Зачем тревожишь мой покой

      Всем нам, так или иначе, даётся второй шанс. Шанс что-то изменить в своей жизни и пойти по иному пути. Если бы люди ещё имели возможность распознавать этот шанс. Но на то она жизнь — жестокая, реальная и непонятная. Будь подсказок чуть больше, человечество явно расслабится и станет требовать ещё и ещё от вселенной, от бога, от других известных людям высших сил. Всё более чем логично, всё устроено так, как и должно быть.       А, может, её жестокость является таковой лишь для избранных? Может, другие купаются в лучах света и искренне любят своё существование и саму жизнь. Нет. Совершенно точно нет. Идеальных людей не существует. Вспомнить только: сколько раз мы делали что–то не то, а потом ночью, лет так через пять, ты, в мучениях бессонницы, вспоминаешь, как в кафе с друзьями на доброе «Приятного аппетита» официанта ответил «И вам!». Или вместо красноречивого ответа, что возник в твоей голове в эту секунду, ты стоял перед обидчиком с широко распахнутыми глазами и стыдливо замкнутым ртом.       Второй шанс — странное название. Ведь для кого-то это целая надежда, возможность вернуть своё имя, возможность подняться с колен, возможность стать другим.       Каковы шансы у преступника с громким именем, обширным списком не самых благородных поступков, предателя и настоящего слизняка изменить свою судьбу хотя бы на один процент? Шансы ничтожно малы. Если они вообще есть.       Пожалуй, судьба более изворотлива, чем возможности сознания обычных смертных, и даже такое дно имеет право на…

***

      Сегодня в Азкабане четыреста пятнадцатые сутки пребывания Люциуса Малфоя. От прежнего величия мужчины остался лишь взгляд, твёрдость голоса и походка.       Он давно никого не ждёт. Привык к вечному одиночеству, на которое сам себя и обрёк. Хорошо, что после реформы Министерства дементоры остались лишь снаружи, как защитники неприступной крепости. А, может, и не так это хорошо? Сойти с ума от страшных мучений, значит стать на шаг ближе к успокоению и смерти. Быть бесчувственным и с нарушенной психикой не кажется наказанием для этого места. Нет. Уж лучше так, чем каждый восход отмечать короткой линией на дальней стене и понимать, что время беспощадно, приговор вынесен, а ты удостоен чести лишь гнить там, где до тебя гнили другие.       Шаги. Их много, и они неторопливые. Те, что ближе, принадлежат охраннику. Звук его ботинок тяжёлый, не сулящий ничего хорошего, потому что раздаётся изо дня в день. Он ступает твёрдо, словно по родному дому. Шаги чёткие и властные. Но сегодня он не один.       Стук тонких каблучков. Шаги частые и нервные, потому что то и дело сбиваются с ритма постоянного обитателя этого места. Дамская маленькая ножка. Она ступает несмело и осторожно, старается быть бесшумной, быть может, даже от страха.       Да, эти стены способны сломить кого угодно, поставить на колени, заставить молить о пощаде, они давят на тебя с первой минуты пребывания, и каждое мгновение лишь обостряет твои самые потаённые страхи, достаёт из глубин сознания ужас и окатывает словно водой из колодца.       «Кто же удостоен чести лицезреть посетителя? Ещё и женщину», — подумал про себя Люциус, но не обернулся. И на то есть одна причина — нежелание возвращаться в реальность, дорога в которую навсегда закрыта всеми известными силами и замками.       Не обернулся мужчина и в момент, когда решётка его камеры оглушительно скрипнула. Время обеда — ничего удивительного. Совершенно ничего, пока там, у самого входа, не раздался грубый голос смотрящего.       — В вашем распоряжении один час! Палочки у него нет, так что можете не беспокоиться. Распускать руки тоже не будет, иначе увеличат срок. Если же захотите окончить сеанс, просто позовите меня, — ещё никогда Люциусу не приходилось слышать такой спокойный и даже слегка нежный голос охранника.       — Конечно, — тихо пролепетала гостья и сделала два шага по направлению к заключенному.       — Стойте на месте! — вдруг резко отозвался аристократ, и девушка замерла. Сердце мужчины глухо стучало в районе желудка. Кто? Кто посмел вторгнуться у нему? Приговорённый к полному одиночеству он уже было смирился с этой ношей, свыкся с тишиной и покоем, но все планы разрушены. Впрочем, так было всю его жизнь.       — Мистер Малфой, добрый день, — знакомый голос. Но где ему доводилось его слышать?       — Не уверен в наполненности этого дня чем-то похожим на доброту. Кто вы и зачем пришли? — кто, как не Люциус, может с природой лёгкостью и неподдельной непринуждённостью сказать нечто колкое и при этом остаться абсолютно спокойным.       — Обернитесь. И тогда мы сможем с вами познакомиться. Я обещаю ответить на все ваши вопросы, но лишь при наличии контакта глаз, — настаивала гостья.       Вдох.       Поворот.       Выдох.       Ужас осознания.       Вдох. И ещё один.       Лёгкие жжёт от переизбытка кислорода.       Рваный выдох, почти вымученный.       Непонимание.       — Мисс Грейнджер? — чуть вскинув левую бровь, Люциус обвёл взглядом фигуру напротив.       Молодая женщина в белоснежной рубашке и с соблазнительным декольте, юбка карандаш серого цвета, лакированные черные лодочки на каблуке двенадцати сантиметров с золотой цепочкой на пятке и такого же цвета мантия.       Сколько времени прошло с их последней встречи? Сколько ненависти довелось видеть этим глазам?       — Так вы осведомлены о моем прибытии? Что ж… Приятно удивлена, — Гермиона неуверенно закусила нижнюю губу и убрала выбившуюся прядь за ухо.       «Приятно?» — эхом промелькнуло в голове аристократа. По сравнению со своей гостьей прошедшие года играли с Малфоем свою игру, правила которой не устраивали Люциуса. Сейчас он был больше похож на обычного рабочего с завода годов расцвета мануфактуры. Серый оттенок лица, явно свидетельствующий о недостатке витаминов и солнечного света, подранная одежда, в чем-то похожем ходил его «старый приятель» Добби, а некогда идеальные белоснежные волосы потеряли свой прежний блеск, превратившись в копну чего-то непонятного. Всё, что осталось у этого человека от прошлой жизни это взгляд «вы все меня недостойны» и походка, а–ля «папочка может быть один, и это я».       И пока с одними жизнь была жестока и неподкупна, другие (а именно Грейнджер) купались в золотых лучах. Её кожа цвела и пахла, от былой юношеской несуразности ни осталось и следа. Сейчас в камере стояла привлекательная молодая женщина с аккуратной причёской, всё с тем же уверенным вздёрнутым носиком, не вызывающим смех или неприязнь. Только уважение.       И, конечно, как главному ценителю женской красоты можно пройти мимо? Люциус любовался каждой мелочью женского тела, отмечал невинную дрожь от его внимательного взгляда и наслаждался новой картинкой за столь продолжительное время.       — Вас смущает мой взгляд? — неожиданно прервал молчание волшебник.       — Немного, — неуверенно буркнула Гермиона.       — А чего вы ожидали? Явиться в одиночную камеру к заключенному мужчине и мило пить с ним чай, беседуя о погоде? — Люциус чуть дёрнул головой и убрал руки за спину, скрепляя в замок.              Знакомый жест. Психологическое превосходство над собеседником. Вот только будет ли он действовать на неё?       — Вы так спокойно говорите мне об этом? — голос Грейнджер чуть смягчился, и она явно… заигрывает с преступником?       — А вы все так же смущаетесь! Впрочем, это вы обещали ответить на мои вопросы, а не я. Так что приступим. Зачем вы здесь?       На удивление Малфоя-старшего девушка сохраняла ледяное спокойствие. Быть может, жизнь научила её хоть каким-то действительно полезным вещам.       — Хочу помочь скорее выбраться на свободу, — отчеканила ведьма и как бы невзначай дотронулась до крайней пуговицы своей рубашки. Её тонкий пальчик приземлился прямо около ложбинки груди, привлекая внимание заключенного.       — Если вы планировали пошутить, то у вас это не получилось, мисс Грейнджер. Покиньте немедленно это место и больше не появляйтесь в поле моего зрения, — мужчина демонстративно повернулся на сто восемьдесят градусов на пятках и оставил во внимании девушки лишь свою широкую ровную спину. Необходимость скрыть своё, словно из ниоткуда возникшее возбуждение, кричало в голове аристократа, разносясь по венам жаром похоти. На лбу проступили бисеринки пота, а сердце стучало где-то в районе паха. С трудом сглотнув вязкую слюну, Люциус закрыл глаза, в надежде проснуться от этого прекрасного ужаса. Но из мыслей его вдруг вывел все тот же нежный знакомый голос.       — Это не шутка. Я действительно собираюсь вам помочь скорее выйти на свободу. Почему вы так категоричны?       — Потому что, такая особа, как вы, не должна помогать такому волшебнику, как я, — выплюнул Малфой. «Уходи. Сейчас же. Забирай все свое чёртово очарование и провались сквозь землю», — вы обязаны меня ненавидеть. Сможете справиться с этой задачей? — раздражение брало верх вместе с безумным возбуждением. Столько времени без женщины… один ее запах сводит с ума, а нежный голос и вовсе будоражит все мужское нутро.       Нет, определённо Люциус не испытывает к ровеснице собственного сына ничего более животного инстинкта. Она возбуждает его сейчас лишь своим женским началом.       — Каждый из вас пытается убедить меня в этом, — тихо прошептала Гермиона и постучала по решётке, — Я приду снова во вторник. Постарайтесь исправить своё настроение на более доброжелательное. Тогда и поговорим. Иначе… — она перешла на шепот. — В моих силах превратить вашу жизнь в ад.       — Вы опоздали. Я много лет живу в сердце преисподней, — заключил Малфой и заметно повел плечами.       — Ошибаетесь. Есть ниточка, за которую я обязательно дёрну, если вы не согласитесь работать со мной. До встречи.       На прощание ведьма лишь соблазнительно вильнула своими упругими бедрами и, одарив охранника недвусмысленной улыбкой, удалилась из стен Азкабана.       А он остался стоять совсем один, как и привык, но на этот раз окутанный легким запахом её духов, который, кажется, пропитал даже прогнившие стены этого места. С желанием убить маленькую чертовку, что нарушила его покой, а вместе с этим, с мыслями о скорой встречи, в которой он так нуждался, но не признавался себе вот уже четыреста пятнадцать суток.