь. Я же её ударил. С каждой последующей мыслью стыда становилось всё больше — он знакомо сдавливал плечи и грудь поверх родных рук. Что она подумает завтра? Мысль скользнула, как болезненное эхо, и вместе с ней в тело будто вернулась давняя дрожь — та самая, от звука бьющегося стекла и железного лязга. — Простите, госпожа, — пергамент сам выскользнул из дрогнувших пальцев, и Мерджан склонился, чтобы поднять его, но задел плечом поднос на низеньком столе. Завтрак Шах-султан разлетелся по полу вместе с осколками посуды, что-то жидкое выплеснулось на подол зелёного платья. Он хорошо помнил, как застыл тогда — не способный оторвать от него взгляда. Боялся. Не наказания или гнева. Посмотреть на нее, на свою госпожу, боялся. Её голос прозвучал ровно, но ему чудилось презрительное снисхождение в каждом слове: — Последние дни выдались трудными. Иди к себе и отдохни, Мерджан. С письмами разберемся позже. И пускай здесь кто-нибудь уберёт. Это было наутро после того дня, когда ему велели по приказу паши явиться к лекарю, выпить маковое молоко и раздеться. Он сделал как велено, зная, что иначе заставят силой. Пока засыпал под звон металла, пытался убедить себя, что так лучше. Что так и должно было быть с самого начала, а, значит, он не теряет ничего. Может, так даже станет легче. Он обнаружил себя целым, когда очнулся от дурмана. То есть не до конца обрубленым — он помнил как скривились губы от этой мысли — как и было. Госпожа успела все остановить, велела его не трогать. Тогда он не был благодарен. Не мог. Должен был, а вместо этого злился — это было хуже, чем если бы его дорезали, хуже чем если бы он сдох. Стыд вязкий — как кровь на губах. За то, что ей пришлось вмешаться, иметь дело с его уродством, пусть даже мысленно. И разве могла она видеть его после этого не таким, каким он себя ощущал? Жалким. Грязным. Надломленным. Тогда он сумел это заглушить, спрятать куда-то глубоко, напоминая себе, что он — раб. Собственность, в которую вложено уже слишком много, чтобы её лишиться из-за прихоти паши. И больше ничего. А значит, госпожа не видит его жалким. И не догадывается о его чувствах, которые, казалось, могли опорочить и оскорбить ее самим своим существованием, как что-то недостойное. Нет. Он — как поднос, свалившийся со стола. Или как стол. Вещи не могут быть жалкими, даже если сломаны или служат не так, как надо. "Ты мой мужчина" — сейчас он не был рабом, и не был вещью и потому не мог спрятаться от своей нелепости за незначительностью. Не мог выбросить из головы мысли о том, что она подумает. Что скажет ему. Что почувствует, когда утром вспомнит эти слова и то, как он повел себя после них, уже не сбитая с толку его выходками и способная в полной мере их оценить. Что ей сказать тогда? Ничего. Лучше молчать. Он уже сказал. Утром, как уже повелось, она позвала его вместе завтракать. В покои струился мягкий солнечный свет, ложась на узоры ковров и вспыхивая на бронзовых блюдах. Шах говорила о предстоящей прогулке с Хюррем, которая хотела встретиться с ней после, и расспрашивала, что он собирается делать дальше с Нергиз-агой и историей с покушением; не стала настаивать, когда он ответил, что расскажет, когда придёт время. Но ждать осталось недолго — скоро всё закончится, и Эсмахан сможет вернуться. — Значит, нам стоит беречь каждый оставшийся вечер, — подытожила Шах. — И подыскать служанку, которая будет служить только мне. Мерджан кивнул, глядя в свою тарелку, будто не услышав игривой нежности. Он почти не ел. Сидел напротив, чуть ссутулившись — Шах давно не видела его таким подавленным. Она подвинулась ближе, чтобы накрыть ладонями его плечи, провести по ним — как прошлой ночью. — Не ссутулься. Не хочу, чтобы у тебя болела спина. В её взгляде не было ни разочарования, ни осуждения — она смотрела с теплом от которого захотелось глубоко вдохнуть. Но под ним голос всё равно дрогнул: — Я хотел извиниться. То, что вчера… — То, что я сказала вчера, я могу с сказать и сегодня, — перебила Шах. — Ничего плохого не случилось и тебе не за что просить прощения, хорошо? Она накрыла его ладонь своей, но не сжала, оставляя право сплести пальцы или убрать руку за ним. — Хорошо. Он выбрал первое.