What you gon' do when there's blood in the water?

— Неудивительно, что вы всё это время были так спокойны в присутствии раба, который незадолго до покушения выскочил из ваших покоев, будто хотел кого-то убить, а потом ещё две недели бродил по дворцу неприкаянный. Ведь он сполна искупил свой проступок, прислуживая вам на ложе, — Хюррем торжествующе улыбнулась, прежде чем отдать приказ. — Схватите его. — Нет, — Шах попятилась, словно пытаясь закрыть собой Мерджана, стоявшего за ее плечом. — Это грязная ложь. Нет. Но его уже сзади не было. Нужно было бежать. И она побежала. Ноги хлестало по щиколоткам платье — мокрое, спутанное, то и дело цепляющееся за камни и кусты, оставляя на них кровавый след. Слуги — почему их здесь так много? — расступались перед ней. Молчаливые, с опущенными глазами, они проходили мимо, будто не слышали, не видели её. Лица размытые, словно смазанные дождём на стекле. — Где он?! Где он?! — голос сорвался, грудь хрипела. — Вы видели? Ты видел? Она пыталась зацепиться, хватала за руки, за рукава и плечи, но никто не слышал её, никто на неё не смотрел и никто не мог ответить, куда его увели. Но вот наконец одна из служанок на неё взглянула, и Шах заорала от ужаса. В раздутом, гниющем лице Махпейкер — или это была Нигяр? — копошились опарыши. Шах снова побежала, но теперь слуги не проплывали мимо неё, словно тени, они врезались в неё, останавливали, падая у её ног, чтобы она спотыкалась о кости, подскальзывалась на трупной гнили поверх травы. Та забивалась под ногти вместе с землёй, пока Шах барахталась в попытке подняться. И снова бежала. — Дорогу! Прочь! Я госпожа! — кричала она, расталкивая слуг в гневливом, горьком отчаянии. Время, Шах. Сквозь арку, сквозь ещё одну. Мимо деревьев с рваными, мёртвыми листьями на фоне ослепительного солнца. Внутренний двор. Фонтан. Кто-то уже мыл около него руки — розовая вода весело плескалась по камню. А чуть дальше — красное и густое. В луже крови — обезглавленное тело. Оно всё ещё дергалось рывками, как будто кто-то тянул за невидимую нить. Любимые уставшие плечи; пальцы, что она целовала... тело, что она так любила сжимать в объятиях и в объятиях которого ей так нравилось засыпать. — Подожди, — шмыгнув носом, тихонько попросила она. — Я исправлю. Чуть-чуть подожди. Но как она исправит? Как она спасёт и защитит, если головы нет? — Только где? Где? Пожалуйста. Мерджан, почему я постоянно чего-то не знаю? — Вы не хуже покойной Валиде Султан. Она сама может вам об этом сказать, — Шах резко развернулась на голос Хюррем, но вместо той перед ней была матушка. Её череп скалился. Мертвые руки накрыли голову дочери черной вуалью. — Пусть этот день принесёт тебе счастье, дорогая сестра, — Сулейман рядом с ней тепло улыбался. — У меня есть для тебя подарок. Шах опустила взгляд к его рукам и приняла из них голову. Дрожаще прижала к груди, как младенца. Она была тяжёлой, скользкой от крови. Липкая тёплая влага стекала по запястьям. — Благодарю вас, повелитель, — сказала Шах то, что должна была, и медленно развернулась обратно к телу. Медленно подошла ближе, опустилась на колени. Ветер мягко играл с вуалью, что покрывала ей волосы и лицо. Где-то под ногтями что-то хрустнуло. Нужно быть аккуратнее. Она попыталась прижать голову обратно к шее, совмещая обрубки, пальцами вдавливая кости и мясо друг в друга. — Не так. Я не так... — слёзы застилали глаза. Она смахнула их ладонью, размазывая кровь по щеке, по виску сквозь тонкую ткань. — Прости, пожалуйста. Я сделаю правильно. Сейчас... просто потерпи ещё немножко, ладно? Глаза Мерджана были открыты. Мутные. Но глядящие на неё. Рот щёлкнул — не от живой воли, а от того, что её пальцы сдвинули челюсть — зуб ударился о зуб. Она вдавила голову сильнее, попыталась обмотать кусками сорванной одежды, зажать... придержать... Челюсть отвисла, и из раскрывшегося рта вывалился посиневший язык. Он шевелился. Он сказал: — Шах. — Я сейчас. Я стараюсь. — Шах. Шах. Шах! Она раскрыла глаза и тихо, хрипло ото сна вскрикнула. Голова Мерджана была прямо перед ней, и она вцепилась в неё. — Шах. Ты плакала во сне, — она захлебнулась рыданием, прижимая голову к своей груди. — Ты плачешь. Тебе плохо? Что-то плохое приснилось? — Мерджан обнял её за плечи, осторожно усадил на кровати, сам выравниваясь. С трудом, потому что она всё никак не хотела отпускать из рук его головы, вынуждая его согнуться. — Ну, ты чего? — Мерджан. Тебя убили, — он привлек её к своей груди, утешая, а она всё равно потянулась выше. Пальцы легли на шею, на затылок, чтобы чувствовать, что они — едины. — А я не успела. Они убили. А я не могла найти голову. Не знала, куда она делась, Мерджан. А потом... Он не перебивал и не останавливал. Молча слушал, как она захлёбывается в ужасе, позволяя его выплеснуть. Чувствовал, как тот выходит вместе с дрожью из её хрупкого тела, мягко гладя её по спине и по голове. — ...я так боюсь тебя потерять. Я сегодня так испугалась, когда Хюррем сказала... Надо было дышать, чтобы она не заметила. Говорить. Я... — Её голос оборвался. Слова закончились. Она больше не знала, что сказать, не знала, как объяснить тот ужас, и просто продолжала жаться к его груди, чтобы чувствовать, что он живой. — Ты защитила меня, Шах, — вместо ласковых слов просто произнёс Мерджан, потому что знал, что ей нужно услышать. — Ты защитила нас. Ты была так прекрасна. Ты со всем справилась. Она не то икнула, не то просто громко всхлипнула, дернувшись в его объятиях, будто сама была обезглавленным телом. — Хюррем нам больше не страшна. Как и её дети. Она ничего не знает, но даже если узнает, то нам известна такая тайна... Он не успел договорить, потому что Шах вдруг перебила, отстранилась не полностью, но так, чтобы заглянуть ему в лицо. — Не известна, — слёзы всё ещё струились по её лицу, и она всё ещё дрожала. Она всё ещё цеплялась пальцами за его шею и голову, словно боялась, что стоит ей отпустить — и они укатятся прямо к палачу. Но брови её сердито сдвинулись к переносице. — Мне ничего не известно, Мерджан. Я могла бы не бояться, если бы было. Почему мне не было ничего известно? И что это за тайна? Её пальцы на шее сжались чуть сильнее, ногти царапнули кожу.