Часть 5

      Арсений на полном серьёзе хочет предложить ввести новое правило и запретить приводить на спектакли целые школьные классы. Он, конечно, актёр, и спокойно справляется в отдалённом гомоне со стороны зрительских мест, но когда ты поднимаешь взгляд на зал и видишь только свет дисплеев смартфонов, становится капельку, — или больше, — обидно. Кто-то из взрослых шикает на подростков, охранник уже не в первый раз просит убрать телефоны, но все просьбы успешно игнорируются.       Кто вообще додумался приводить на взрослую пьесу детвору, которая лет через семь поймёт, о чём идёт речь, если вообще когда-нибудь поймёт?       Маша тоже явно на взводе, и в антракте угрюмо ворчит, что такая прибыль их театру не нужна, пусть эти дети хоть миллион принесут. Арс на это молча кивает и отпускает партнёршу на грим.       Шатко-валко, но их примирение держится на уровне уважительного нейтралитета. Попов, положа руку на сердце, готов признаться, что немного скучает по их перепалкам, но только из-за того, что теперь жизнь стала совсем уж пресной. Маша всегда умела вывести Арсения на эмоции, пусть это и было раздражение напополам со злостью. Теперь Арс чувствует себя разваренным рисом, который потихоньку превращается в кашу — он ничего не чувствует совсем.       Арсению не скучно и не грустно, он смеётся чужим шуткам и острит сам, у него что-то отдалённо ёкает при «ненастоящих» поцелуях с Машей, и он думает, что ему очень-очень не хватает простого человеческого тепла. Не хватает кого-то, кто смог бы так же успешно вызывать в нём чувства, будоражить ум и сердце, но как такого человека найти и что с ним потом делать, Арс не знает. Даже думает недолго, а не скачать ли Баду, но быстро забрасывает эту затею: перспектива свиданий с классическими разговорами «расскажи о себе, чем ты вообще живёшь» вызывает только тошноту и никакого воодушевления.       Возвращаться на сцену прям не хочется, Арсений чуть-чуть выглядывает из-за кулис и смотрит на места, откуда доносился шум, радостно выдыхая: количество подростков уменьшилось как минимум вдвое. Обычно артиста обижает, если во время антракта зрители уходят, но сегодня это просто благословение, поцелуй от самого Всевышнего в лобик. Арс распрямляет плечи и ободряюще подмигивает Павловой. Маша улыбается в ответ, пусть и выглядит при этом жутковато: по пьесе у её героини обострение болезни, поэтому она бледная, как смерть, и с глубокими тенями под глазами. Мимолётно Попов радуется, что в жизни Маша живее и ярче.       Действие и правда идёт бодрее с уходом неугодных зрителей, и Арсений с удовольствием погружается в персонажа и пьесу.       — Как твой живот? — интересуется Арс, который сейчас вовсе не Арс, а Джерри, у своей больной Гитель.       — Хорошо. Я приняла пилюлю, и живот как рукой сняло.       — Ну, не совсем сняло. Немножко осталось.       — Чего осталось?       — Живота.       — Ага. По-твоему, я слишком толстая? — Арсений видит по Машиным глазам, что она вот-вот расколется. Нужно сохранять серьёзность, чтоб не спровоцировать смех прямо на сцене, но всё происходящее так напоминает Попову их прошлые перепалки, что он сам едва живой; сжимает губы в тонкую полоску, задержав дыхание.       — Что ты, наоборот, — Джерри должен сказать это скорее сухо, так персонажа видел Чебатков, но у Арса получается скорее игриво. Маша ухмыляется, но быстро берёт себя в руки.       — По-твоему, я слишком тощая?       — По-моему, ты священный сосуд женственности, — Попов, когда впервые читал пьесу, подумал, что эту фразу нужно взять на вооружение и отбиваться от подобных расспросов девушек, но автор всё предусмотрел, и Маша парирует:       — Словом, посудина, которую необходимо вымыть.       В зале смеются, и это отличный момент, чтоб перевести дух. Арсений отворачивается к кулисам, чтоб быстро хихикнуть и проглотить хохот, и лишь затем возвращается к действию. У Маши дрожит голос от сдерживаемого смеха, но она держится молодцом, Арс незаметно кивает девушке, одобрительно и поддерживающе.       Шуточная ссора на сцене переходит в скандал более серьёзный. Павлова импровизирует и швыряет в Арсения полотенце, но он выкручивается из ситуации — накидывает его на плечи Маше и притягивает к себе, чтоб поцеловать. На общих репетициях, после долгих обсуждений, они решили добавить ещё пару поцелуев, чтоб картина совместной жизни была более реалистичная. На удивление, инициатива исходила от Павловой, и Арс спорить почти не стал.       Маша прижимается к губам Попова ненадолго, обдав запахом кофе, жвачки и, совсем немного, лака для волос — издержки профессии. У Арсения снова колет в груди, он чувствует себя таким ужасающе одиноким, что едва не скулит.

***

      — И всё-таки я в вас не ошибся, — хвалит актёров Чебатков после поклонов и долгих оваций, и уходит из гримёрки, наскоро попрощавшись.       Оставшиеся подростки в конце украдкой стирали слёзы, и Арсений жутко ими всеми горд: собой за то, что смог дотянуться до сердец, а детьми — за открытые души.       Маша сидит на диванчике, вытянув босые ноги, у Арсения в гримёрной, попивает тёплый чай с лимоном. Не сговариваясь, они решили, что на дни их совместного спектакля Павлова будет перебираться сюда, чтоб было удобнее: его гримёрка ближе к выходу на сцену, не нужно бегать по коридору туда-сюда. Арсу это, если честно, нравится, потому что после перераспределения коллег он остался в своей каморке совсем один и жутко из-за этого страдал. Ладно, не жутко, но вздыхал часто, это точно.       — Видел, как детвора в конце растрогалась?       — Ага, даже учительница. Сморкалась под аплодисменты, чтоб никто не слышал, — хмыкает Арсений и бросает салфетку в мусорку: со снятием грима покончено. — Такси?       — Такси, — кивает Маша и встаёт с дивана, потягиваясь. Лёгкая блузка задирается, открывая полоску молочной кожи, и Арс невольно засматривается, после чего моментально одёргивает себя: вот ещё на Павлову он не пялился. Пусть и желание коснуться даже не разомкнутыми губами участка над кромкой джинсов почти физически ощутимое, зудящее в затылке.       «Это всё от одиночества», — думает Попов и кивает сам себе. Хотя один раз он уже так наебал сам себя и провёл кучу ночей с Милой, которая дыру в сердце заткнуть не смогла. Увлёкшись собственными размышлениями Арсений не замечает, как Маша одевается полностью и стоит в дверном проёме, растерянно глядя на партнёра.       — За нами белая «Шкода» приехала, Арсень Сергеич, давай скорее, — подгоняет Павлова. Арс спохватывается, что он по-прежнему в костюме, и резво начинает раздеваться, даже не отвернувшись. — Я тебя снаружи подожду, — смущённо мямлит Маша, словно бы усилием заставив себя оторваться от мягких волн рёбер, и захлопывает дверь с другой стороны.       Такая реакция, какая-то подростковая совсем, Арса безумно умиляет. Он больше не пытается копаться в Машиных мотивах, разбирать её действия и раскладывать всё по полочкам, потому что все эти американские горки его порядком подзаебали, и он предпочитает действовать по обстоятельствам.       Сейчас у него из обстоятельств стоящая у дверей служебки «Шкода», предстоящий выходной и пара непрочитанных от Серёги, но на последнее Арс бессовестно забивает.       — Какие на завтра планы? — неожиданно для самого себя интересуется Арсений у Маши, которая засыпает в тепле салона автомобиля, спрятав нос в его шарф. Это даже трогательно.       — Утром с Булкой к ветеринару, а потом никаких, — Павлова зевает до слезящихся глаз и коротко извиняется перед Поповым, но теперь его такая непосредственность не смертельно раздражает, а вызывает желание уложить Машу спать и отключить ей все будильники.       — Ясно, — Арс сдувается так же быстро, как и загорелся. Он хотел пригласить девушку куда-нибудь на чашечку кофе, но мысли об уложить спать и поцеловать не на сцене пугают ужасно.       — Сходим куда-нибудь на кофе? — Маша предлагает это сама, когда машина уже подъезжает к её дому, и Арсений даже рот открывает от удивления. Девушка, не услышав никакого ответа, быстро выбегает из машины и скрывается в темноте, громко хлопнув дверью. Таксист ворчит.       — Давай! — кричит Попов, открыв окно, и надеется, что Маша ещё не зашла в подъезд.       «Договорились», — пишет девушка спустя пару минут, в которые Арсений ощущает себя полным идиотом. После сообщения становится как-то легче, но вскоре Маша добивает: «Это свидание?».       Арс выдавливает жалкое «Посмотрим» и откидывает голову, спрятав телефон. Нужно подумать, но сначала — выспаться, и до этой заветной цели всего полчаса.

***

      — Вау, — выдыхает Попов, увидев Машу под козырьком кофейни.       На работе ему доводилось видеть девушку в самых разных образах, с ярким гримом и совсем без косметики, усталой и заплаканной, громкой и разъярённой, но сегодня Маша другая. Она плавная и мягкая, живая какая-то и очень лёгкая. Дело, конечно, вовсе не в одежде и макияже, но всё это отчётливо прослеживается в каждом взмахе ресниц.       — Привет, — Павлова бросает какой-то фантик из кармана пальто в мусорку и кивает на вход в кофейню. — Пойдём?       Арсений неловко кивает и открывает перед девушкой дверь.       — Чудесно выглядишь, — наконец формулирует Попов, когда они уже заказывают кофе и занимают укромное местечко у окна. Маша краснеет и улыбается уголком губ.       — Спасибо. Арс, слушай, я хотела спросить кое о чём, — Арсений кивает и даже откладывает купленный эклер подальше. — Когда у нас началось… всё вот это?       — Ты про ругань нашу постоянную? — Павлова кивает. — Понятия не имею, — хмыкает Попов и отпивает глоток горячего кофе. — Так просто сложилось.       — Ладно, — задумчиво отвечает Маша и тоже берёт чашку. — Вопрос следующий…       — Погоди, это допрос? — Арсений смеётся. — Я так не играю.       — Последний вопрос, ладно? — после кивка мужчины Павлова продолжает. — Ты мне как-то сказал, что я сильно не в твоём вкусе. Твои вкусы не изменились случайно?       — Возможно, — уклончиво говорит Попов и топит взгляд в американо. Он самому себе ещё ни в чём не признался, ничего не осознал толком, а тут сразу в лоб. Маша улыбается, удовлетворённая ответом, и вгрызается в шоколадное печенье. — Восхищён возможностями твоей памяти, я даже не помню, когда говорил такое.       — Для тебя это было не так уж и важно, поэтому и не запомнил, — ухмыляется Павлова. В её глазах невнятная печаль, но не пронзительная, и горькое смирение.       — А для тебя — было? Тогда зачем всё это… ссоры, оскорбления, а потом «Арсений, ты пьян, иди спать, ты ёбнулся, тебе приглючило»? — Арс искренне недоумевает. — Я же помню всё.       — Потому что я не в твоём вкусе. Зачем тебе было знать, что я к тебе чувствую? Чтоб потрахаться со мной, как со всеми остальными, и потом прекратить отвечать на звонки? Или, может, посмеяться надо мной и молча слиться? Сорвать общий спектакль, окончательно испортить отношения? — Маша явно заводится, и вся лёгкость, с которой она зашла в помещение, испаряется. Арсений подхватывает настрой как будто по инерции, но потом просто выдыхает и опускает голову, прячась за прядями отросшей чёлки.       — Интересная у меня репутация в театре, раз ты такого мнения. Я, может, и поступал иногда как скотина, но я не совсем урод моральный, — Попов искренне разочарован и, возможно, чуточку удивлён, что Маша думает о нём вот так.       — Я была такого мнения, потому что, ну, а как ещё, Арс? Каждую пьянку — новая девушка, и ты только из бухгалтерии ни с кем не спал. Тупо потому, что там все страшные аки крокодилы после экспериментов генетиков.       В некотором смысле Маша, конечно, права, но это по-прежнему задевает самолюбие Арсения, он ведь себя мнит человеком высокодуховным, которому важны чувства, а секс — это просто разрядка. Со стороны может показаться, что он переебал половину театра, хотя на самом деле… Хотя на самом деле так и есть, осознаёт Арсений.       — Маш, а чё ещё делать? Ждать, пока на меня свалится с неба прекрасная принцесса? Держать целибат, дрочить под одеялом исключительно под покровом ночи и беречь себя для одной-единственной?       — Да нет, конечно, я же тоже не святая. Но я ничего не могла сделать кроме этих постоянных склок, так ты хотя бы вовлекался в диалог, а иначе утыкался в телефон и односложно отвечал. Или ты думаешь, что я должна была заявиться к тебе в гримёрку и сказать «Бери меня, я вся твоя»? — Маша с Арсением в унисон фыркают от смеха.       — Может, и прокатило бы, — с грустью в голосе говорит Арс. — Что теперь изменилось? Почему вот сегодня мы сидим здесь, и я узнаю о твоих чувствах через полу-намёки и размытые фразы?       — Целуешься хорошо, мне понравилось, — ухмыляется Павлова. — Да просто мы были вынуждены сблизиться из-за этого спектакля, и мне показалось, что ты как-то… изменил своё ко мне отношение, наверное. Подумала, что ты дал мне призрачную надежду. Мне жаль, что я ошиблась, но лучше узнать раньше, чем позже.       Маша делает последний глоток кофе, собирает со стенок молочную пенку соломинкой и не поднимает глаз. Арсений знает, что надо сказать хоть что-нибудь, выпустить из себя жгущее «Да не ошиблась!», но слова застревают в горле комом.       — Счёт пополам? — с печальной улыбкой интересуется Маша и уже лезет в сумку за кошельком, но Арс жестом останавливает её и отрицательно качает головой. — Хорошего вечера, Арсений, — говорит девушка и, поддавшись порыву, целует Арса в макушку. От этого жеста мужчина всем телом вжимается в стул, чувствуя одновременно тепло и ужасную неловкость, и провожает Машу взглядом до дверей.       Хочет остановить, но почему-то не делает этого, и безрадостно дожёвывает эклер. Невкусный, кстати.