Paint the air I breathe

Уже с утра воздух стоял густой и душный. Сад дремал, прижимаясь к земле: листья не шелохнулись, цветы казались тяжёлыми, и даже вода в чаше фонтана переливалась лениво, как масло. В такой духоте любое движение отзывалось липкой испариной на висках и под грудью. Шах стояла посреди одной из троп, в тени раскидистого дерева, и всё равно чувствовала, как жарит солнце. Ожидая Хюррем — интересно, были ли у той причины задерживаться или это просто попытка расставить роли? — она украдкой наблюдала за Мерджаном. Тот по-прежнему ощущал себя неловко: выражение глаз, едва заметные движения губ, пальцев, чуть иначе опущенные плечи. Кто-то другой не заметил бы — понимание этого отдавалось покалыванием в кончиках пальцев. Глупый. Если бы он только знал, каким красивым был в тот момент, когда не сумел с собой справиться. Блестящий от слёз взгляд и беспокойно вздымавшаяся под её руками спина не ослабляли — наоборот, подчёркивали его силу, ограняли то мужество и внутренний стержень, на который она всегда могла опереться. И если бы он знал, как ей сладко от этого сочетания чувственности и силы, он бы не был сейчас таким неловким. Она уже давно не юная девочка, чтобы так трепетать, но ей нравилось это помешательство. От него было жаль отвлекаться, но вот — Хюррем. Шах следила теперь за ней: за плавным, выступающим шагом и безмятежным выражением лица. Нет, спешить на встречу, назначенную ею же, она действительно не собиралась. Они встретились лицом к лицу, и хасеки склонила голову — этот жест в её исполнении давно стал настолько подчеркнутой формальностью, что выглядел почти оскорблением. — Здравствуйте, госпожа. Она могла себе позволить такую манеру — титул и прежние победы давали ей это право, и всё же Шах не собиралась этому потакать. Пускай оправдывается. — Здравствуй, Хюррем. Ты шла так неторопливо, будто хотела, чтобы я подумала, что у тебя было что-то важнее этой встречи. — Что вы, госпожа, — не замешкавшись, парировала хасеки. — Разве может быть что-то важнее после той услуги, что вы мне оказали? Услуги. Слово ужалило, как пчела. Шах проглотила резкое "следи за языком". Жало следует вытаскивать осторожно, чтобы ненароком не сдавить, впрыснув в кровь ещё больше яда этой гадины. Поэтому она улыбнулась и мягко коснулась локтя Хюррем — того беззащитного места, за которое хватают провинившуюся рабыню, чтобы притащить и швырнуть к господским ногам. Та напряглась всего на мгновение, но Шах знала, что в это мгновение у неё пересохло во рту, и этого было достаточно. — Поэтому я и сказала "будто", — она шагнула вперёд, огибая Хюррем сбоку тропинки, чуть сжав пальцы на её руке, прежде чем отпустить, и сразу заговорила о цели этой встречи, желая в обмене любезностями оставить последнее слово за собой, как и решение о темпе и направлении прогулки и разговора: Хюррем пришлось следовать за ней и ей отвечать. — Значит, ты хотела меня поблагодарить. Я рада, что не только Фатьма сумела оценить то, насколько разумным было моё решение, — сказала она, чтобы показать, что убедила сестру уехать, а не выгнала. Пусть помнит, что это была протянутая рука, а не жертва ей в угоду. Шах двигалась нарочито неспешно, чтобы Мерджан, как всегда в моменты опасности следивший за каждым её жестом, успел понять и вовремя оказался прямо за её плечом — она с удовлетворением заметила, как его тень на мгновение покрыла её на фоне аккуратно подстриженной травы — незаметно поманив за собой служанок. Расступившаяся и склонившая головы свита Хюррем была вынуждена пропустить не только султанш, но и слуг Шах, а уже потом проскользнуть между ними, подобно змеям, следуя за пронырливым Сюмбюлем, чтобы не плестись в хвосте. "Давай, Мерджан. Посмотри на него страшно-страшно", — с совсем бесхитростным, детским весельем вдруг подумала Шах, пока действительно выслушивала пустые слова благодарности. Это невесомое, беспечное чувство обратилось вкусом пепла во рту, а желудок и лёгкие скрутило, будто кто-то стиснул их в кулаке. — ...хорошо, что в гареме теперь спокойно. Вы умеете усмирить всех не хуже покойной Валиде-султан, — сказала Хюррем и открыто оглянулась на Мерджана. — Неудивительно, что вы всё это время были так спокойны в присутствии раба, который незадолго до покушения выскочил из ваших покоев, будто хотел кого-то убить, а потом ещё две недели бродил по дворцу неприкаянный. На висках вспотела кожа, а ладони похолодели. "Дыши", — отдала себе приказ Шах. Мысли рассыпались, словно бусины, которые пытаешься собрать и сжать в ладони, но они снова выскальзывают меж пальцев и разбегаются в разные стороны: откуда она знает? Неважно. Как много она знает? Что она знает? Время, Шах. Когда летишь в бездну — нет времени задаваться вопросом, когда именно ты оступилась или о какой камень споткнулась. Нужно найти выступ и ухватиться за него. — Валиде... — кивнула она, чтобы не молчать слишком долго. Втянула носом воздух. — Матушка. Защищать Мерджана нельзя. Нельзя делать его центром противостояния — это значит сделать его центром мишени. Шах решила сместить внимание на себя, подставляя для удара другую щеку, а не ту, по которой Хюррем пыталась его нанести, чтобы иметь возможность открыто напасть в ответ и перехватить контроль над разговором. Она вздохнула. На мгновение склонила голову и моргнула пару раз. Думала горько улыбнуться, но в последний момент решила зло поджать губы. — Это очень низкая лесть, Хюррем. Настолько очевидная и подлая, что смешно... но, — её голос дрогнул, смягчившись в последних словах. Без тепла, от усталости и разочарования, оправдывающих последовавшую за ними тяжёлую паузу. Они копились в ней много лет, разъедая изнутри подобно яду. Теперь этот яд стал лекарством, выигрывая время для того, чтобы успокоиться и всё обдумать. Мерджан. Шах знала: он сейчас не взглянул на хасеки, не дрогнул. Он держит себя в руках. Эта мысль легла между рёбер как холодный компресс, помогая сосредоточиться: Хюррем ответила на жест со слугами и на слова о Фатьме. Словно шлёпнула по рукам ребёнка. Хотела тоже поставить на место, подчеркнуть, что владеет ситуацией в гареме, и это Шах должна ценить их прежние договорённости куда сильнее. Но знай она что-то, чем могла бы угрожать или шантажировать — говорила бы более прямо, чтобы посадить на крючок. Сейчас она лишь прощупывала, запускала когти, желая понять, где больнее и тоньше, наверняка зная о том, как Михримах уже использовала Мерджана, угрожая его казнью, и о том письме повелителю... Значит, игнорировать слова о ситуации с Мерджаном полностью — тоже нельзя. Всем известно, что она его ценит, что он верен ей, и что она готова его оставить, но не готова оставить без защиты. Шаг назад будет выглядеть бегством. Шах снова устало вздохнула, прежде чем продолжить: — Но у меня нет ни сил, ни желания с этим спорить. Я только надеюсь, что матушка, будь она жива и услышь эти слова, могла бы... — она снова осеклась — неважно, — и тут же потребовала, словно пытаясь защитить невольно распахнувшуюся душу: — Говори по делу, Хюррем. Ты же позвала меня не для того, чтобы льстить и намекать, что я слишком милосердна к своим слугам. Или ты хочешь предложить им на смену тех, что едят и пьют из твоих рук? Хюррем должна была извиниться и оправдаться, но она вместо этого улыбнулась, и ответила слишком прямо: — Я была бы рада сделать вам такой подарок. Как и вы мне, я думаю. Но так как мы договорились впредь не интересоваться делами друг друга, боюсь, что этот обмен не имеет смысла. Благодаря вашему разумному решению — я всего лишь хотела подчеркнуть его ценность своей прежней осведомлённостью. Слушая её, Шах ловила себя на мысли, что и вправду хотела бы сбежать. Куда-нибудь очень-очень далеко. Спрятаться вдвоём с Мерджаном от всего мира, чтобы их никто не нашёл. "Жить в землянке посрели леса и шить одежду из крапивы" — издевательски передразнила она саму себя и качнула головой. Нужно сосредоточиться на важном. Судя по тому, о чём заговорила Хюррем, сказать о Мерджане ей больше нечего. Догадки, если они и были, не подтвердились, поэтому она пыталась выжать всё, что имела. Шах перебирала в уме то, что помнила о последних событиях в гареме, чтобы ответить равноценно. — Простите, госпожа, — она вздрогнула от голоса Мерджана. Нет. Нет. Что он творит? Он не должен был привлекать к себе внимания. Но он именно это и сделал, склонившись к ней почти демонстративно, чтобы прошептать на ухо какую-то бессвязную чушь. И все взгляды были обращены к ним. — К чему напоминать об осведомлённости в месте, где даже стены вслушиваются в голоса? В особенности в голос повелителя. Но мне и вправду неинтересно об этом ни думать, ни говорить. Вслух повторила Шах за ним, следом осознавая, что даже не задумалась — просто сделала как он сказал. Она замолчала, ожидая ответа и проклиная Мерджана, потому что теперь сильнее, чем прежде, не понимала, как должна продолжать беседу. Похоже, этого теперь не понимал никто. Казалось, даже ветер перестал шевелить листву, даже птицы, скрытые в кронах, притихли — как будто сам сад задержал дыхание. Хюррем осталась с лицом, застывшим в улыбке, но взгляд её остекленел, как у трупа. Сюмбюль за её спиной замер — выпрямился, будто забыл, как дышать, а потом продолжил следовать за своей госпожой, но с явным усилием. — Так о чём ты хотела поговорить, Хюррем? — требовательно и раздражённо повторила свой вопрос Шах, по-прежнему не понимая причины таких перемен, но ощутив, что чужая глотка зажата в её пальцах. А её — в пальцах того, о ком она совсем недавно думала с такой нежностью. — Эта беседа увлекательна, но я устала. Без тени былой уверенности Хюррем поспешила ответить: — ...я хотела встретиться с вами, потому что не люблю оставаться в долгу, — она выглядела как человек, заранее знавший, что скажет, но потерявший память на полуслове и теперь вынужденный срочно придумывать речь заново, — и хочу, чтобы вы знали, что я по-настоящему глубоко ценю предложенный вами мир... Шах собиралась поторопить её, заставив нервничать ещё сильнее, но вдруг почувствовала, как вся усталость от этого разговора и связанных с ним переживаний тянет её к земле. Слишком много всего. Слишком душно и жарко. Мокро. Когда она успела так вспотеть? Тело обдало холодом. Пот струился под платьем, словно из вода фонтана. — Что-то... мне... — она недоговорила, прикусила занемевшие губы, наивно надеясь, что это может привести её в чувства, но чернота уже подползала к ней со всех сторон, и звуки вокруг невнятно размывались. — Мне плохо, — она почти не слышала собственного голоса и как плаксиво он звучит — его заглушали глухие удары в висках. — Сесть. Мерджан. Я не вижу. Руки беспомощно шарили в темноте, хватаясь за чью-то одежду, за чьи-то руки, за чьи-то волосы. — Что вы стоите?! Зовите лекаря и принесите госпоже воды! — прорвался сквозь ничто голос Хюррем, одновременно со вкусом приторной сладости. Темнота отступала так же медленно, как и охватила её. Шах обнаружила себя сидящей на траве и послушно жующей эту мерзость с орехами. По лицу бесконтрольно скатывались слёзы. Сквозь них, на фоне солнца, склонившиеся над ней Мерджан и Хюррем выглядели жутко. Один кормил её лукумом, вторая прижимала к шее смоченную в фонтане шаль. Капли неприятно стекали в вырез платья. — Госпожа, как вы себя чувствуете? — Госпожа, вы в порядке? Их голоса наслаивались друг на друга, но звучали не в унисон. В одном из них было беспокойство и забота — почти отцовская, которой Шах никогда не знала. Во втором — желание выслужиться. Одно их объединяло: они взбесили одинаково сильно. — Уберите от меня всё! — ощутив резкую вспышку ярости, потребовала Шах. — Помогите встать. — Госпожа, вам лучше... — начал было Мерджан. — Мне лучше встать. Живо! — рявкнула она, злая на свою слабость и на то, что ничего не понимает, но оперлась на его руку, а затем мстительно вцепилась в ладонь Хюррем, как ястреб в цыплёнка, чтобы подняться на ватные ноги. К ним уже спешил лекарь в окружении служанок, одна из которых несла кувшин воды. Шах подумала, что ей и вправду хочется пить, но не хотелось пить здесь, и не хотелось, чтобы её здесь осматривали. Ей вообще не хотелось оставаться здесь. — Я иду к себе в покои, — всё ещё опираясь на Мерджана, сказала она. — А ты, — бросила она взгляд на Хюррем, — к следующей нашей встрече определись, о чём хочешь говорить. У меня нет ни сил, ни желания разбираться в твоих заботах или слушать тебя так долго. От лекаря она не услышала ничего нового. Малокровие, необходимость беречь себя... Теперь она лежала в постели, на боку. Мерджан сидел на краю кровати, гладил её по голове и спине. — Моя госпожа. Моя милая, нежная Шах, — его пальцы перебирали волосы так, как она любила, и ей не хотелось их отталкивать, как не хотелось сейчас выяснять отношения. — Если бы я мог забрать всё твоё беспокойство... И все же, она раздражённо цокнула языком и перевернулась на спину, чтобы заглянуть в его лицо. Перехватила ладонь, едва не мазнувшую ей по лицу вместо волос. — То ты бы так и сделал, не оставив мне ничего. Да, Мерджан? Он моргнул рассеяно. Как тот, кого застали врасплох. Шах поцеловала его пальцы. — Продолжай, на чём остановился, это приятно. Я хочу уснуть, слушая все эти нежные слова. Но когда я проснусь, ты мне расскажешь, что это вообще было. Почему я постоянно чего-то не знаю, и сегодня была вынуждена говорить о том, чего не знаю. Потому что это меня беспокоит куда больше, чем Хюррем. От неё я жду какого-нибудь подвоха всегда. От тебя — нет, — она снова перевернулась на бок, так и не выпустив его руки. Обойдётся второй. — Шах, — тихонько позвал он, — я всего лишь пытаюсь беречь тебя. Она вздохнула. — Я знаю. Но порой мне становится страшно, когда я задумываюсь о том, как именно ты это делаешь. Потому что до выздоровления не было и дня, чтобы ты не проконтролировал приняла ли я лекарство и достаточно ли я ела. Потому что я узнаю о следующем шаге за секунду до того, как его сделать. Но для чего мне знать, если твои руки всегда рядом, чтобы поймать меня. Да, Мерджан?