День Лета, 9:37 Дракона

Из ниоткуда — прикосновение. Из темноты — вздох. Рука сжимается у неё на талии, губы касаются уха. Тёплое дыхание быстро остывает и туманом оседает на шее, как на запотевшем стекле, испаряется от жара, который пробуждается у неё внутри. Она слышит звук лёгкого поцелуя: характерный тихий «чмок» со свистящим втягиванием воздуха. Чувствует горячую и нежную влажность языка, самый кончик которого скользит по шее, поверх места, где можно почувствовать её загнанное сердцебиение. Затем к той же точке прижимаются языком, на мгновение сжимают её зубами, прикладываются к ней губами. Его аромат, богатый и насыщенный, смешан с солью, и песком, и океаном, и даже её запахом — их запахи сплелись за всё то время, что они провели в объятиях друг друга. Ларк вдыхает два запаха, а выдыхает один, поражается его целостности, тому, как хорошо они дополняют друг друга, что не чувствуется ни одной неверной нотки. Они хороши вместе. Она ничего не видит, ещё не до конца проснулась, но все остальные чувства не спят, ощущения обостряются. Тепло ладони, скользящей по плечу, его приглушённые стоны, длинные и чувственные, когда он накрывает её своим телом, вкус его рта, страстного и требовательного. Все эти ощущения дрожью расходятся по телу, ввинчиваются внутрь, вызывают судорожный трепет, который доходит до самых кончиков пальцев. В темноте сфера, которая их объединяет, расширяется, увеличивается, будто они теперь единое целое. Её мысли принадлежат ему, его тело — ей. Она знает, где ожидать следующие прикосновения пальцев, он определённо знает, что это вызовет у неё приятную дрожь, тихий стон удовольствия. Удовольствие растекается волнами по телу. Оно шумит и мчится, настойчиво давит между ног и в груди. Оно преображает её, превращает её движения в танец, расправляет пальцы, выгибает спину, втягивает живот, пульсирующий в такт его сердца, когда он прижимает её к себе. Удовольствие разъедает её волю, заставляет желать того, чего до этого она никогда не желала: почувствовать, как его пальцы впиваются ей в поясницу, поддаться настойчивому чувству правильности, когда он бёдрами прижимается к ней, разжигая страсть до заоблачных высот. Она не хочет, чтобы удовольствие угасало, жаждет, чтобы оно нарастало вечно, чтобы оно замкнулось, как змея, кусающая себя за хвост, как стремительно сжимающийся замкнутый круг, схлопывающийся на пике в одну точку. Ох, она так близка… Так близка… Она… Вздрогнув и изогнувшись, Ларк просыпается со стоном на губах. Сердце бешено колотится, и она чувствует желание, желание ей незнакомое и непонятное. Слегка кружится голова, и она сбита с толку, и между ног почему-то скользко и влажно. Странно, думает она, ей не больно, а у неё никогда до этого не было цикла без боли. Она приподнимает подол робы, рукой проскальзывает под него и поднимается выше, под бельё, прикасается к себе, и прикосновение это кажется таким грубым, что она морщится. Она бегло проводит пальцем между половых губ, поправляет одежду, растирает сгусток между большим и указательным пальцами, принюхивается. Это не кровь. Когда Ларк понимает, что это такое, ей приходится бороться с подступившей тошнотой. Отвратительно. Её трясёт и подташнивает, а тело всё ещё ноет от возбуждения, но она встаёт с кровати. Ларк не думает, что сможет уснуть, поэтому находит достаточно чистую тряпку, осторожно вытирает ей между ног, приводит себя в порядок. Она морщится, когда швыряет тряпку в кучу грязного белья в углу, решает, что лучше сейчас быть снаружи, чем здесь, и покидает хижину, направляется к воде. Стоит идеальная тёплая летняя ночь, жидкие облака тянутся дымчатыми лентами вдоль бездонной черноты неба. Луна висит серебряным осколком высоко над головой, слабо светит вниз на угольный песок. Это успокаивает Ларк, этот тусклый монохромный пейзаж, этот бескрайний морской простор. Звук волн, разбивающихся о берег, приносит спокойствие, как и песок под босыми ногами. Ларк спускается к кромке воды, заходит в воду по щиколотку, позволяет пенным прохладным волнам щипать кожу, пока спадает возбуждение. Когда она снова чувствует себя собой, то начинает шагать по воде, не заботясь о намокшем подоле. Обычно она сворачивает налево, но сегодня ночью что-то заставляет её пойти направо, словно что-то притягивает её к себе, гравитацией тянет на орбиту. Она бредёт вдоль берега, поднимая мелкие каскады брызг, старается не думать о своём сне или о руках Гэвина, обнимающих её, или об открытой ране собственной скорби, едва затянувшейся коркой. Прошло три дня с тех пор, как Ларк последний раз оплакивала Тию, и Ларк стыдно за это. Впереди Ларк замечает силуэт: кто-то сидит на песке, поджав ноги, опираясь руками на колени, опустив на них подбородок. Это Гэвин, и Ларк смеётся сама себе, смеётся из-за того, что они всегда каким-то образом находят друг друга, из-за того, что она перестала удивляться, когда он появляется из ниоткуда. Они всё время натыкаются друг на друга, будто и нет вокруг других людей, будто они единственные персонажи в ёмком тексте. Будто они оказались в сказке, или почти в сказке, потому что в сказках всегда есть только принцы и девы в беде, и мало кто ещё. В тех сказках, особенно в тех, что больше всего любит Гэвин, принц спасает несчастную деву, которая само собой оказывается принцессой, и они женятся и живут долго и счастливо. Губы Ларк складываются в кривую усмешку, потому что сказки очень плохо соотносятся с её жизнью. Быть может, Гэвину и подходит роль принца, а ей — роль девы, попавшей в беду, но у них не будет никакого счастливого конца, не будет никакой свадьбы. Она не принцесса, она ни разу не принцесса. Не будет замка, не будет никакого долго и счастливо, не будет будущего. Ларк охает, понимает, что остановилось, прижимает руку к груди, ошеломлённая силой наступившего прозрения. Не будет — теперь она точно знает — не будет никакого будущего для неё и Гэвина, не будет следующей недели, месяца или года. Не будет больше дней рождения в один день, не будет тихих вечеров, проведённых за чтением книг. В деревне Гэвин чахнет на глазах, и теперь Ларк понимает почему, понимает его отчаянные попытки остепениться, разделить с ней жизнь хотя бы на то время, что позволит лириум. Впервые в жизни она чувствует боль разбитого сердца, горечь любви, которой не суждено ни к чему привести. Чувствует, как каждый вдох ножом пронзает грудь, ощущает тяжесть в ногах, которые подкашиваются и не желают держать вес тела, испытывает вес груза на душе, который наваливается на неё с такой силой, что грозит раздавить. Чего бы ни хотел Гэвин, она не может ему этого дать. Секс, брак, даже дети — она неспособна на всё это, как бы сильно его ни любила. Ларк любит его. Его, Гэвина, своего прекрасного принца с незапятнанной честью. Он никогда не будет принадлежать ей. Ей придётся отправить его назад, отпустить, выставить, пусть это и последнее, чего она хочет для него, пусть это и худшее, что можно для него придумать. Орден храмовников — не место для таких чистых сердцем, но ему больше некуда идти. Поднимается лёгкий бриз, налетает на волосы и робу Ларк, развевает их в стороны. Ларк прижимает руку к голове в попытке остановить вихрь локонов, зажмуривается, когда волосы разлетаются и бьют её по лицу. Когда удаётся снова открыть глаза, Ларк замечает, что Гэвин приподнял голову и наблюдает за ней с нежной улыбкой, а зелень его глаз странным образом растеряла яркость под светом звёзд. Ларк подходит к нему и садится рядом. Если рубить, думает она, то под корень. Ей нужно положить конец всему и сразу. — Тоже не спится? — спрашивает он её. Она качает головой. Он тянется к ней и берёт её за руку. Ларк смотрит вниз, отмечает разительный контраст оттенков их кожи, светлого и тёмного, чувствует дрожь, которую Гэвин пытается унять. — Гэвин…? — Ничего страшного, — сжато отвечает он, но его снова трясёт, и он со всей силы сжимает её ладонь. Беспокойство временно берёт верх над всем остальным. — Ложись, — приказывает она ему. — Дай мне помочь. — Нет, Ларк, — противится Гэвин, сжимая зубы. — Ты и так достаточно помогаешь. — Гэвин, — мягко произносит и она, и что-то в её голосе заставляет его замереть, перевести на неё взгляд. — Позволь помочь тебе. Он вздыхает. — Ладно, — всё-таки уступает он и ложится на песок. Ларк припадает губами к пальцам Гэвина прежде, чем отпустить его руку и передвинуться, чтобы сесть рядом с его головой. Когда она склоняется над ним, её волосы водопадом растекаются вокруг них. Она кладёт ладони ему на затылок, большими пальцами касается висков. Она дарит ему улыбку, прежде чем наклониться и поцеловать в губы. — Я люблю тебя, — шепчет она. Его улыбка, сияющие глаза, приподнятое расположение духа — всё это для неё как удары ножей в грудь. Ларк представляет, как ножи проскальзывают между рёбер, рассекают плоть, вонзаются в сердце, заставляют его перестать чувствовать. Она действует решительно в своём желании дать ему единственное, на что способна. Когда она отстраняется, на лице Гэвина читаются удивление и радость, и Ларк впитывает увиденное, его тихий стон, вжигает их в память, убеждает себя, что именно это она будет помнить, когда будет думать о нём, убеждает себя, что оставляет его счастливым. — Расслабься, — просит она и закрывает глаза. Магия просыпается дымкой вокруг кончиков пальцев, потяжелевшим воздухом, окутывающим руки. Ларк не нужно много, она довела этот навык до совершенства. Она погружает магию вглубь головы Гэвина в поисках центра наслаждения в его мозге. Находит его и позволяет туману магии вспыхнуть самую малость. Гэвин стонет, но ничего не говорит. Ларк продавливает магию глубже, тянется к тем участкам, которые измучены жаждой лириума, вливает в них магию капля за каплей, всё больше и больше. Она обнаруживает больше истерзанных окончаний, чем когда-либо находила до этого. Ломка прогрессирует быстро, быстрее, чем он пытается её убедить. Ларк присоединятся магией к этим окончаниям, успокаивает искрящую, разрозненную жажду его зависимости, дарит его разуму удовольствие, которое он жаждет получить от её тела. — Ларк, — Гэвин снова стонет, у него перехватывает дыхание на её имени. — Ларк, Лариннис, стой… Я не хочу… Она игнорирует его, сосредотачивается, направляет все мысли на эту ответственную задачу, потому что если она допустит хотя бы одну ошибку… — Пожалуйста, Лариннис, прекрати, — молит Гэвин, но затем слова подводят его и он громко стонет. Ларк открывает глаза, замечает, как Гэвин толкается бёдрами вверх, как загнанно дышит, в то время как его тело испытывает возбуждение. — Нет, что ты… Она крепко удерживает руки вокруг его головы даже тогда, когда он хватает её за запястья и пытается оттолкнуть, крепко прижимает их, когда его голос срывается на стоны вопреки нежеланному удовольствию. Кружит магией у него в голове и наблюдает, как он выгибается и кончает бурно и быстро, захлебнувшись на полуслове в мольбе прекратить. Он сжимает её руки как в тисках, мёртвой хваткой. Тогда Ларк отпускает его голову, старается как можно спокойней удержать его наполненный болью и обидой взгляд. Гэвин поворачивается набок, закрывает лицо руками, тяжело дышит. Когда он пытается заговорить, его голос срывается. Это разбивает ей сердце. — Зачем, Ларк? Она опускает руки на колени. Сжимает кулаки, прикусывает кончик языка, выпрямляет пальцы один за одним, пока они не ложатся плашмя на бёдра. Ответ её звучит безжизненно: — Потому что я не могу по-другому дать тебе то, что ты хочешь. Потому что ты не можешь остаться. Со мной. Никогда не сможешь. — Я не понимаю, — взрывается он, и ей видно, как его злость поднимается на поверхность. — Всё, что я когда-либо желал — это ты, Ларк, а теперь… Ты… Ты не имела права. Зачем, Ларк? Как ты могла… — Ты не можешь быть со мной, — с сожалением отвечает ему Ларк, с таким усилием подавляет всхлип, что давится им. Слёзы катятся по её щекам. — У меня нет ничего из того, что ты желаешь. Я не та, кого ты желаешь, — она замолкает, чтобы набраться смелости, чтобы взять молоток и забить последние гвозди в крышку гроба. — Я маг крови, Гэвин. Всегда была. Я убивала людей. Я убила сэра Лоувика. Я убила сэра Эверта, но сперва я воспользовалась магией крови, чтобы подчинить его. Я убила двух храмовников, которые охраняли его камеру, — голос её бесстрастен, но глубоко внутри Ларк хочется кричать. Выражение лица Гэвина убивает её, разрывает остатки сердца, обрекая на медленную смерть. Она продолжает, даже когда до Гэвина начинает доходить кошмар её слов: — Также я виновна в том, что призвала демона в Рыцаря-командора Тирнана. Его звали Синкоп, и я захватила его во время Истязаний, — Ларк снова останавливается, но затем продолжает. — Ни о чём из этого я не сожалею. Лицо Гэвина мертвенно-бледное, рот открыт от шока и потрясения. — Ларк, — в конце концов выдавливает он. — Я... Она качает головой. — Тебе стоит собрать остатки лириума и вернуться к ним, Гэвин. Ордену всегда будут нужны такие, как ты. Несомненно, чтобы выслеживать таких, как я, — Ларк заставляет себя встать, стряхивает песок с робы, старается не смотреть на Гэвина, предпочитает сдерживать силу его взгляда плечами и руками. Гэвин застыл, но боль в его глазах очень красноречива. Прокляты, думает она, мы прокляты, я и он. Она прерывает молчание только когда с робы падает последняя песчинка. — Хотела бы я быть для тебя лучшим человеком, — шепчет Ларк, словно это позволит не выдать, как ей на самом деле больно. — Но я такая, какая есть. Ларк задерживает дыхание, собирает в кулак всю свою необъятную силу воли, убеждает себя не начинать плакать, заставляет себя не сломаться, и не броситься к нему на песок, и не забрать обратно всё, в чём призналась. Вместо этого она отвечает: — Прощайте, сэр Гэвин. Она разворачивается в сторону деревни, позволяет тихому всхлипу вырваться наружу и утонуть в раскатах волн. Всего двадцать шагов спустя за спиной раздаётся крик. — Я вернусь за тобой, клянусь. Создатель и Андрасте, я клянусь тебе! Хорошо, думает Ларк. Она верит ему. Когда он вернётся, она будет готова. Гэвин уезжает следующим утром, и Ларк не выходит его проводить.