3. Друг.

      Так уж вышло, что дружбу иронично спокойный Эрвин заводил с драк. Хоть и не всегда был их участником.       Урну, как рог изобилия, переполненную смятыми бумажками, сопливыми салфетками, промокашками и яблочными огрызками перевернули вверх дном, и всё содержимое обрушилось на голову мальчика, забитого в угол лестничного пролёта. Он прикрыл волосы локтями, но испорченное перо всё равно застряло в воробьиных прядях, а остатки чернил брызнули на лоб. Раздался дружный хохот троицы обидчиков. — Эй, урод, тебя что, в детстве кипятком облили?       Мальчик переполз на четвереньки и упёрся руками в холодный каменный пол, пытаясь подняться. Он снизу вверх, из-под сальной чёлки, посмотрел на остряка злобным, хмурым взглядом. На половину лица растянулось красное родимое пятно, — в школе ему было достаточно этого, чтобы превратиться в мишень для насмешек других детей, а природному уродству стать яблочком. Во время перерыва все гурьбой вываливались в школьный двор: поболтать, погонять мяч, попрыгать на скакалке, а отщепенцы, не успевшие затеряться в толпе, затаскивались в пустые углы школы и по трети часа каждый день исправно терпели издёвки, — молча и с опущенным взглядом. А он, упрямец, сопротивлялся. — Фу, пугало, не смотри на меня так, жуть берёт, — скривился рыжий из троицы. — Странно, как от тебя собаки не шугаются, — отозвался другой. — Нет, странно то, что твоя мамаша не выкинула тебя в речку ещё младенцем, — глупо посмеиваясь, подхватил рыжий. — Так нет у него никакой мамаши, — ехидно заметил молчун, сунувший руки в карманы брюк. — Да, вот это картина, — протянул рыжий. — Уродец, да ещё и сирота. — Я не сирота! — рявкнул оскалившийся мальчик и ринулся головою в живот обидчика, как телёнок без рогов, возомнивший себя быком.       Вцепился в галстук задиры, потянул на себя, но рука соскользнула, а сам он тут же отлетел в стенку и ударился затылком. Перед глазами всё заплыло. Он осел на пол, потирая макушку. — Держи руки при себе, гадёныш, — оскорблённый прикосновением, выплюнул рыжий и шагнул ему навстречу, закатывая рукава рубашки. — Сейчас я тебя научу уважению к старшим... — Привет, ребята, — послышался непринуждённый голос сверху лестницы. Все трое резко сделали шаг назад. — А что вы делаете?       Синяя жилетка, белый воротничок и прилизанные белокурые волосы, блестящие в солнечных бликах. Мальчик хлопал большими голубыми глазами и переводил невинный взгляд с троицы на дрожащий на полу комок, едва походящий на человека. Рыжий нахмурился и выдвинул челюсть вперёд. — Мимо иди, — процедил он. — Почему? — Ты дотошный, что ли? Мимо иди, тебе говорят. — Я не уйду, — возразил белый воротничок. — По башке давно не получал? — рыжий теперь поднимался по лестнице прямиком к мальчишке.       На его плечо вдруг опустилась рука молчуна; он наклонился к самому уху и прошептал: — Оставь. Это сын господина Смита.       Получать по шапке от учителей мало кто хотел. Рыжий зло зыркнул на мальчишку на лестнице и, мотнув головой товарищам, вместе с ними быстро спустился во двор. Когда гулкие шаги растворились в шуме улицы, мальчишка подошёл к сидящему на полу. — Как тебя зовут? — с улыбкой спросил он.       Мальчик, сидящий на полу в окружении мусора, поднял на него мутные, точно вода в болоте, глаза и нахмурился, ожидая очередной насмешки. Сжался в комок как ёж с растрёпанными колючками волос. Поджал тонкие губы, пожёвывая их, затем невнятно, вполголоса назвался. Время, словно моль, выело это имя в полотне памяти. Как сильно не напрягай истёртые извилины, не вспомнить. Неприятно вспоминать то, что ранило так сильно. — А я Эрвин, — белокурый мальчишка протянул руку.       Его ладонь сначала недоверчиво, а затем крепко сжали холодные, длинные пальцы.       Так у Эрвина Смита появился первый друг.

***

      Эрвин — само очарование, — так часто говорят на приёмах и банкетах. Он в ответ целует морщинистую руку, пожимает другую, с чередой колец, учтиво кивает. Слышит, постоянно слышит: Эрвин — красавец, душка, настоящий джентельмен, — терпит это, когда разведке нужны деньги. А нужда эта досадливо постоянна. Но всё совсем не так. Вообще-то, Эрвин неразговорчив, он не любит шутить, не любит флиртовать, не любит быть этакой праздничной люстрой в центре бального зала, яркой, большой, горящей. Он любит читать у себя в кабинете. Молча. В тишине. Он хотел бы быть не дурацкой люстрой, а свечой над книгой поздней ночью. Только и всего. Но один талый огарок не сможет осветить дорогу к мечте и... Нет, в этой метафоре слишком много света, а в жизни Эрвина — лишь мрак, в котором один за одним дохнут даже светлячки. Потому, когда на приёмах звучат чересчур личные вопросы о семье и друзьях, он обаятельно улыбается и вместо слов отпивает из бокала. Горечь спиртного стекает по горлу. Он не думает над ответом ни секунды. Старается не думать об этом. Это больно.       Эрвину с излишком хватило бы пальцев на оставшейся ладони для того, чтобы пересчитать всех своих друзей. Не сейчас, — за жизнь. По одному в разное время (более, чем достаточно), в сумме их было трое.       Сначала в школе. Перерывы он проводил не во дворе, а в библиотеке. Сидел один, ел один, домой шёл тоже один. Если ему и было одиноко, то редко, когда в отцовской коллекции не находилось занятной книжки. Так длилось недолго. Потом он встретил этого долговязого мальчишку с родимым пятном на лице. Он был тихим, говорил всегда по делу, — Эрвину это нравилось. Эрвин давал ему списывать и делился печеньем из дома. Они стали обедать вместе и вместе ходить домой. Его первый лучший друг. Эрвин был рад. Затем дружба кончилась.       После смерти отца Эрвин пошёл в кадетский корпус, уже зная, среди детей выживает сильнейший, а значит тот, кто всем нравится. Добрый, учтивый, смешной. Эрвин стал таким. Товарищи его любили. Все, кроме одного высокомерного засранца по имени Найл, что вечно пытался задеть его острым словом. Найла до зуда под кожей выбешивали прилизанные волосы Смита и его вежливая улыбочка. Он считал Эрвина лицемером. В целом, Найл был прав. Они даже подрались однажды, после чего напряжение между ними быстро сошло на нет. А пару дней спустя они, вместе дежуря на кухне, разговорились. Оказалось, что Найл не такой уж засранец, а Эрвин просто умеет общаться с людьми, а не корчит из себя святую невинность. Они держались друг за друга до самого выпуска. Даже когда между ними встала Мари, Эрвин безмолвно отступил. Ведь отступать было куда: его ждал Разведкорпус. Найла ждала столица и молодая жена. После выпуска они встречались редко, Эрвин спрашивал про детей и Мари, Найл сухо выдавал «порядок», затем они коротко кивали и отводили взгляд. Например, как сегодня, перед совещанием у Закклая. Эта пытка длилась уже третий час, — у главнокомандующего было говорливое настроение. Найл прикрыл осунувшуюся от возраста челюсть и зевнул, после почесал редкие усы и снова сложил руки на груди. По высокому окну зала для заседаний барабанили редкие капли дождя. Утро выдалось серым и сонным. Приходилось щипать себя за бедро, чтобы ненароком не закрыть глаза. Монотонный, жужжащий голос Закклая громко зачитывал постановление королевского совета, — настолько формальность, что хотелось опрокинуть кресло и выйти за дверь с громким хлопком. Кресло, кстати, оказалось неудобным, поясница ныла. Эрвин вздохнул и скосил взгляд на пустое место возле себя.       Последним его другом был Леви. Как зафиксировано в отчётности: «особо опасный преступник из Подземного города», — это вообще что-то из ряда вон. Хмурый, грубый, с телосложением подростка и лексиконом сапожника. Эрвин не собирался с ним дружить. Да и ни с кем не собирался. Желание делиться с кем-то печеньем и обмениваться синяками растворилось в морщинах на лбу и строгом марше по карьерной лестнице, да и потом уже было не до того: вылазки, заседания, приёмы. Оно как-то само вышло. Не было «давай дружить?» или протянутой руки. Было «я убью тебя», а затем вдруг пара рюмок и «выпьем?». Леви находился рядом так часто, что это вошло в привычку у обоих. Отсутствие одного вызывало у другого тоску, молчаливую, но ощутимую. Эрвину и сейчас не хватало его кислого лица и бурчания под нос о том, «как же заебали эти толстомордые бюрократы». Он бы смеялся про себя, но снаружи, конечно, бы хмурился и качал головой, командор же. У Леви есть удивительная способность — говорить всё, что вертится на языке. Виной тому, отнюдь, не глупость, а хроническое отсутствие лицемерия. Они с Эрвином уравновешивали друг друга, это было целесообразно и приятно: Леви озвучивал мысли Эрвина, Эрвин извинялся за Леви. А сегодня извиняться было не за кого. Эрвин в одиночку платил цену за своё звание. Заседание подошло к концу. Эрвин поднялся из кресла последним. Хотел выйти, но голос Закклая его остановил: — Смит, задержись ненадолго.       Эрвин проглотил раздражение, развернулся и, как того требовал устав, положил кулак на сердце. Не тот, конечно. Закклай скользнул взглядом по пустому рукаву. Эрвин поднял подбородок. — Вы что-то хотели, главнокомандующий? — Да, прикрой дверь.       Эрвин исполнил приказ. — Значит, — неторопливо начал Дариус. — В последней экспедиции вы не наткнулись на следы виновных в прорыве Марии и Розы? — Как я уже писал, нет, сэр. Путь к югу от Розы абсолютно чист. Мы не обнаружили ничего, что могло бы говорить об их недавнем пребывании в том районе. — Это плохо. Лучше знать, откуда ждать нападение, — качнул головой Закклай. — Ну, а что внутри Стен? Есть новости? Может, в новом выпуске есть подозрительные элементы? — Рано об этом говорить. Как я уже трижды отмечал в докладах, девиантного поведения среди моих подчинённых не наблюдается, — терпеливо отрапортовал Эрвин. — А если в наших рядах до сих пор есть враги, то они тщательно скрываются, и мы пока никак не можем повлиять на их проявление. — Ты пойми, Смит, это не моя прихоть. Совет короля требует отчётности. Тем более у них недавно сменилось руководство. Они всё с большей неохотой выделяют средства на вашу деятельность. — Быть может, если бы у нас с Советом совпадали цели, такой ситуации бы не возникло. — В каком смысле? — нахмурился Закклай.       Эрвин перевёл взгляд на водную рябь, покрывшую оконное стекло с улицы. Прищурился. — Что вы слышали о Культе Стен? Насколько мне известно, Совет короля также спонсирует и их существование. — Я не возьму в толк, какая связь у Разведкорпуса и Церкви? — Весьма непосредственная, сэр. Они располагают информацией, необходимой нам для развития дальнейшей стратегии, однако наотрез отказывают в сотрудничестве. — Я бы хотел помочь, Смит, но Культ Стен не в юрисдикции Военного Министерства. — Понимаю, сэр, и прошу от вас того же. Мы не всесильны. Наш главный инструмент в сложившейся ситуации — время. — Боюсь, с нынешними настроениями Совета, времени у вас осталось немного. Они ждут результатов. Это была последняя ваша экспедиция до весны, а зима обещает быть длинной, — Закклай поправил очки. — Что ж, желаю удачи, можешь быть свободен.       Эрвин вышел из зала для заседаний с чувством полного отвращения ко всему окружающему и внутреннему. Эта вечная гонка в никуда выбивала из сил. Похоже, придётся снова сходить на пару приёмов и поиграть на публику лучезарной улыбкой. А может, забыв о самоуважении, даже показательно приминать пустой рукав, — «вон, посмотрите, какой герой, калека, а продолжает бороться». Без финансирования зимой придётся несладко. А тошноту от собственного лицедейства можно запить бокалом игристого.

***

      Каждый день Эрвин вскакивал в кровати с холодным лбом, оттого что по щекам его хлестала назойливая мысль о том, что он где-то осёкся или вот-вот осечётся. Она не имела ни формы, ни имени, ни даже намёка. Это была чуйка. Но Эрвин никак не мог разобрать её стенания и оттого злился на себя. Будто с рукой он потерял и ориентир. Будто инвалидность сделала его обычным солдатом с ночными кошмарами и фантомной болью в руке. Повсюду его, словно голодные щенки, донимали рутинные заботы, таская за штанины и кусая за голени, а он всё бежал, бежал и бежал от них. Но нужно остановиться и взглянуть: а может и нет никаких щенков?       Эрвин отряхнул скамью ладонью и сел. Одёрнул смявшийся пустой рукав куртки, будто кто-то мог видеть. Неспешно лысеющий городской сквер радушно спрятал его в паутине теней, падающих от переплетения кленовых крон. Если бы не расчищенные пешеходные дорожки и чугунные скамьи со спиральными подлокотниками, можно было бы даже представить, что он за Стенами. После муторного бумажно-оформительского процесса и пары заседаний напряжение сдавливало виски. Эрвин втянул носом прелый запах опавших листьев и недавно прошедшего дождя. Холодный воздух гладил лицо, морозя кончик носа. Эрвин неспешно размял шею. Возвращаться в дежурную военную конюшню, а затем в штаб он не торопился. Хотелось побыть одному. Около десяти минут у его желания не было помех, кроме дроблённого крика скворца и ветра, но их компания особо не досаждала. Чего не скажешь о приближающемся шарканье шагов и настойчивых попытках прочистить горло. Человек преодолел рубеж периферии глаза. Эрвин надеялся, что он пройдёт мимо.       Наивная вещь надежда, да?       Человек сел рядом. Немного поелозив в поисках удобного положения, он замер. Эрвин, чтоб не показаться грубияном, обождал минуту и приподнялся, расправляя манжет рубашки, торчащий из-под рукава куртки. — Я помешал вам? Ради Сины, прошу прощения, — голос был тихий, но твёрдый.       Эрвин обернулся, скользнул взглядом по опущенному затылку и покачал головой. — Ничего страшного. Я собирался уходить. — Нет, я же вижу, что потревожил вас. Прошу, садитесь.       Человек махнул рукой на скамью и отодвинулся на самый край. Уходить и в самом деле не хотелось. Здесь было тихо. Эрвин сел обратно, и напряжение вновь стало сгущаться в мыслях, как кипящее в кастрюле молоко. Прискорбно, но не смертельно, — он привык. Озабоченность ежедневно сводила мышцы, а заодно и его с ума; доктор на регулярном осмотре говорил, что у Эрвина в спине грыжи. Эрвин кивал и уходил. Не страшно. Хуже те грыжи, которые щупаешь памятью, а не пальцами. Эрвин скосил взгляд на своего случайного соседа: тот скатился по скамье и запрокинул голову к вышивке чёрных ветвей на небесной канве. На нём был синий костюм, поношенный, но из хорошей ткани, под ним рубашка в тон. От прямого пробора до хребта уходили тусклые коричневые пряди. На острые черты лица была натянута дряблая серая кожа, выдавая явно не юношеский возраст. Человек смотрел в высь и пожёвывал губы. Эрвин отвернулся. — А я узнал вас, — резко заявил человек. Эрвин вновь взглянул на него, но тот по-прежнему смотрел в небо. — Вы Эрвин Смит. — Да, вы угадали, — не скрывая раздражения в голосе, ответил Эрвин и напряг плечи, будто готовясь к шквалу очередных нападок. — Что ж, это большая честь — сидеть на одной скамье с самим командором Разведкорпуса. Я польщён. — Бросьте. Я не терплю лести, — отозвался Эрвин, уловив насмешку. — О, в этом я вас понимаю. Влияние авторитета и денег творят чудеса с людьми. Но уверяю вас, я даже на собирался льстить. — Значит, вам это знакомо? — прищурился Смит. — Кто вы такой? — В эту минуту ваш собеседник. А беседа пока приятна, не превращайте её в допрос.       Эрвин замолчал и откинулся на спинку скамьи, краем глаза наблюдая за человеком рядом. Тот постукивал длинными пальцами по бедру. — Пользуясь случаем, — продолжал человек. — Хочу выразить своё искреннее сочувствие по поводу последних неудач разведки. Ваше дело правое, но весьма не благодарное. — Откуда вам известно о неудачах, позвольте узнать? — О, пару монет на газету у меня уж найдётся, — резко рассмеялся человек и стих так же резко, будто звенящую струну зажали между пальцев. В этом было что-то знакомое. — Да, верно. Я и забыл, что все наши промахи становятся достоянием общественности.       В его манерах и поведении читались вызов и ребячество. Но главная странность, непозволительно грубая для светского человека, а именно так его определил командор, — он ни разу не повернулся к Эрвину лицом. Сидел боком, сложив руки на животе, и смотрел куда угодно, но не в глаза. — В каком-то роде это тоже служба на пользу человечества. Люди обожают сплетни, а разведчики их частый предмет. — Мы не шутовством занимаемся. — Ну, это вы так считаете. Шутовство в глазах смотрящего.       Трель скворца заполнила неловкую паузу. — Пожалуй, мне пора.       Эрвин начал вставать, но пустой рукав будто зацепился за ветку и не давал этого сделать. Веткой оказалась рука человека в синем костюме. Опавшая чёлка скрыла его глаза. Он упрямо тянул Эрвина обратно на скамью. Его голос стал ниже: — Останьтесь. Я настаиваю.       Эрвин сел. Опять. Это стало напоминать игру в кошки-мышки, и Эрвин почему-то каждый раз давал себя поймать. Правым ухом он ловил каждое движение и вздох собеседника, а на левое интуиция шептала ему догадки. Случайность их встречи стала вызывать подозрения. — Вам есть что мне сказать? — серьёзно спросил Эрвин. — Да. Есть кое-что. — Я слушаю.       Человек помолчал немного и снова принял расслабленную позу, закинув ногу на ногу, а руку на спинку скамьи. — Мы живём в странную эпоху, да? — задумчиво произнёс он затем, покачивая носком туфли. — Эти Стены ограничивают не только тела, но и разумы людей. А люди... они боятся величия, боятся самих себя. Это забавно. — Неужели? — сухо поинтересовался Эрвин. Разговор стал его утомлять. — Да, это очень забавно. За Стенами господствуют титаны, а в Стенах мракобесие. И о каком светлом будущем мы можем говорить? — Довольно говорить намёками. Я не барышня и не терплю прелюдий. Переходите к делу. — Не терпите лести, не терпите прелюдий. Вы довольно нетерпеливый человек, командор Смит. — Занятой, — поправил Эрвин. — Ну, раз тайна Стен вас не волнует, тогда не буду вас больше задерживать, — бесстрастно вздохнул человек, всплеснув руками.       Если бы было хоть что-то с двенадцати лет, что занимало его ум больше, Эрвин бы без сомнений ушёл. Но он остался. — Что вам известно? — напористо спросил Эрвин. — То же, что и вам. Король потворствует лицедеям в погонах и рясах и карает чересчур любопытных. Казна пустеет, люди ропщут. Разведка доживает свои последние дни, — будто перечисляя ингредиенты для блюда, качая головой, отчеканил человек. — Что ж, вы не глупы, раз понимаете. Но что вы пытаетесь этим сказать? — Не пытаюсь, говорю: народ недоволен, восстание неизбежно, а исход непредсказуем. Если, конечно, не оказать должного воздействия. — И под воздействием вы имеете в виду?.. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. — Люди восстанут, но при чём здесь разведка?       Человек вновь коротко рассмеялся, качая головой. — Тут всё просто. Разведка и король. Этот симбиоз кончится смертью одного и славой другого. Вы должны это понимать, остаётся лишь сделать выбор.       Эрвин усмехнулся. — Предлагаете мне участие в государственном перевороте? На скамейке посреди сквера? И я должен поверить? — Думаете, я ненормальный? Или что меня подослали? Резонно. Но не то чтобы вашим врагам нужны доказательства, чтобы лишить вас полномочий. — Я вас и правда не понимаю, — с напускной наивностью заявил Эрвин и поднял брови. — Наших врагов не интересует ничего, кроме человеческой плоти. — Вы поняли, о каких врагах я говорю. Не пытайтесь выглядеть идиотом, вам не идёт.       Эрвин скрыл улыбку за плотно сжатыми губами. Обычно люди любят идиотов. Он повернулся к своему собеседнику и взглянул на него по-командорски строго: — Пока что сумасшедшим выглядите лишь вы. — Идея и правда безумна. Но риски стоят того, поверьте. — Перейдём к конкретике, я начинаю жалеть о потраченном времени. — Конкретика? На скамейке посреди сквера? Я, может, и сумасшедший, но не настолько, — человек звонко хохотнул. — Думаю, до вашего следующего визита в Столицу у нас есть... — он на секунду задумался, — где-то месяц. Обдумайте и приходите на то же место, — человек обвёл взглядом зелёную рощу с рыжими веснушками сухих листьев. — Для центра города здесь удивительно спокойно.       Эрвин прикрыл глаза и встал. Разговор с городским сумасшедшим отнял драгоценное время, выделенное для перерыва от суеты. — Как мне к вам обращаться? — исключительно ради приличия спросил Эрвин. Он собирался услышать имя этого человека и произнести его последний раз в своей жизни. — Имя... Да, точно. Пусть будет Шиган. — Смеётесь? Вы ведь только что его выдумали, — обречённо выдохнул Смит. — Тем не менее, если вы назовёте меня так, я отозовусь. Разве нужно большее? — Не нужно, — качнул головой Эрвин, спешно подошёл к человеку, что всё так же смотрел в высь, и протянул руку. — Спасибо за беседу, Шиган, и прощайте.       Человек невыносимо медленно разгибал шею, а затем исподлобья взглянул на Эрвина. Левое веко и бровь покрывала красная вуаль родимого пятна. Глаза грязного зелёного цвета, похожие на речной ил, утягивали Эрвина внутрь чёрных узких зрачков. Человек протянул руку в ответ. Ладонь Эрвина сначала недоверчиво, а затем крепко сжали холодные, длинные пальцы. Он отшатнулся. Наспех кивнул и пошёл прочь из сквера.       Это наваждение.       Он просто спутал. Мало ли сколько юродивых на свете...       В горле пересохло, а тело дробил озноб. На мгновение в зелёных глазах Эрвину померещилось сожаление, и в ушах как наяву зазвенело детское отчаянное прости. От воспоминаний болезненно сжало грудину.

***

      Жарким летним днём Эрвин вместе с другом, чьё имя дырой зияло в воспоминаниях, сидел на берегу пруда. Шиган бросал в воду камни, высматривая блинчики на поверхности. Эрвин сидел на пеньке, вытянув ноги и запрокинув голову к небу. — Отец считает, что они что-то скрывают. В наших учебниках много несостыковок. Мы до сих пор не знаем, откуда взялись Стены. Кто их построил? Когда появились титаны? — он хмурил широкие брови. — Он думает, что люди просто... забыли. Или их заставили забыть. Это всё так странно. — А зачем он нам тогда рассказывает всё это, раз сам не верит? — очередной камень пролетел над стоячей водой. — Он же учитель. Ему за это платят, — вздохнул Эрвин и сморщил нос: из-за облаков выглянуло солнце.       Лягушки надрывисто квакали и время от времени тревожили гладь воды всплесками. Назойливая мошкара жужжала даже в носу. Ветер прибивал к берегу густой запах водорослей и ила. Перед глазами пролетела стрекоза, шумная и зелёная, как бутыльное стекло. — Вот бы узнать, что там, за Стенами...       Эрвин взглянул вдаль, на серую глыбу Розы, за которой обрывался горизонт. Каменный пласт был словно бельмо на голубом глазу. — Эге, ты чего это, в разведчики хочешь податься?       Эрвин облизнул губы. Он думал об этом всю неделю. — Да, если это единственный способ увидеть мир за Стенами, — решительно ответил Эрвин и опустил взгляд на друга. Тот теперь сидел на корточках у самой воды и теребил что-то в руках. — Ты настолько одержим этой идеей, что готов помереть? Чудик, — хихикнул он. — За достойную идею и умереть не жалко. А увидеть, что там... узнать, что или кто там на самом деле скрывается... — Эрвин задержал дыхание. — Это самая достойная из достойнейших идей. — Ну, не знаю, — уныло протянул мальчишка у воды. — По-моему, понятно, что там: титаны. И нечего за Стенами делать нормальным людям. Лучше идти в полицию, как мой отец. Вся жизнь в центре, так он говорит. — Он так говорит, потому что другого не видел. — Хочешь сказать, он не прав? — мальчишка напрягся и хмуро зыркнул на Эрвина через плечо. — А твой отец прав. Так, что ли? — Его кулаки резко сомкнулись, зажимая что-то внутри.       Эрвин пожал плечами и не ответил. Его друг не был злым. Он был тихим, но заводился с полуоборота. Кулаки мальчишки разжались, внутри оказался лягушонок; лягушонок не двигался. Мальчишка встряхнул ладони и, сунув руки в карманы широких брюк, отошёл от воды как ни в чём не бывало. Стал жевать губы и ковырять песок носком сандалии. — Это всё фантазии, — чуть погодя, буркнул он. — Какой смысл королю скрывать правду? Мой отец верит ему, а я верю отцу. — Как и я своему. — Ну и зря. Он тебе этой лапши навешал на уши, а ты и рад слушать. — Не говори так. — А что, никогда в голову не приходило, что твой отец может ошибаться? — Может, конечно, но в этом он точно прав, — улыбнулся Эрвин. — Ладно. Зачем нам спорить, если мы всё равно останемся при своём? — Аргументы закончились? Так и скажи.       Эрвин сдержал смешок и зажмурился, запрокинув голову. Вступать в полемику с этим упрямцем было бессмысленно. Солнце стало напекать лицо. Захотелось раздеться и нырнуть в холодную речку. Окунуться в свежесть, раскрыть под водой глаза, увидеть ленты чёрных водорослей и стайки юрких рыб, обнаружить новое неизведанное нечто, чужой мир, такой близкий к ним и такой парадоксально недостижимый. Интересно, то же самое ли его ждёт за Стенами? (а за Стенами только вязкая, зловонная трясина, болото с трупами на поверхности, наступишь раз и увязнешь до смерти, только Эрвин пока этого не знает). — Если я пойду в кадетский корпус, пойдёшь со мной? — Эрвин повернулся к другу и долго ждал встречи взглядами.       Дождался. Зелёные глаза за мутной поволокой смотрели из-под чёлки. — Нет. — Почему? — Я буду с тобой до конца, Эрвин, — серьёзно ответил он. — Но за Стены не пойду. Тихая, никчёмная смерть не для меня. Я и так живу так всю жизнь. Мне нужно большее. — Большее ждёт нас за Стенами! — Эрвин вскочил на ноги. — Это просто глупые мечты. — Это не так, — процедил Эрвин. — Вот увидишь. Я попаду за Стены и... — И умрёшь, — жёстко перебил его друг.       Эрвин резко помрачнел и отвернулся. Голова упала на плечи. Изнутри, как червь яблоко, его выедала обида. Лицо покраснело. Кулаки сжались. — Я думал, ты понимаешь меня... — прошептал Эрвин и выпрямился. — Я, пожалуй, домой пойду. До скорого. — Стой, — вдруг его дёрнули за рукав. — Не уходи. Я не хочу, чтобы ты уходил.       Эрвин развернулся и из-под опущенных бровей взглянул на своего друга. В последний раз, когда он им действительно был. Тонкие нервные губы трепыхались в поиске нужных слов. Он повернул лицо боком, будто в такие моменты ещё больше стыдился своего уродства. С извинениями у него всегда было туго. А нужда в этом возникала часто. — Мне и правда домой нужно, — повёл плечом Эрвин. — Нет, я говорю... не уходи в разведку. — Не могу. Узнать, что там на самом деле скрыто, — это наша с отцом мечта. — Ты мне друг? — тихо, но жёстко спросил он. — Друг, — ответил Эрвин. — Тогда не уходи. — Прости.       Это же жалкое прости проблеял Эрвин на могиле отца.       Тело господина Смита нашли в судоходном канале между Синой и Розой. Несчастный случай: вывалился за борт, не заметили, задавили, якорь распорол труп. По крайней мере это Эрвину рассказал полицейский.       Это же бесполезное прости выпалил неШиган, заявившись на порог его дома день спустя. Эрвин тогда молча кивнул и закрыл дверь.       Так Эрвин Смит потерял своего первого друга.