Часть 4

            Первые несколько секунд после пробуждения Арсений вообще ничего не соображает — по ощущениям, на него навалилось какое-то тяжёлое тело и пристаёт с поцелуями, но судя по запаху изо рта, это тело позавтракало собачьим кормом. С трудом открыв глаза и поднявшись на локтях, Попов обнаруживает перед своим лицом пёсью морду и уже хочет вскрикнуть от неожиданности, но память начинает медленно проясняться. Арс утирает обслюнявленное лицо рукой и спихивает Булку на пол; та ни капельки не обижается и продолжает радостно вилять хвостом. Мужчина отчаянно старается не стонать в голос, когда события прошедшей ночи окончательно складываются в одну общую картинку. Ядовитой колючкой в мякоть мозга вгрызается последний диалог с Машей, закончившийся ничем. Арсений падает обратно на кровать и прячет голову под подушкой, надеясь задохнуться и умереть быстро и относительно безболезненно.       — Просыпайся, великомученник. До Нового года одиннадцать часов, и я не собираюсь встречать его с тобой, — голос Павловой — самый странный будильник; Арс подскакивает и неловко улыбается уголком губ. Девушка лишь нервно цокает и открывает занавески, впуская тусклый зимний свет. На ней свободная домашняя одежда и какие-то бигуди: Арсений хочет хихикнуть, но под взглядом Маши сдувается и поднимается, чтоб прополоскать рот с зубной пастой и смыться по-быстрому.       Уже стоя в коридоре, Попов понимает, что не сможет спать спокойно, если не прояснит ситуацию с Машей. Как ни крути, впереди премьера, а Арсений, как известно, очень любит свою работу, а ещё любит квартальные премии и похвалу от режиссёра и зрителей. Если эта постановка накроется медным тазом, не видать ему одобрения, как собственных ушей. Арс зевает и подзывает Булку, чтоб погладить ту между ушами: собака заваливается набок к его ногам и подставляет животик. Арсений заряжается спокойствием от животного и наконец набирает в лёгкие воздух, чтоб позвать хозяйку — дома и собаки — и задать волнующий вопрос.       — Маш! Хочу спросить кое-чего, — девушка выходит из ванной с неизменно недовольным лицом и наполовину распущенными волосами. — Ты вчера говорила, что… Ты вчера не говорила… Короче. Блядь, — Арсений тяжело вздыхает и даёт себе несколько секунд, чтобы собраться. — Я тебе нравлюсь? Ты меня ревнуешь?       Павлова смеётся, запрокинув голову, так громко и колко, что Арс начинает всерьёз задумываться, кто из них больше сумасшедший: он или Маша. Отсмеявшись, девушка утирает слёзы в уголках глаз и глубоко дышит, стараясь прийти в себя.       — Попов, ты ебанулся. Ты же в слюни пьяный был, тебе приглючило, ну, — Маша машет рукой в его сторону и делает шаг в ванную. — Дверь захлопни, чудак.       Арсений думает, что действительно ебанулся, когда посмел даже краем сознания допустить мысль о том, что с Павловой они ещё сработаются. Парень выходит из квартиры и от души хлопает дверью, вымещая свою злость. Казалось бы, раздражения к Маше стало чуть меньше, но стоило лишь рассеяться алкогольному духу, и всё вернулось на круги своя. Арс пинает попадающиеся под ногу сугробы и матерится, вспомнив, что не забрал свой шарф у Павловой. Да и пусть подавится.

***

      — Так, мои драгоценные, — торжественно начинает помятый Чебатков. За время новогодних выходных весь коллектив театра как будто постарел на пару лет: все растрёпанные, отёкшие и несимпатичные. Арсений сам чувствует, что выглядит как жертва бродячих псов в джинсах с дырявыми коленями и растянутой футболке; стоящая слева Маша тоже не пышет счастьем и не благоухает. — Надеюсь, вы отдохнули за четыре дня. Сегодня генеральный прогон, и если вы посмеете… — Женя прерывается и не договаривает угрозу, но щурит глаза и показывает кулак обоим актёрам. — Начали!       Новогодние праздники на самом деле ничуть не прояснили муть в голове у Арсения, к прогону он категорически не готов, но на нём уже костюм и грим — назад пути нет. Костюм колет булавками, которые к премьере обещали вытащить и подшить по размерам, слова, выученные наизусть, вдруг перемешиваются в голове в невнятную кашу; приходится встряхнуться, чтоб немного прийти в себя. Сделав глубокий вдох, Арсений вступает и поднимает телефонную трубку — в поисках этих аппаратов Чебатков оббежал в тандеме с реквизитором все барахолки, торговые центры и рынки города.       Роль Джерри Арсению нравится, он проживает каждую секунду удушающего одиночества своего сценического альтер-эго. Персонаж ощущает себя настолько запутавшимся, потерявшимся и брошенным, что порой Попов не может отделить себя от него: это не страшно, у актёров постоянно так, но это всё же неприятно, потому что придётся долго отходить. Поправив сползающую набок шляпу, Арс вновь вздыхает и слушает ответную реплику Маши. Та в немного нелепой юбке в цветочек и блузке, которую явно отобрала у своей бабули, и это даже очаровательно. Она грызёт карандаш, пьёт молоко из большой кружки и забавно хмурит брови. Арсений жуёт кончик сигареты и опускается на низкую кушетку со скрипом.       За время первого акта в зрительский зал сползаются коллеги по цеху: генеральные прогоны это самый удобный способ увидеть постановку до официальной премьеры, да и никто не хочет торчать в театре до темноты в выходной. Арсений сам частенько забегает на прогоны, но никогда не отсиживает от начала до конца из-за занятости. Судя по беглому взгляду в зал, людей не становится меньше, наоборот их количество увеличивается, и от этого на сердце теплеет. Маша проживает свою Гитель так же, как и Попов своего Джерри: до дна, каждой клеточкой. Тихонько плачет и заразительно громко смеётся, бросается в Арсения реквизитными открытками, вновь пьёт молоко и репетирует танец.       — Так перестань же держать рукой моё сердце! — выкрикивает Попов от лица своего персонажа, сжав до хруста телефонную трубку, и адресует эту реплику всем, кто когда-либо добирался до сердца — это слишком личное и болезненное.       — А я что же… не держу рукой твоё сердце? — Маша надломленно улыбается, и Арсений видит именно Машу, не Гитель. Становится горько, но Попов быстро возвращается в повествование. Ссора персонажей выходит как всегда складно: Арс с Павловой рекордсмены по количеству препирательств и ругани во всём театре, да и играть злость как-то бодрит.       Ко второму действию Арсений чувствует, будто только-только вошёл во вкус и неспешно бредёт на грим, потому что ему нужно только пот со лба стереть, пока мимо вихрем пролетает Маша — ей нужна болезненная бледность, это сложнее, чем прижать к коже салфетку. Улыбнувшись пробежавшей мимо партнёрше, Арс тихонько выдыхает: кажется, всё идёт по плану. Чебатков пока отмалчивается, не давая никаких комментариев, лишь пару раз просит остановиться и начать ещё раз; коллеги по цеху сидят завороженные.       С началом второго действия Попов задумывается над мотивацией героя, который остаётся с Гитель исключительно из чувства долга и жалости — смог бы он тоже так, пожертвовать собственным покоем ради чужого? Увидев Павлову в гриме и с блестящими от слёз глазами, мужчина понимает: смог бы, потому что чужой покой и любовь заряжает лучше карьерных амбиций и достижений в спорте. Танцуя с девушкой посреди сценической кухоньки, помогая ей разогревать молоко, настраивая радио и целуя её в хрупкие плечи, думает, что даже хотел бы жить ради кого-то. Приносить что-нибудь вкусное к ужину, дарить внезапные подарки и жаловаться на свою бедовую голову, получая вместо осуждения тепло рук и объятия — «как гавань, как убежище, как благотворное тепло оранжереи».       К моменту поцелуя Арсений выжат и вымотан эмоциональностью сцен, уже не думает о чужих губах, лишь краешком сознания допускает мысль, что Маша и теперь оттолкнёт, и это точно кончится плохо — Женя их обоих прилюдно четвертует и вывесит у дверей театра вместо афиш на потеху публике. Режиссёр и без того изрядно попотел, оставляя на весь спектакль всего один-единственный поцелуй, символический и прощальный, оттого щемяще-волнующий. Арсу кажется, будто он слышит, как Чебатков задерживает дыхание в ожидании, и когда Маша приподнимается на мысочки и целует сама, старается незаметно для остальных улыбнуться: пусть ему не удалось примириться с Павловой, её шумом и бесцеремонностью, с одним препятствием они всё же справились и разрушили невидимый барьер.       У Маши губы мелко подрагивают, как и цепкие пальцы на плечах, и Арсений, начисто выпав из образа, гладит выступающие лопатки в успокаивающем жесте, а когда девушка отстраняется — обнимает и баюкает в своих руках, ощущая и собственное волнение, которое копится щекоткой в солнечном сплетении и вязким комком в горле.       В заключительной сцене Павлова танцует в самодельной пачке, вставая на пуанты, и Арс жалеет, что не наблюдал за этим прежде на репетициях, предпочитая сбежать в буфет и нахлебаться кофе: Маша тонкая и изящная в музыке, совсем непохожая на обычную Машку, которая громогласно объявляет о собственном появлении, много хохочет и придумывает коллегам глупые прозвища. Как будто вот она, настоящая Маша — плавная и будто бы летящая, окутанная тонкой дымкой света прожектора; Арс готов тысячу раз целовать руки световикам, потому что от такой красоты можно действительно свихнуться. Арсений осознаёт, что совсем не дышит, пока не звучит заключительный аккорд, который медленно тонет и растворяется в раздавшихся аплодисментах: жиденьких из-за небольшого количества зрителей, но оттого не менее ценных. Арс выходит на привычный поклон и цепляет за руку Машу, которую теперь бьёт уже крупной дрожью.       — И чего вы, скажите мне, выкаблучивались! Ой, черти, — Женя почти пританцовывает, встав со своего почётного места в центре первого ряда, и лыбится от уха до уха. Павлова хихикает и оборачивается на Арсения, ловя его взгляд, на который мужчина с удовольствием отвечает улыбкой и подмигиванием.       До гримёрок партнёры идут выжатые и вымотанные, ни одна репетиция не может сравниться с показом или генеральным прогоном. До премьеры остаётся совсем чуть-чуть, и нужно набраться сил, поэтому Арсений наспех переодевается из костюма и выходит на улицу, громко стуча зубами от холода. У черного входа стайкой воробьёв жмутся друг к другу коллеги, и Арс подходит ближе — не в одиночестве же стоять, в конце концов. Среди компании обнаруживается Маша, расслабленно пускающая кольца дыма из разомкнутых губ, и Попов изумлённо поднимает брови: прежде девушка за курением замечена не была. Павлова незаметно отпочковывается от коллег и подходит к Арсу, мягко улыбаясь.       — Иногда помогает расслабиться, — пожимает плечами Маша и протягивает Арсению сигарету. — Будешь?       — Буду, — зачем-то соглашается Арс и наклоняется к чужой ладони, не желая вытаскивать руки из карманов — морозы на дворе поистине сибирские, Петербургом и не пахнет. Маша коротко вздрагивает, но руку не отнимает, лишь перехватывает сигарету поудобнее и мажет Арсу по губам холодными пальцами, отчего мужчина неосознанно коротко облизывается.       — Ты как, живой вообще? — у девушки голос осипший, как будто она кричала весь прогон, и усталый.       — Скорее нет, чем да, — хмыкает Арсений, выпуская струйку дыма. Маша понимающе кивает и приваливается своим плечом к груди Попова, и тот на автопилоте вытаскивает руки из карманов и обнимает девушку. — Шарф отдашь?       — Ни за что, — тихо произносит Маша и щелчком отправляет дотлевший окурок в мусорку, после чего прикрывает глаза и расслабляется в объятиях.

***

      У Арсения ещё ни разу не было четырёх вёдер цветов в гримёрке, но день премьеры должен был стать особенным — так и случилось. Маше на помощь пришлось подзывать Чебаткова, который с кряхтением полз по лестнице и едва не растерял все розы на ступеньках под всеобщий гогот: на празднование удачной премьеры собрался хореограф, режиссёр, световики со звукачами и просто те, кто дошёл до показа и решил пожертвовать сном в пользу выпивки. Арсению пить очень уж не хочется, но стол уже почти накрыт, и все ждут только его, пока он с мученическим видом умывается от грима и разминает ноги, которые явно не созданы для того, чтоб отыгрывать целый спектакль в ботинках на два размера больше. Но чем богаты, тем и рады; перед костюмерами стелиться и выпрашивать всё равно бессмысленно, девочки вообще капроновые колготки по три раза зашивают, прежде чем получить новую пару.       Тишина гримёрки разрезается громким стуком в дверь, и Арсений даже успевает удивиться: редкий гость додумывается постучать, потому что Ваня вообще бестактный, Чебатков говорит «чё я там не видел», а больше к Попову никто не вваливается. Пока мужчина откашливается, чтоб позволить гостю войти, дверь распахивается, и Арс расслабляется — теперь всё точно как обычно, небо на землю не грохнется, снег в июле не пойдёт; никаких правил и стеснений.       — Арс, ну это пиздец просто, я ревела как дрянь, — в помещение вваливается всхлипывающая Ксю и тут же налетает на Арсения с объятиями. Тот тихонько хмыкает ей в макушку и стойко выносит лёгкие шлепки по спине. — Скажи мне, они ведь остались вместе? Иначе я вам устрою…       — А это как ты захочешь, — с улыбкой отвечает Арс и отстраняется, когда хватка девушки ослабевает. — Но я вижу, тебе понравилось. Отзывы приходили уже?       — Ты думаешь, я работала? Как начала плакать в середине второго акта, так и продолжаю до сих пор, — в качестве подтверждения Ксю достаёт бумажный платочек и стирает разводы туши со щёк.       — Ой, не, салфетка тебе уже не поможет. Иди сюда, — Арсений отодвигает стул от столика и усаживает Ксю, после чего закапывается почти с головой в огромную косметичку в поисках мицеллярки. Девушка доверчиво подставляет щёки под касания Попова и благодарно улыбается после.       — Давай отзывы смотреть.       Ещё на полчаса Арсений оттягивает возвращение к коллегам-актёрам: смотрит чужие посты и истории в Инстаграме с телефона девушки, сыто улыбается каждому лестному комментарию и подмечает про себя, что всё-таки в этом образе выглядит ужасающе хорошо, хоть всю жизнь костюмы со шляпами носи. Видео в зале снимать, конечно, запрещено, но никто, конечно, к советам не прислушивался, поэтому в ленте попадается несколько публикаций про танец Маши. Мысленно Арс решает после возвращения домой непременно пересмотреть ролики и убедиться, что из зрительского зала всё выглядит настолько же эмоционально, как с его точки на сцене. Ксю собирается сбегать, но Арс тянет её за собой в большую гримёрку.       Кто-то встречает девушку одобрительными улыбками и дружескими объятиями, Маша же быстро сдувается, хотя буквально секунду назад хохотала над наверняка жутко пошлой шуткой Чебаткова. Арсений отходит в сторонку от Ксю и позволяет ей увязнуть в десятках приветов и вопросов, а сам наливает себе какой-то газировки без алкоголя и присаживается на диванчик недалеко от Маши. Та не вжимается в подлокотник подальше от него, и это уже успех, но заметно ощетинивается, будто ёжик выпускает иголки, и пыхтит. Арсений улыбается и салютует ей стаканом, и Павлова с вялой улыбкой кивает в ответ.       В какой-то момент Арсению становится невозможно скучно наблюдать за тем, как коллеги по цеху планомерно накачиваются алкоголем, их взгляды становятся плывущими и не слишком осознанными, на чужих щеках и шеях расползаются румяные пятна, и мужчина уже планирует вызывать такси. Маша тоже выглядит скуксившейся, пьёт горячий чай и даже придвигается к Арсению, уступая место пришедшему администратору. «Слава Богу, Вадим в отпуске», — думает про себя Арс и улыбается собственным мыслям уголком губ. Соприкасаясь своим коленом с ногой Маши, Арсений едва ли ощущает реальное физическое тепло, но на душе ощущается какое-то весеннее солнышко, едва расцветшее, но мягкое и ласковое. Хочется сохранять это несчастное перемирие как можно дольше, пока позволяют обстоятельства, настроение и положение звёзд. В условиях шумящей и гудящей ульем гримёрной Арсений всё равно умудряется чувствовать себя одиноким до ужаса, но присутствие рядом Маши — такой же трезвой, усталой и разморённой — сглаживает острые углы, позволяет немного расслабиться.       Когда в гримёрке оказывается колонка с громкой музыкой, Арсений точно решает сбежать и наконец выскальзывает из помещения, надеясь уйти незамеченным. Под отзвуки песни Наташи Королёвой чужих шагов за спиной не слышно, поэтому Попов почти переходит на позорный бег и скрывается за дверью в своей гримёрной, но почти сразу слышит за спиной скрип петель и оборачивается — в проёме стоит Маша и улыбается, прищурившись.       — Ты что, убегаешь? Как некрасиво, Арсе-ений, — шутливо журит мужчину партнёрша и грозит пальцем. — Ты на такси?       — Да. Хочешь со мной доехать? Если ты не переехала в очередной раз, а то я уже запутался: Просвет, центр… — Павлова хмыкает и качает головой, пока Арс судорожно соображает, зачем Маша вообще это всё спрашивает и зачем пришла.       — Не хочу, Арс.       — А пришла тогда зачем? — Арсений сводит брови к переносице и недоуменно чешет подбородок. Маша пожимает плечами и коротко хихикает.       — Не знаю. Может шарф вернуть, а может перчатки отобрать для полного комплекта, или похвалить, или побухтеть на тебя, что ты что-нибудь не так сделал, — Маша выглядит блаженно-спокойной, улыбка — сплошное умиротворение, пока Арсений выглядит как мем «а как какац». Видимо, у него на лбу материализуется вопросительный знак, потому что Павлова заливается хохотом и подходит чуть ближе, чтоб разгладить морщинку на лбу большим пальцем.       — Э-э, ясненько, — Арс пытается сделать вид, что всё понял, и замирает, не зная, что делать дальше. Маша стоит и как будто чего-то ждёт, и Арсения настигает паника: а делать-то шо? Цветы ей передарить зрительские, предложить выпить, оставить её здесь и уехать? Маша делает всё сама — подходит чуть ближе, приподнимается на носочки и обнимает. Крепко обхватывает руками и кладёт голову на плечо Попову, а тот продолжает стоять каменной статуей, пока не соображает, что стоило бы ответить, а то это как-то невежливо и вообще тупо.       — С премьерой. Думаю, мы отлично справились, — тихо говорит Маша, отстранившись, и подмигивает Арсению на прощание, и он отвечает коротким кивком и улыбкой. Тот остаётся стоять и ещё несколько минут смотрит в закрывшуюся дверь.