Свобода или сладкий плен

      Темнота пустующих коридоров и почти гробовая тишина приходили в это место каждую ночь. Он чувствует свою ничтожность каждую чёртову ночь. Громкое дыхание разносится эхом по маленькой обители, смешиваясь со звуками капающей воды, и оседает в стенах Азкабана, навсегда запоминая тайны своих рабов, их безмолвные крики, слёзы и напрасные мольбы.       Покой — мечта многих и наказание для него, сравнимое с пытками калёным железом.       Смерть. Он часто думал о том каково это — умирать. О чём ты успеваешь вспомнить, прежде чем вознестись к свету и слиться с бесконечным потоком прекрасного. Место, где душа обретает покой. Нет, ему хватит покоя. Слишком много для одной жизни и слишком мало для вечности.       Она лишила его покоя. Сама не знает как, но вырвала с корнем паразита, пожирающего и отравляющего его больную душу. Каждый сантиметр камеры — напоминание о ней. Он смотрит на знакомую до тошноты комнату, а в голове всплывает её исцеляющий образ. Хочется остановить это безумие, прогнать эту женщину из своих видений, вычеркнуть из жизни и продолжить гнить в своём маленьком холодном мире, сойти, наконец, с ума, как и было задумано, облегчить жизнь родному сыну и искупить вину хоть на сотую часть. Роскошная смерть, на которую Люциус не имеет никакого права. Он не заслужил благосклонности судьбы и обречён расплачиваться, желая обрести запретный плод.       Вздох разочарования сорвался с губ Малфоя при очередной попытке выбросить её из своей головы и отдаться в царство Морфея.       Гермиона Грейнджер — прекрасный кошмар наяву, убийственное великолепие, ангельская дьяволица и губительное спасение.       Он знает, что не останется надолго в одиночестве. Её образ призраком бродит по его сновидениям.       Плечо все ещё жжёт от прикосновения её пальцев. Повесила ярлык на своего врага, указала истинное место и сделала своим вечным рабом, без возможности отделить реальность от сумасшествия.       Уже давно его жизнь стала хаосом без его непосредственного участия. Он — наблюдатель, бесстрастный актёр массовки, которого зритель не запомнит в потоке одинаковых лиц. Она — режиссёр чужой судьбы, кукловод дорогой игрушки.       Когда закончится эта игра? Что будет потом? Суждено ли им поменяться местами? Бесконечный поток вопросов терзает голову, воспаляя каждый нейрон. Импульсы болезненно разносятся по всему телу, оседая в самых непредсказуемых местах.       На самом деле, Люциус просто боялся. Боялся признаться самому себе, как сильно нуждается в чьём-то присутствии, бессмысленных разговорах и участии в его жизни. И, если она сама протянула к нему руку, добровольно обрекая себя на их встречи, то пусть так и будет. Пусть этот плот станет его спасением, пронесет сквозь бушующий океан и безжалостно выплюнет на берег. Он встанет с колен, оправится без её участия, вновь станет собой. Только покажи направление «моя маленькая спасительница».       Ему просто нужна свобода. И не важно, какими способами он её добьется, какими возможностями воспользуется.       Снова закроет глаза, снова окунётся в сон с её присутствием, снова проснётся в холодном поту, долго восстанавливая дыхание, снова бесконечные минуты сплетутся в часы бессонницы, пока первый луч солнца не возвестит его о начале нового дня, снова будет злиться на себя, постоянно борясь с болезнью «Гермиона Грейнджер». И будет это продолжаться до тех пор, пока не примет её, не впустит, не доверится.       Но сегодня его навестил новый ночной кошмар.

***

год назад

      Май. Полгода прошло, как из зала суда под оглушительные крики победителей, его перенесли в одиночную камеру. Оборвали все нити, связывающие с настоящим. Сменили дорогую одежду на тюремную, высосали надежду и заперли в холодных стенах.       Осталось лишь одно напоминание — голубоватая тонкая метка кольца на безымянном пальце. В особые минуты отчаянья оно спасало его от сладкого плена безумства. Его связь с кем-то таким же живым, как и он. Люциус часто вспоминал свою жену, ставшую ей поневоле, но всегда верную. За эту женщину не жалко отдать жизнь, за неё хотелось бороться. А она сдалась.       Если бы он только знал.       На рассвете последняя нить оборвалась. Он это почувствовал сквозь сон. Руку неприятно свело от жжения. Сперва метка ярко вспыхнула, чтобы в следующее мгновение начать гаснуть, пока не исчезла вовсе.       — Охрана! — первое, что пришло в голову, выкрикнул мужчина.       — Не ори, Малфой. Чего тебе? — слова лениво тянулись из рта толстого мужчины. Из-за своего огромного веса он тяжело переваливался с ноги на ногу, даже не пытаясь быстрее добраться до источника звука.       — Моё кольцо исчезло. Что это значит? — он продолжал неотрывно смотреть на руку, пытаясь уловить хоть малейший отблеск метки.       — Наверное подохла твоя жёнушка. Ты же знаешь, когда исчезает метка.       — Сукин ты сын! — Люциус рванул к решетке и успел схватить мерзавца за грудки, притягивая к себе. Серо-голубые глаза жгло от ярости. — Как ты смеешь говорить мне это в лицо? Не помнишь, кто перед тобой? — кричал аристократ.       — Круцио, — слетело с губ охранника, вместе с самодовольной улыбкой.       Все внутренности Люциуса скрутило от невыносимой боли, и он повалился на холодный пол, обхватывая колени руками. Лёгкие не раскрывались, тело не слушалось, кости выкручивало в обратные стороны, а мышцы рвало на миллионы пучков, каждый нерв мучительно вытягивали пинцетом, пока под ногти влетали ядовитые иглы.       Мучения длились не долго — по сравнению с Круцио Лорда — и обессиленный Малфой зло зыркнул на толстого мужчину.       — Ты поплатишься за это, — выплюнул аристократ.       — Не уверен, — отчеканил охранник. — Кто узнает про это? Думаешь, тебе поверят? Ведь даже рассказать некому. Будешь выделываться, профилактика станет ежедневной. Запомни, в этих стенах ты не хозяин жизни. Ты такое же ничтожество, как каждый из вас. Тварь! Никому не нужная псина!       На следующий день около камеры появился сменщик толстого мучителя. Он стоял спиной, чуть подрагивал и постоянно оглядывался по сторонам. От него Люциус узнал о судьбе своей бедной уже бывшей жены.       Нарцисса сошла с ума. В момент признания её более недееспособной метка брака на их пальцах исчезла, так как в случае смерти главы семьи она всё равно не будет способна распорядиться имуществом. Суд признал брак недействительным, обнуляя действие их волшебной метки. С этой минуты Малфой стал холостяком, погрузившись в бесконечное годовое молчание.

***

      — Смотрю, вы все-таки приняли мой подарок, — она вошла так же бесшумно, как и всегда.       — Отвратительное качество, дешёвый материал, кошмарный пошив, отсутствие комфорта и безобразный запах, — выпалил Малфой, отстукивая незамысловатый ритм по каменному подоконнику своими длинными белоснежными пальцами. — Но в них приятнее, чем в тюремных, — мужчина ещё раз взглянул на чёрные бархатные тапочки на своих ногах и мысленно улыбнулся.       Стоило ночью открыть пакет, как в нос действительно ударил неприятный запах нового изделия, подталкивая к горлу ком тошноты. И пока никто не видел, он с наслаждением ощупал каждый сантиметр мягкой ткани.       — Можно было просто сказать спасибо. Но не буду настаивать, — Гермиона прекрасно знала, как тяжело представителям этой фамилии произнести такое простое слово, особенно перед ей подобными. И уже давно не сердилась, потому что Малфои могли не говорить, но потом делали намного больше поступков, чтобы выразить свою благодарность. — Приступим к нашей репетиции?       — Какую сказку возьмём за основу? — Люциус обернулся к гостье.       — Красная шапочка?       — Продолжайте, — заинтересованно заявил мужчина.       — Красная шапочка или охотник?       — Привык примерять на себя мужские роли.       — Красная Шапочка (Тёмный Лорд) давно выросла из глупой необразованной девочки, но желание притягивать на свою пятую точку приключения осталось с ней навсегда. Она держала в страхе и бедную матушку (волшебники), которая выполняла все её желания, и больную старушку (маглы), навещая её в самые неподходящие моменты, и даже сильного Волка (Министерство), обещая за очередное покушение на её родственников, самолично вспороть серому брюхо. Мать заметила неадекватное и даже больное поведение своей дочери, сплотилась с волком и упрятала куда подальше от всех. Вроде бы все хорошо, но Волк помнил обиду на охотника (Пожиратели Смерти) и вместе с Шапкой упрятал и его, выбрав самый гуманный, на его усмотрение, способ, приговорил к заключению в Азкабане. Волк готов простить прегрешения охотнику, но нужны факты, чистосердечное раскаяние. Правда, где это видано, чтобы самодостаточный охотник с оружием, разумеется, на которое есть разрешение, повиновался Волку и умолял его о прощении? Однажды он уже вспорол ему его самодовольное брюшко.       Люциус с упоением слушал рассказ Гермионы. Она ласкала его самолюбие, сравнивая с одним из ключевых и сильных героев этой совсем недетской сказки. Сладость слов обволакивала его в свой плен и зарождала уверенность в безграничной силе.       — Однако, Волк прав. Охотнику нужно повиноваться лишь раз, чтобы вновь взять власть в свои руки и заставить опьянённого минутной победой животное дрожать от страха быть снова вспоротым.       — Где же в этой сказке роль отведена вам, Гермиона?       — Я друг охотника. Стою за его спиной и жду момента, когда он протянет руку и попросит нож, — игриво заявила Грейнджер. Её янтарные глазки чуть прищурились, запечатлевая на подкорке сознания удивление на лице Малфоя-старшего.       — Отдадите?       — С удовольствием.       — Против системы?       — Давно.       Всего на пару секунд, растянувшиеся в вечность, Люциус замер с мыслью о том, что ещё скрывается за этой открытой книгой. Казалось, он давно прочёл её, изучил ссылки, список литературы и разгадал загадки витиеватых узоров на корешке.       Уверенность рухнула так же быстро, как и зародилась в нём.       Они неотрывно смотрели друг на друга, боясь нарушить хрупкое доверие своими неосторожными словами или движениями.       Первым слово взял Малфой, в страхе быть рассекреченным:        — Хорошо, что вы выбрали работу в Министерстве. Там не хватало личностей с отсутствием фантазии.       — Вы неисправимый нахал, мистер Малфой, — зло процедила ведьма. На долю секунды ей показалось, что она нашла рычаг, кнопку, воздействующую на Люциуса. Всё тщетно. Непробиваемая, неприступная, холодная скала.       — Как и вы, Гермиона.       Удивительное совпадение. Теперь она его видела не только в чертах характера и бездонности серо-голубых глаз, но и в отношении к ней. Каждый Малфой сначала притягивает к себе, дарит ощущение спокойствия и тепла, но потом следует хлесткий удар. Ты хочешь сбежать, не повторять больше мучений и встречаешься с широкими объятьями, молящим взглядом. Поддаёшься. Снова. И всё по кругу.       Судьба злодейка. Закрыла её в золотой клетке между двух мужчин.       — Вам необходимо сохранять спокойствие, — холодным тоном отчеканила Грейнджер, выстраивая непреодолимую стену между ними. — Визенгамот не упустит возможности вывести на эмоции и обернуть против вас неосторожную фразу. Мы собрали все возможные доказательства, но этого мало. Разговаривайте с присяжными, если они этого просят, и молчите, если нет. Не поддавайтесь на уловки и не отрицайте обвинения — это будет хорошим ходом. Договорились? — ведьма протянула свою открытую ладонь в жесте закрепления согласия с условиями.       Люциус недоверчиво покосился на этот непривычный со стороны женщины жест, но протянул свою руку в ответ. Что-то больно кольнуло в ладонь.       — Что за… — нервно выругался Малфой, с силой отдергивая конечность.       Гермиона так сильно вцепилась в него и не удержавшись на ногах, упала на аристократа, впечатывая лицо, сейчас больше похожее на свеклу, в крепкую грудь мужчины.       Потерявшись в собственных ощущениях, Люциус застыл. Сквозь тонкую тюремную рубашку он ощущал жар, исходящий от лица ведьмы. Стоял, не в силах оттолкнуть девушку от себя, отругать за неуклюжесть, неприятное ощущение в ладони после рукопожатия и обозвать колко, изящно, с ядом. Вместо этого он продолжал стоять, сжимая тонкие девичьи пальчики и ощущая покалывание в ладони.       Первой опомнилась Грейнджер. Закрепившись на собственных ногах, она сделала шаг назад и уставилась на собственные туфли.       — Простите, — в унисон.       Сорвавшись с места, ведьма отворила камеру и скрылась в длинном коридоре Азкабана, уловив на прощание Малфоевское «До встречи».       Люциус раскрыл ладонь, все ещё обуреваемую неприятными ощущениями. Записка со знакомым изящным почерком и запахом её духов:       «Отец. Делай всё, как говорит Грейнджер. И до скорой встречи.»