4. Новое.

      Чужими был запах жжённого масла, въевшийся в стены, и шершавый пол под босыми пятками, и дурацкие занавески, расшитые в мелкий цветочек, и старые платья, висящие мешком на острых плечах. Уна не знала как вести себя в этом новом маленьком мирке, в котором очутилась по стечению случайностей. Каждый вечер она открыто заявляла, что всё, он последний в этом доме, она уйдёт, сбежит, найдёт что-то получше, но вечера эти множились, а Уна никуда на уходила. Стала привыкать, хоть и морщилась от этой мысли. Здесь было тесно и тяжело дышать, но если честно, уходить уже никуда не хотелось. Да, было шумно, душно, по горло сытно и просто невыносимо, но никогда, никогда не было одиноко. Забавно, как с незнакомцами Уна впервые обрела семью в том самом понимании слова, когда внутри растекается тепло, а на губах улыбка… Но это случилось только спустя много дней после того, как Уна впервые оказалась в ни чем непримечательном доме на краю Стохеса, с шиповником во дворе и обветшалым жёлтым забором.       Тот вечер был холодным, ветреным и таящим в себе новое.       Эйш усадила Уну за маленький круглый стол и накинула ей на плечи цветочную шаль с катышками и запахом старости. Уна сморщила нос, но слишком замёрзла, чтобы отказываться. Сутулая старушка возилась у печи, от которой к щекам приставал жар. Эйш подошла к ней и заговорила шёпотом. Уна огляделась. Кухонька походила на библиотеку, где вместо книг на полках хранились солонки, крупы, поварёшки, скалки, грозди чеснока, банки с вареньем, пряностями и чаем; казалось, если ненароком чихнуть, то всё это задрожит и с грохотом попадает на пол. Уна на всякий случай задышала тише. Она, как спрессованная пружина, вжала голову в плечи, ноги спрятала под стул и сидела в таком напряжении, точно на неё в любую секунду мог обрушиться потолок. Под носом, на красной скатерти с рюшами, вдруг оказались чай и тарелка с ягодным пирогом. Эйш села рядом и кивнула на угощение. Не успела Уна коснуться блюдца, как на кухню ворвалось нечто визгливое, громкое и вихрастое и набросилось на Эйш. Та только рассмеялась в ответ, а нечто разделилось надвое и оказалось детьми: мальчишкой и девчонкой с чёрными бусинами глаз на уровне стола. Они прижались к коленям Эйш и затихли, с тяжелым от бега дыханием и любопытством разглядывая гостью. Уна смотрела на них тем же недоумённым взглядом. — Это твои дети?       Улыбка Эйш стала жёсткой и натянутой. Она покачала головой и отвела взгляд, потрепав мальчика по чернявой голове. — Это мои внуки, — через плечо кинула старушка. — Я Лала. — А, понятно.       Уне ничего не стало понятно. Также ей не было никакого дела до сотни местных чад, куда больше сейчас волновали собственные желания. Она не знала, что будет дальше. Ей было до одури страшно, так, что пальцы подрагивали. Но Уна давилась этим страхом, что был на вкус как тесто и запечённая брусника, давилась, запивала чаем и глотала. Она жевала долго, механично и пыталась совладать с собой. Главной задачей было не заплакать, только не сейчас, не при чужих. Когда она доела пирог, допила чай и разрумянилась от тепла и сытости, Уна скинула с плечей шаль и, выпрямившись, требовательно взглянула на Эйш. — Я немного утомилась. Не покажешь, где моя спальня? — Твоя что? — вскинула брови цыганка. — Ну, где я спать буду. — Со мной на матрасе. — В одной комнате? — искренне удивилась Уна. — У вас нет покоев для гостей? Я всегда сплю одна.       Эйш сдвинула брови и вымученно улыбнулась, рассуждая сама с собой, не шутка ли это. Закрыла глаза и провела пальцами по лбу. — Ах, да, ваши покои, госпожа. — Она поднялась и кивнула головой на дверь. — Пойдёмте, я провожу.       Тёмный узкий коридор привёл их к небольшой дверце. Эйш распахнула её и пропустила Уну внутрь. Свет из прихожей осветил каморку размером с одеяло, расстеленное на полу; в углу ютились железный таз и стопки полотенец. Уна нахмурилась и в смятении взглянула на Эйш. — Надеюсь, не слишком роскошно для вас, госпожа? — А вместо туалета у вас ведро? — фыркнула Уна, брезгливо осматривая комнату на наличие паутины и крыс. — Да, в конце коридора, — учтиво улыбнулась Эйш. — Вот видишь, ты почти освоилась.       Уна взглянула на неё с ужасом. — Доброй ночи.       Дверь закрылась, и Уна погрязла во тьме. Возмущённое дыхание застряло в глотке и комом скатилось в желудок. Она осторожно опустилась на одеяло и придвинула к себе колени. Выдохнула. Одна ночь. Всего одна ночь. Дремота натянула веки на глаза и размела все посторонние мысли и тревоги. Уна почти заснула, как сбоку послышался шорох. Таз зазвенел. Она напряглась и до боли закусила губу. Звук приближался. По голени скользнуло что-то мягкое. Сердце ухнуло вниз. Уна взвизгнула и замахала руками, прогоняя чудище, нарисованное фантазией. Мяу, — равнодушно отозвалось чудище на её крик и устроилось у Уны под боком. Она успокоилась и снова постаралась заснуть. Одна ночь. Всего одна ночь. ...оказалось, не одна.       На утро Эйш разбудила её, бесцеремонно распахнув дверь и впустив в каморку нестерпимый шум готовки и детских криков. И только на утро Уна поняла, что так и не придумала, куда идти. Она упросила Эйш остаться ещё на одну ночь, та закатила глаза и согласилась, — очень спешила. В этот раз Уне даже выделили колючую подушку, а над головой зажгли зелёную лампадку из бутылки. На третий раз трюк не прошёл. — Послушай, это тебе не постоялый двор. Нам и так ртов хватает. От тебя ни платы, ни помощи, — пылко выдала Эйш, даже не глядя на неё, — затягивала шнурок в корсаже. — Ответ: нет. — Я за детьми приглядываю, — насупилась Уна. — Скорее они за тобой.       Мицкевич сердито сдула белокурую прядь со лба и отвела взгляд. Вчера она пыталась разогреть кашу, но залила весь пол перловкой и чуть не сожгла дом. Благо, Дика, старшая из детей, вовремя прогнала её с кухни. — Тогда я заплачу! — Чем же? — Эйш изогнула бровь.       Уна отыскала сумочку и суетливо стала рыться в ней, но ничего там не нашла. Затем вспомнила: серьги! Сняла опал с ушей и протянула Эйш. Та оглядела мельком и вынесла вердикт: — Три дня. — Они дорогие! — запротестовала Уна. — Наверное… — добавила тише. — Ладно, неделя.       Эйш ушла, а довольная Уна пошла на кухню допивать чай с младшим Янушем, весело болтающим ножками, недостающими до пола. Он махал рукой и что-то невнятно щебетал. Она не понимала язык, на котором болтают меж собой дети и иногда Эйш с Лалой. Она многое не понимала, но отчего-то всё меньше хотела возвращаться домой.

***

      На зеркалах в умывальне, как растянутые по небу облака, красовались разводы от недобросовестного мытья. — Хреново. Переделывай.       Леви ушёл, едва различая невнятные проклятья рядового в свой адрес. Жизнь его до смешного проста. Порядок во всём — это не прихоть, а способ выживания. Он же человек всего-навсего. Леви правда необходимы чистые зеркала и натёртая плитка, ему правда необходимо знать, где лежат чернила, а где он оставил чайник, в алфавитном ли порядке хранятся отчёты, что сегодня на обед и как кого зовут. Рядовых это порой злит, а офицеры, тайком закатывая глаза, уже смирились. Как им это удобно: осуждать, не зная вообще, блять, ничего. Они вообще были там, под землёй, а? Грязь повсюду: песок на полу, разводы воды на стенах, паутина под низким потолком, потные следы рук на маме, клопы в матрасе. Чёрные волосы всегда были в чём-то белом: то ли в перхоти, то ли в извёстке, а если по ним проводил, — лезли, густые клоки оставались на пальцах. Когда вдыхал глубоко, от пыли свербело в носу. А в маленькой комнатке борделя всегда стоял гнусный смрад: сырость, моча и табак. Мама делала всё возможное, чтобы Леви этого не видел, не понимал: тёрла мутной водой доски, брызгала на всё вокруг дешёвым цветочным спиртом, улыбалась. А Леви всё равно понимал. И со всем рвением, на которое способен голодный тощий ребёнок, мечтал вытащить их из этой дыры. Чтобы они жили в огро-о-о-мном доме с тремя этажами, с блестящим от воска полом и яркими лампами. С лестницами и перилами, на которых можно будет кататься, не боясь, что те развалятся трухой. Чтобы можно было распахнуть окна навстречу солнечным лучам и синему небу, а не клубам пыли и чёрному пласту земли с жалкими прорехами света.       Мечта Леви исполнилась. Теперь он жил в огро-о-о-мном штабе с тремя этажами. Чистил воском пол. Намывал окна. Подметал. Только вот мама умерла. А он — хороший сын, потому до сих пор и не может терпеть беспорядок у себя дома, в штабе. Потому и ругается, потому и знает что сегодня на обед и имя каждого рядового. Иллюзия контроля. Хоть какого-то, хоть чего-то. Им жалко, что ли? Если идиоты осуждают его за педантизм, то… да плевать, вообще-то. Объяснять каждому, что к чему и почему он такой, какой есть, желания у Леви не было. Единственным желанием сейчас был обед, так как завтрак он пропустил.       Ещё в коридоре Леви уловил запах рыбы и варёного лавра. В столовой играл ансамбль из звона ложек и голосов рядовых. Леви опоздал и заметил, что за офицерским столом для него не накрыто, потому нерасторопно взял жестяной поднос и встал в конец очереди. Забытый желудок обиженно и больно сжимался. Сон и еда вечно уходили куда-то вниз в списке насущных дел, и Леви вроде бы пытался что-то с этим сделать, но в итоге ничего не делал. А зачем? Он редко думал о себе. Часто о других. — Приятного аппетита.       Леви поднял глаза на кухарку с половником в руке. Она протянула тарелку рядовому перед ним и широко, вежливо улыбнулась, оголяя зубы. Рядовой ушёл, и перед ней оказался Леви. Улыбка сползла со смуглого лица, так медленно и отчётливо, что этот миг Леви потом не раз смаковал в памяти. С бесстрастным лицом она плеснула половник ухи в тарелку и поставила перед ним. Ни слова не сказала, только подняла на него грузный взгляд и кивнула на порцию, мол, забирай и проваливай. Леви уходить не торопился. — Как тебя зовут? — спросил он вдруг.       Порядок, да, он самый. Ему нужно было это так же, как и протереть пыль с подоконника. Эта женщина была лишь очередным отчётом, — Леви просто необходимо было уложить это имя в коробку с остальными, чтобы не нарушать порядок, выстраиваемый годами. Кухарка дёрнула уголком рта и убрала со лба чёрную прядь. — По-разному зовут, — пожала она плечами, улыбнулась. Захлопала ресницами, точно не поняла сути вопроса. — У всех нас много имён.       Леви прищурился. Всё она поняла, просто издевалась. — Например, вы, — наклонилась кухарка, растягивая гласные и откровенно радуясь потехе над ним. (Хоть чему-то же нужно радоваться). — Вас тоже по-разному зовут. Сильнейший воин, капитан или просто… Леви.       Как много можно сказать о том, как к тебе относится женщина, лишь по тому, как она произносит твоё имя. А это «Леви» было едким и острым, как пчелиный укус. Леви быстро сообразил: разговор этот никуда не приведёт. И так же быстро скривился: — Я всего лишь спросил твоё имя, — закатил глаза. — Ладно, забудь. — Эйш! — донеслось с кухни.       Кухарка вздрогнула и рефлекторно обернулась. Растерянность ей к лицу. — Эйш, значит, — повторил Леви, заглянув в чёрные глаза.       Она перестала улыбаться и вздёрнула подбородок. — Эйш, яв дарик! — повторился женский крик.       Кухарка кинула на Леви колкий взгляд и ушла. А он кивнул и повторил тихо, для себя: — Эйш.       Имя зашипело и исчезло на языке. Теперь всё было в порядке, на своих местах. Он по-прежнему знал каждый угол этого штаба и каждое лицо, но в этой своей отговорке не учёл одного нюанса: нужда в имени возникает лишь когда планируешь его повторять.

***

      Жан точно не мог сосчитать, сколько дней прошло с вылазки, а сколько с отгула. Да и не пытался. Все цифры, имена, привычки и чувства расплывались в буднях словно буквы перед глазами дислексика: одно большое-большое серое месиво, в котором медленно, но верно теряешь себя. Неприятно. С этим надо что-то делать. Отвлечься, например. Жан постучал ногтями по холодному пласту плитки, будто пытаясь соскоблить скорлупу с яйца. Подраться, что ли, с кем-то? Чтобы всю эту дурь из башки выбили. Не, это больновато. Или девчонку найти? Чтобы было не до тупых разъедающих мозг мыслей. Была одна. Красивая. Микаса. Кроме неё и не было никого уже года три как. Только вот одно обидно: не замечала, как ни старался. А сегодня дежурят вместе, новобранцев тренируют.       Влажная ладонь зачесала пшеничную чёлку назад. Жан стоял перед зеркалом в умывальне и разглядывал, вертел пальцами лицо, будто выбирая сливу на базаре. Повернул голову боком и прищурился. Не урод же, ну. Задрал подбородок и вскинул бровь. — Эй, Микаса, у тебя новая причёска? Тебе идёт, — хмыкнул он.       Какая новая причёска? Она всегда одинаково ходит. Одинаково прекрасно. Жан вздохнул и провёл рукой по лицу. Идиот… Так, ладно. Соберись. — Знаешь, у тебя глаза такие… прямо как разбитое стекло.       Звучит красиво, но в голове тут же всплыло сконфуженное лицо Микасы и её равнодушный отведённый взгляд, и Жан сам почувствовал себя глупо. Нет, это слишком прямо. — Слушай, мы вдвоём неплохо дежурим, да? Надо почаще так.       Воображаемая Микаса закивала и зарделась, пряча румянец за шарф. Жан довольно усмехнулся. Да, отлично. Так и скажет. — Кого соблазнять собрался? — в умывальню прыгуче ворвался Конни и зарядил скрученным полотенцем Жану по спине, за что тут же получил подзатыльник. — Никого! — Уши его порозовели. — Что за бред? — Кухарку, чтобы она ему добавки побольше навалила! — подхватил следом Эрен, ехидно хихикая. — Я хоть кого-то могу соблазнить, в отличие от тебя, смертник хренов, — фыркнул Жан и вышел вон из умывальни.       На плацу его ждала Микаса. Она обхватила себя руками и укуталась в красный шарф. Одну ногу завела за другую. Чёрные пряди летали на ветру, закрывая лицо, а Микаса стойко, как оловянный солдатик, ждала его. Его прекрасный оловянный солдатик с холодными оловянными глазами. Жан торопливо подбежал к ней. — Долго ждёшь? Извини, — щурясь от ветра, улыбнулся он. — Ничего, — качнула головой Микаса. — Пошли. Новобранцы уже собрались.       Новобранцев было всего-ничего, буквально по пальцам пересчитать. Жан переглянулся с Микасой, — она тоже заметила. Даже в их выпуске было больше двадцати человек, а тут такое. Это напрягало. Что-то в разведке в последнее время не ладилось. — Десять кругов трусцой, — скомандовал Жан и сел на одну из коробок с приводами, которые притащили специально для тренировки.       Новобранцы побежали, а Жан снова взглянул на Микасу. Она сжимала свой дурацкий красный шарф красными от холода пальцами. Согреть бы, да нельзя. Эрен этот шарф подарил, обмолвилась она однажды Саше. Жан слышал. Он такой жалкий, да? Носится за девчонкой, которая даже не смотрит в его сторону. — Эй, как твои рёбра?       Микаса взглянула на него удивлённо. Или показалось? Она вообще в курсе, что он рядом? — Лучше, — лаконично ответила Микаса. — Спасибо, что спросил.       Жан коротко улыбнулся и почесал затылок. Вот и всё. На дальнейший разговор можно не надеяться. Наверное, это и манило в ней, — её всегда было мало, даже когда Микаса была рядом. Под рёбрами засаднило. Да, отлично! Это оно. То чувство, когда не плевать. Когда действительно что-то волнует. Кто-то волнует. Больно, но значит с ним всё в порядке. Он всё ещё безответно влюблённый подросток. Стоит цепляться за это, а не за костлявые руки товарищей во снах. Жан задрал голову к рыхлому белому небу и зажмурил один глаз. Было холодно. Сухие листья царапали землю. Порывы ветра свистели над ушами. Наверное, будет буря. — Теперь надеваем приводы. Инструктаж вам проводили накануне, — отчеканила Микаса. — Предохранители не трогаем, тросы не выпускаем. Семь кругов по полю. Приступаем.       Новобранцы застонали и стали цеплять приборы к ремням на теле. Побежали, волоча на себе тяжёлые приводы, — старшие говорят, выносливость развивает. Микаса стояла рядом и хмуро следила за тренировкой. Из неё бы вышел отличный капитан. Голос у неё такой жёсткий, командный. Жану нравилось. Он откинул рукой чёлку и забросил ногу на ногу. — Слушай, мы вдвоём неплохо дежурим, да?       Не услышала. Даже не обернулась. — Эй, Микаса! — А? — рассеяно обернулась она и долго смотрела в недоумении. — Неплохо дежурим, говорю. — А, — кивнула Микаса. — Ага, — и снова отвернулась. — Надо почащ…       Не успел Жан договорить, как она сорвалась с места и побежала в сторону залесья, что окружало плац. Браво, Жан! Девчонки теперь бегают не за тобой, а от тебя. Несказанные слова повисли гирей на языке. Жан с клацаньем захлопнул рот и зажмурился. Так и помрёт девственником. — Бездельничаешь? — раздался холодный голос за спиной. — Никак нет, сэр, — Жан подскочил, случайно пнув ящик под собой, и ударил кулаком в грудь. — Что у вас тут? Где Микаса? — потребовал ответ Леви. — Всё в порядке. Микаса… — Жан обернулся, но не нашёл девушку взглядом. — Здесь где-то.       Леви вскинул бровь и перевёл взгляд за его спину. — Это ты называешь «в порядке»?       Жан обернулся. Микаса на руках тащила хныкающую девчонку, у которой вся форма извозилась не то в грязи, не то в крови. Она подошла ближе и кивнула капитану. — Одна из новобранцев воспользовалась УПМ и получила травму. — Вижу, — обречённо вздохнул Леви. — А вы в это время чем занимались? Языками трепались? — Нет, сэр, мы просто… — растеряно начала Микаса. — Просто бездари, — без злости заключил Леви. — И вы, и эта… — он бросил взгляд на девчонку и решил, что не время читать морали. — Ладно, Микаса, веди её в лазарет. Я сейчас приду.       Микаса поморщилась от завываний новобранки и понуро зашагала в сторону медкорпуса. — Это моя вина, сэр, я отвлёк Микасу, а она честно следила за ходом тренировки, — Жан потупил взгляд. — Меня накажите. — Оставь, а. Твоя вина, не твоя, всё равно все трое будете отрабатывать. Только геморроя с бумажками прибавили, — цыкнул Леви. — Сможешь закончить тренировку или мне как няньке здесь с тобой торчать? — Смогу. — Надеюсь.

***

      В лазарете как всегда пахло спиртом и едкими мазями, чистотой и оттёртой с пола кровью. Пол мыли дважды в день. Леви скривился, ненарочно. Ему здесь не нравилось, — здесь было что-то такое знакомое и близкое, но не родное как привычка, а отторгающее как зеркало. Если бы он был местом, то таким: тихим и чистым снаружи, но с моргом вместо фундамента. Распахнутые двери проливали на пол коридора серый свет, такой густой, что даже ноги его еле рассекали. Воздух оставался спёртый, сколько бы не открывали окна. И стены, узкие, низкие, давили.       Сначала показалось, что собаке прищемили хвост. Протяжный, жалобный скулёж отбивался от потолка и отбивал всякое желание приближаться к страдалице, однако… однако он капитан. Леви прошёлся костяшками по дверному косяку и опёрся о него плечом, дальше проходить не стал. Девчонка растеклась по кушетке и шипела, хныкала, дёргалась. Леви прокашлялся, сообщая о своём присутствии. Белый халат медсестры колыхнулся и белые узкие губы сомкнулись в будничной улыбке. Она кивнула вместо приветствия. — Мы почти закончили. Ничего серьёзного, пара ушибов и содрана кожа, — заявила медсестра, бросая испачканные тряпки в таз. — Что ж у вас за тренировки такие? — вроде как в шутку спросила она. — Обычные, — ответил Леви и повелительно кивнул на дверь.       Медсестра не обиделась, только перестала улыбаться и без пререканий вышла. Он пригляделся к девчонке и узнал: Петша. — Снова ты? Шило в заднице, да?       Леви сел рядом на кушетку и ссутулился. Лицо у Петши было красное и мокрое, в ноздрях по ватке, глаз не видно за лохматой чёлкой набок. На Леви она не смотрела. Поджала к себе колени, разодранные камушками, застрявшими в белых нитках брюк, и отвернулась к стенке, точно обиженный ребёнок, — знала, что отчитывать пришли. — Ну, рассказывай. — Н-нечего рассказывать, — буркнула Петша неровным голосом. — Эй, я не болтать с тобой пришёл, — повысил голос Леви. — Ты решила повыёбываться, а мне теперь рапорт писать. Так что давай, рассказывай. Быстрей начнём — быстрей закончим. Зачем трогала привод?       Петша отодвинула чёлку и мазнула пальцами по носу. — Я п-просто… полетать хотела. — Налетаешься ещё. Сейчас зачем? — Не знаю, — пожала плечами Петша. — Вы сказали, что я должна дать фору ребятам, ну я и… — Боже, блять, — Это оказалось так банально. Леви провёл ладонью по лицу. — Думаешь, я это имел в виду?       Не это. Но он понимал, он всё прекрасно понимал. Особенно эти тупые детские хотения типа заметьте меня, я что-то значу! И понимал, почему она сейчас прячет лицо. И почему вздрагивает, как от икоты, в попытках сдержать слёзы. И пятна на красной от стыда шее понимал. И… ладно, хер с ней, Леви ей не брат и не отец, чтобы говорить, как разочарован в ней или типа того, а она подрастёт и научится. Если, конечно, успеет. — Хочешь совет? — ответ ему не сдался, поэтому Леви продолжил. — Не высовывайся. Никто не любит выскочек… И господи, перестань уже реветь. Что ты будешь делать, когда титан оторвёт тебе ногу, если сейчас пускаешь сопли из-за царапины?       Петша успокоилась, ну или попыталась. В общем, навзрыд выть перестала. Выпрямилась и посмотрела на него прямо, почти без робости. — Ладно. Ты, похоже, любишь отработки, так что завтра после завтрака жду тебя в конюшнях, будешь стойла драить. — Так точно, сэр, — всхлипнула и даже честь отдала. Правильно, в кои-то веки.       Леви почти улыбнулся и почти безболезненно, смазано взглянул на Петшу прежде, чем выйти, — знал, что её ждёт: смерть. Вот так просто. Петша умрёт, а он не удивится, когда это произойдёт. Оно по-другому и не бывает. Леви устал смотреть, как они все дохнут, даже первого шага за Стенами не сделав. Их выкидывают туда, как карапузов со скалы в воду, и смотрят: всплывут, не всплывут. Исход заранее известен. Леви ничего с этим сделать не может. Ни с этим, ни с глухим чувством вины. Он только смотрит, смотрит, смотрит. Как и сейчас.       Леви мотнул головой, вышел за дверь и… опять. Опять она. Из груди вырвался ироничный вздох, даже не смешок. Она будто ходит и караулит его по углам и коридорам. Она — Эйш. Это к слову о том, каков был у них шанс не столкнуться в тесной коробке штаба. Эйш сверкнула чёрными глазами и попыталась протиснуться в щель между дверью и Леви, словно и не замечая его. — Постой. Куда собралась?       Она, такая наглая — просто удивительно, — не послушала и шагнула к двери, видно, думая, что Леви отойдёт. Но Эйш совсем его не знала. Леви грубо перехватил её за плечо, перетянутое плотным рукавом. Эйш дёрнулась, будто рука Леви была раскалённой кочергой. Будто он сам жёгся. Будто он отпустил бы, если бы она только захотела. — Дайте пройти, — выдавила Эйш. Уже даже не на него смотрела, а только на заветный проход в палату. Кусала губы. — Это лазарет, а не кухня. Что ты здесь забыла? — терпеливо повторил вопрос Леви.       Эйш почему-то наотрез отказывалась воспринимать его вопросы, точно оглохла. По частому дыханию Леви сделал вывод: бежала. А по сдвинутым бровям и мельтешащим зрачкам: волнуется. Из-за кого? Или за кого? — Петша там?       Тут всё и сошлось. Леви сдвинул брови. — Что тебе от неё нужно? — Узнать, как она.       Эйш перестала тянуть гласные и оттого её стало сложнее понимать, — она торопилась и по-странному коверкала слова. — Петша в порядке, а тебе какое дело? — Она моя сестра, — на выдохе отчаянья выдала Эйш и почувствовала, как ослабли пальцы на плече.       Она нырнула внутрь перевязочной и подскочила к кушетке. — Сар сан?! Повредисайлан? — Эйш, что ты… Да в порядке я, перестань, — закочевряжилась Петша, хмурясь и отмахиваясь от неё, как от комара.       Эйш сжала её ладонь и с беспокойством пробежалась взглядом по кровоточащим коленям сестры. — Чи гиндив кайда, — покачала она головой.       Петша закатила глаза и цокнула языком. — Как ты вообще узнала, что со мной? — В окно увидела, — выдохнула Эйш, снова заговорив на понятном Леви языке. — Я же говорила тебе, что ничем хорошим это не закончится. — Не начинай, а? — протянула Петша. — Это просто… царапина. Так ведь, капитан?       Леви кивнул. Он с холодным интересом наблюдал за их разговором, облокотившись на стену. Как слепые любят слушать о рассветах, как немые наслаждаются серенадами, так и Леви смотрел сейчас. В этом всегда было какое-то интимное таинство, — в семье, пусть и чужой. Зато теперь он кое-что для себя понял. Эйш озлобилась на него с первого дня, и Леви всё никак мог взять в толк почему, где он успел проебаться, сам того не заметив? А ответ оказался так очевиден: она просто защищала сестру. От него защищала. Смешно. — Это из-за вас Петша поранилась? — нахмурилась она.       Из-за него? Да, конечно, может, и из-за него. Это же Леви стоял рядом с Петшей и твердил: давай, давай, лети, разъебашь себе колени. — Это из-за меня она до сих не валяется в канаве, истекая кровью.       Этих слов хватило, чтобы остудить Эйш. Она по-другому взглянула на Леви. Растерянно. Виновато. — В таком случае, я должна сказать вам спасибо, — кивнула Эйш. — Как быстро ты сменила гнев на милость, — усмехнулся Леви. (Ему ведь тоже нужно хоть чему-то радоваться).       Эйш раскрыла рот и так и зависла. — Посторонние, покиньте палату, мне нужно закончить перевязку, — в дверях появилась медсестра.       Леви вышел в коридор. Эйш погладила Петшу по руке и вышла за ним. В коридоре было тихо и темно. Шаги отбивались от пола глухим эхом. — Долго будешь носиться с ней, как с малым дитём? — не удержался и спросил Леви, останавливая её на завороте. Дальше им было не по пути. — Дуть на разбитые коленки и защищать от злых дядек? — А вот это уже не ваше дело, — жёстко осадила его кухарка. Леви дёрнул бровью. — Снова злишься, Эйш?       Его это забавляло. Эйш не казалась тупой. Он бы хотел с ней поговорить. Не сейчас. Потом. Как-нибудь. Просто так. Не о личном. Не о чём. О ерунде типа погоды или чая. Ему нужно хоть иногда отвлекаться. Ему нужен кто-то далёкий от разведки, потерь, смертей если бы он только знал, потому что постоянно в этом вариться просто невозможно. Ему опостылели серые смурные заёбанные лица, особенно то, что смотрит из зеркала. Но Эйш злилась. И с ним разговаривать точно не собиралась. — Сама не понимаешь, что только хуже делаешь? Может, за Стены тоже с ней пойдёшь да будешь платочком сопли подтирать? — Пойду, если потребуется.       А. Ну, может, и тупая. — Ладно, — пожал плечами Леви. — Делай, как знаешь.       Ему нужен кто-то, а не Эйш. — Леви.       Он уже отвернулся, пошёл дальше. Услышал оклик и обернулся через плечо. Честно, думал, что пошлёт, — смотрела она просто так, прямо и хмуро. — М? — Я злюсь не на вас.       Леви заметил как и плечи и брови у неё расслабились, черты лица стали мягче. — Вот как. — И ещё, — она убрала с лица чёрный завиток. — Ещё? — Вы не солдафон. — Уже нет? — брови дрогнули в насмешке. — Ну, не совсем, — сдержала улыбку Эйш. — Ладно тогда.       Эйш опустила взгляд и качнулась на пятках. Может, ждала, что Леви скажет что-то ещё. Не сказал. И она мягкой поступью растворилась в тенях коридора, как солнце в закатном зареве.

***

      На ужин были шкварки. Отвратительнейшее из всех блюд, которые Уна когда-либо видела. Пережаренное мясо, да даже не мясо, а чистый жир. Она так глядела на тарелку, будто там, среди тушенного лука, копошилась гора червей. Дети всё умяли за обе щеки и убежали играть наверх. А Уна всё сидела и смотрела на остывший ужин, сидела, смотрела и хотела есть. — А у вас нет безе? — Нет.       Эйш тоже сидела и смотрела, но не в тарелку, а на Уну. Как же её замучили капризы бывшей госпожи. — Ты решила, что будешь делать дальше? Вернёшься домой? — Нет, — отрезала Уна и подняла хмурый взгляд. — Не вернусь. Пока. — Пока? — Я подумала, — она почесала щёку. — Я дождусь, пока мой жених не найдёт себе новую невесту, и тогда вернусь к отцу. — Ага, — кивнула Эйш. — А до того времени, где будешь жить?       Она не намекала, — прямым текстом говорила. Уна не поняла. Кто бы сомневался. — Здесь, конечно. — Чем платить будешь? — Я…       Уна закусила губу. У неё ничего не осталось. Ни семьи, ни дома, ни денег. Она в растерянности взглянула на Эйш. Та откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, постукивая пяткой по полу. Альтруизмом хорошо заниматься с набитым карманом или хотя бы животом, а у Эйш ни того, ни другого. — Ты хоть видела своего жениха? — Нет. — Может, он тебе понравится. — Не понравится, — насупилась Уна. — Не надо меня уговаривать. — Вот ещё, заняться мне нечем, кроме как уговаривать тебя, — хохотнула Эйш. — Я замуж не пойду, ни за кого и ни за что, — процедила Уна и пнула ножку стола так, что зазвенели тарелки. — Знаешь, что приходится делать женщинам без мужей? — Что? — Работать. — Ну нет, это скучно, — фыркнула Уна. — Уна, — нетерпеливо выдохнула Эйш. — Либо пойдёшь работать, либо ищи другое место, где тебя будут содержать за так. — И куда мне идти? — Не знаю, — повела она плечом. — Разве что к нам в Разведкорпус. — Что? Как это? — залепетала Уна, вскакивая со стула. — За Стены? Но там же чудовища! И я не знаю как летать на этих штуках. — Эй-эй, Уна, успокойся, — рассмеялась Эйш. — Я имела в виду в штаб Разведкорпуса, к нам на кухню. — Значит, ты там работаешь? — почувствовав себя глупо, Уна покраснела и села обратно. — Лала работает, я ей помогаю. Но ей в последнее время нездоровится, так что нам нужны помощники, помимо рядовых. Ну, так что ты решила?       Вся кожа будто разом зачесалась, виски заныли, а в горле скопилась тошнота. Уна на физическом уровне отторгала идею о том, чтобы делать что-то грязное своими руками. Это казалось таким неправильным, несправедливым. Но... был ли выбор? Два зла: делить постель с незнакомцем или какое-то время терпеть грязь под ногтями, и надо выбрать меньшее. — Посуду мыть не буду! — сразу предупредила Уна. — Но если очень надо, то ладно, помогу. — Вот и славно.

***

— Вызывал?       Была уже ночь. Всего одна свеча на столе, да и та догорала. Рыжие тени уже не касались пола, только стола и лица командора. Эрвин сидел за столом, Ханджи на диване, глаз не видно, — опустила, а сама сгорбилась. Леви напрягся и закрыл за собой дверь. — Да, хотел поговорить с тобой насчёт задания Ханджи.       Слова придавили грудную клетку до хрипа, а Леви придавил дверь спиной, словно по инерции. Он знал, что скажет Эрвин, знал, что ответит сам, это давно обговорено, подтверждено, одобрено и всё равно захотелось сбежать и по-детски закрыть уши обеими руками. — Завтра день Святой Розы, конец поста, в городе праздник.       Леви кивнул тяжелой головой, буквально слыша как хрустит шея. — Пастор проведёт службу в полдень, а затем удалиться в капеллу. На улице будет много народу, вас не должны заметить.       Эрвин не отводил глаза, но и в лицо не смотрел, — лишь сквозь. — Значит, завтра? — Леви сглотнул колючую слюну. — Да, завтра, — Эрвин перевёл взгляд с него на Ханджи. — Будьте осторожны. Это наш последний шанс на разрешение проблемы без шума. Так что сделайте всё, что потребуется.