14-е Джустиниана, 9:41 Дракона

Ей двадцать три, когда возвращается Гэвин. Прошло почти ровно четыре года с тех пор, когда она последний раз его видела. Эти годы она много путешествовала, пожила среди долийцев, смогла избежать большую часть сражений в войне магов и храмовников. Она ходила забытыми тропами Морозных гор, следовала по хребту на юг к Неизведанным Территориям, прошла обратный путь через Долы, чувствуя давление Тени сквозь истончившуюся Завесу, отголоски крови под ногами. Каждый год в самом начале лета Ларк возвращается в ту деревушку на берегу Недремлющего моря, останавливается в своeй хижине, избавляется в ней от пыли, пауков и прочей живности, которая могла поселиться внутри. Местные жители всегда ей рады, ведь они не знают, кто она такая на самом деле. И Ларк всегда по горло занята в течение всего месяца, что проводит в деревне: залечивает все виды ран и болезней, помогает с родами, присматривает за детьми, когда те спускаются на берег в поисках сокровищ. Почему-то именно дети всегда знают, когда ожидать её возвращения, именно они распахивают её дверь наутро после приезда с криками: «Ларк! Ларк!» Каждый раз она заставляет себя проснуться, потирает слипшиеся веки и улыбается, когда видит, как сильно дети выросли за год её отсутствия. Эти дети, в отличие от тех, с которыми прошло её детство, бесконечно невинны и счастливы и только рады разбавить её молчание своей болтовнёй, всегда готовы бегать по её поручениям, пока она немощно отлёживается в кровати не в состоянии пошевелиться. Ей приятно быть среди них. Дети растут, а Ларк нет, она не изменилась со времён одиночного заключения в Башне. Она не меняется из года в год, она всё такая же хрупкая и тощая в своих чёрных робах и накидке из перьев ворона. С такими же слишком большими, затравленными глазами на округлом лице с острым подбородком. Волосы её из соображений практичности теперь коротко острижены. Поёт она редко, но дети откуда-то про это узнают, и поэтому ей приходится им петь, петь со слезами на глазах и дрожью в голосе, пока морской бриз выхватывает ноты и разносит их по воде. — Почему ты плачешь, Ларк? — спрашивают они её, и она врёт и отвечает: — Милые мои, всё потому, что я рада быть здесь вместе с вами. На четвёртый год Ларк возвращается в свой день рождения. Она приходит вечером, когда дети уже спят, открывает дверь в хижину, решает ничего не делать с дымкой паутины и слоем грязи и пыли на полу. Она прислоняет посох к грубой деревянной стене, бросает тюк с вещами в дверном проёме, скидывает ботинки и направляется к морю, чтобы посмотреть на восход луны. Первым показывается Киос, подымаясь над морским горизонтом. Ларк следит за появлением группы из пяти звёзд, ждёт появления одинокой звезды, отбившейся от остальных, поднимает руку, направив палец в небо, и чертит им по фигуре в форме крыла. Крыло драконье, или, быть может, птичье, не то чтобы это имело какое-то значение. Ларк сидит на песке, подтягивает колени к груди и пристально смотрит вверх. Луна восходит, взбираясь по небу, открывая своё полное белое лицо. Ларк отмечает едва заметную тень, наползающую снизу, и не сразу понимает, что смотрит на затмение. Тень растёт, растягивается поверх серебряного диска и когда она достигает противоположной стороны, то луна не тонет во тьме и не становится серой, а вместо этого истекает красным цветом, который переливается как разбавленная кровь от алого к оранжевому. Ларк вздрагивает, и в то же время до неё доносится звук приближающихся шагов. Что-то опускается на песок, кто-то садится рядом. Ларк не смеет взглянуть. Ларк ждала этого момента четыре года, и теперь, когда он пришёл, она едва ли способна выдержать эту встречу. Он первым нарушает тишину. — Лариннис. Она сглатывает, слова стоят комом в горле. — Сэр Гэвин. — Просто Гэвин, если пожелаешь, — голос его дружелюбен, невраждебен. — Мы знаем друг друга достаточно долго, чтобы отбросить эти формальности, не правда ли? Ларк не отвечает. Сверлит глазами воображаемую точку вдалеке. — Если и дальше собираешься молчать, то это твоё право. Прошло очень много времени с нашего последнего разговора. С тех пор я пережил много приключений. Мог бы написать об этом книгу, — он замолкает, пока возится с чем-то на поясе, затем извлекает из маленькой сумки стеклянный сосуд, светящийся розовым в темноте. — За последние четыре года у меня было много времени подумать о том, что произошло. О положении магов и храмовников, о том, необходим ли Орден, о Кругах и о том, что мне доводилось наблюдать в них. Она сверлит взглядом сосуд, кровавую дымку, кружащую внутри, словно живая, словно она всё ещё проносится где-то по артерии. Она чувствует кровь, ей почти доступен вкус магии крови, к которой изначально прибегли для создания филактерии. Ирония данного ритуала никогда не ускользала от неё. Гэвин продолжает свой рассказ, перекатывая в руках её филактерию. — У меня было время обдумать то, что ты мне тогда рассказала. О том, что ты сотворила. О том, кем являешься. В конце концов, она отвечает и переводит взгляд обратно на океан: — Я принимаю его. Твоё наказание. Твоё правосудие. Я заслуживаю его. Я ждала его. И это правда, она ждала, ждала четыре года, чтобы познакомиться с праведным лезвием меча Гэвина, чтобы предаться забвению, чтобы Гэвин отправил её в то место, где бы сейчас ни была Тия. — Я ничего ещё не решил, Ларк. У меня остались вопросы. Ларк слышит скрип кожи и звон доспехов, когда он тянется к ней. Рукой он касается подбородка, проводит по коже под ним, обхватывает пальцами. Пальцы сжимаются, притягивают её ближе, поворачивают её голову так, чтоб Гэвин мог её поцеловать. Удивившись, Ларк мельком сталкивается взглядом с глубокой зеленью его глаз, прежде чем зажмуривается и открывает рот под его натиском. Она дрожит, когда они отстраняются друг от друга. — Это помогло тебе решить? Гэвин качает головой. Ларк, пользуясь возможностью, рассматривает его, отмечает, как повзрослело его лицо, как он стал шире в плечах и шее. Из стройного юноши, которым она его помнила, Гэвин вырос в настоящего мужчину. Для неё он всё ещё красив, всё ещё свят и чист, даже здесь, под дурным светом лунного затмения. Ларк решает, что настало её время обрести покой. Её ничего не держит. — Тогда позволь мне помочь с решением. — Нет, спасибо. Я не забыл, чем обернулась твоя помощь в прошлый раз. — К чему тогда вообще весь этот разговор? Он морщится: — Создатель, Ларк, ты никогда не задумывалась, что у некоторых людей есть чувства? Ларк сверлит его взглядом: — Убей чувства, затем убей меня. Не должно быть слишком сложно. Гэвин издаёт лающий смешок: — Что же ты тогда сама себя не лишила жизни, если тебе так не терпится? Зачем ждала меня? — И лишить тебя такой возможности? — фыркает Ларк. — Ты дал обещание вернуться. Ты его сдержал. Делай, что должен, и покончим с этим. Затем отправляйся и живи полной жизнью, брось Орден. Оставь позади лириум, который уничтожает тебя, оставь позади тех людей, которых я с радостью убивала. Найди себе кого-нибудь, если сможешь, и будь счастлив с ней, — она поднимается на ноги и делает несколько шагов к лежащему в песке мечу в ножнах. Ларк наклоняется, чтобы поднять его, обхватывает рукоять, плавным движением со свистом обнажает меч. Она меняет хват на обратный, отбрасывает ножны на песок и возвращается к Гэвину. Позади неё меч остриём тянется по песку. Она останавливается перед ним, протягивает ему меч. Тени начинают стекать с луны, и Ларк становятся видны слёзы на щеках Гэвина. Сама она странным образом чувствует себя оторванной от мира, лишённой эмоций, словно наблюдает за собой откуда-то издалека. — У меня будет только одна просьба, Гэвин. Он на мгновение прячет лицо в ладони, прежде чем ответить: — Какая? — Мой тюк с вещами. Я оставила его у себя в хижине. В нём лежит гримуар Тии. Я хочу, чтобы он перешёл к тебе. Считай это подарком на день рождения. Ларк долго слушает, как волны омывают берег, делая вид, что не слышит тихих душераздирающих рыданий Гэвина. Наконец, он забирает у неё меч. Её филактерия падает на песок. Ларк поворачивается боком, опускается перед Гэвином на колени, смотрит ему в глаза в последний раз. — Бей точно, Гэвин. — Лариннис, что если… Что если я не могу… — захлёбывается он словами. — Что ж, тогда я облегчу тебе задачу. Ларк тянется руками к затылку, убирает волосы вбок, оголяет шею, чтобы он мог нанести точный удар. Наклоняется вперёд, закрывает глаза и призывает. В этот раз она не противится жару и кислоте. В этот раз она зовёт к себе демоническую энергию. В этот раз она разрешает ей кипеть и пениться в венах, позволяет разъедать внутренности, безучастно ждёт, пока тело меняется и искажается. Она чувствует, как расходится плоть на спине, отслаивается кожа. Сернистый, едкий дым опаляет горло. Ларк слышит крик отчаяния Гэвина. Его меч со свистом обрушивается вниз. Тия, я иду к тебе.