II.2. (1997-98) «Прости меня. Мне очень жаль. Я люблю тебя. Я благодарю тебя.»

Саундтрек: Boss — Tinache (feat. Honey Cocaine)       7 курс.       Среди ночи Дафна тянет Теодора за руку — вниз, в недра подземных коридоров Слизерина. Он не задаёт вопросов. Просто следует. На плече у неё увесистая сумка. С её уст, эхом отражаясь от каменных купольных потолков, слетает обещание: на сей раз она придумала нечто особенное.       Она ведёт его не слишком глубоко, но точно — давно выучив наизусть путь. Они заворачивают в одну из древних пещер, где зеленоватое свечение водорослей сплетается с мягким светом изумрудных кристаллов.       В чёрной, спокойной глади маленького озера, словно в Оке Василиска, отражается иллюзорное звёздное небо — зачарованный свод, который будто дышит вместе с водой. Тишина в гроте плотная, звенящая. Её нарушают лишь редкие капли, стекающие со сводов — как отсчёт времени в другом измерении.       Это — пещера Салазара.       Словно вне Хогвартса.       Словно портал — в древние времена,       или вовсе в другой мир.       — Как ты только запоминаешь сюда дорогу, я бы в этом подпольном Святилище Салазара точно без тебя потерялся…       Теодор проводит рукой по своей каштановой макушке, наблюдая, как Дафна пожимает плечами и, снимая сумку с плеча, как обычно принимается расстилать для них на земле пледы.       — Нам довелось открыть тайную обитель — самое змеиное сердце подземелий Салазара. Было бы глупо не исследовать их как следует.       — Угу, тебе-то повезло… Почему под женскими общежитиями? Я думал, Слизерин был тем ещё патриархом. — Теодор с лёгкой улыбкой замирает, когда она достаёт из своей сумки свечи и принимается их зажигать. — Я все же разведу огонь, — решает он, — может стать прохладно.       Наколдовав пламя у уже ранее собранных вокруг мелких обугленных камней, Теодор на корточках оборачивает голову, когда чувствует запах благовоний, которые принимается жечь Дафна.       — А ты, я вижу, основательно подготовилась. И впрямь что-то особенное… В честь чего?       Дафна, чуть закатив глаза, также достаёт из своей сумки папку с холстами, краски, тушь и кисти.       — Это не то, о чем ты думаешь… А путь к себе.       Поднявшись, Теодор недоверчиво выгибает бровь и складывает руки на груди. В его низком грудном голосе уже слышится скептицизм и протест:       — Путь к себе?       Дафна протягивает ему в руки холсты.       Он не дрогает, далёкий от её затеи похудожествовать, и с кривой улыбкой кивает на ложе из расстеленных пледов:       — Лучше открой мне свой путь к себе. А этот… мне не нужен.       Глаза Дафны уже откровенно и выразительно закатываются. Она настойчиво берет его за руку, расцепляя замок на груди, и разворачивает его от себя к пещере.       — Ты только посмотри, какая красота, Тео. Ты давно бросил рисовать, знаю… Но этот навык принадлежит только тебе. Никому другому… Разве тебе не хочется запечатлеть это чудо?.. — Дафна воодушевлённо кладёт руки ему на напряжённые плечи, начав поглаживать по ним, тянется на носочках и воркует на ушко: — Это наш последний год в Хогвартсе, mon cher. Больше мы этого не увидим… А мне так хочется любоваться этим вечно. Пожалуйста, Тео, ну, ради меня. Ты же так красиво рисуешь…       Его плечи расслабляются под её ласковыми руками. В циничных глазах едва-едва вспыхивает отголосок теплоты от её искренней просьбы. Дафна, не упуская момента, мягко, но решительно отстраняется и твердо вкладывает ему в руки холсты. Сама устраивается на пледах, сбрасывая с плеч мантию — и остаётся в своей очаровательной короткой белой сорочке с кружевной каёмкой и розочками с зелёными лепестками.       — Пока не нарисуешь… — сладко протягивает Дафна, соблазнительно устраиваясь на боку и откидывая белокурую копну волос за шею. — …ни на что можешь не рассчитывать.       — Ну и манипуляторша же ты всё-таки… — Теодор, покачивая головой от её недоступно-обольстительного вида, сжимает челюсти. Но все же садится на раскладной маленький стульчик, который уже трансфигурировали здесь с ней раньше.       И принимается нехотя раскладывать перед собой краски и кисти.       — Только от души, Тео… Халтура не пойдет.       Дафна ловит на себе его лютый взгляд и с невинной улыбкой сгибает свои длинные ноги в коленках в небрежно-элегантной позе, посылая ему чувственные заряды мотивации. Придерживая голову рукой на согнутом локте, она с уверенностью обещает:       — Вот увидишь, тебе самому творчество пойдет на пользу. Весь мир утихнет и твоё сердце успокоится…       Дафна первое время полулежит на одном локте неподвижно, с напряжённой осанкой и чуть сжатыми коленями. Она наблюдает за Теодором из-за полуприкрытых ресниц, делая вид, что просто поправляет сумку. Потом начинает чуть расслабленней доставать из той конфеты, но, пока шуршит обёрткой и отправляет к себе в рот, бдит. Искоса — проверяет, не халтурит ли.       Проходит полчаса. Может, чуть больше.       По пещере витает дымка благовоний — утончённых, влажно-зелёных, как лес после дождя. Зеленоватый свет водорослей и кристаллов мягко вибрирует в воздухе, словно замедляя время. Перо царапает бумагу с завораживающей монотонностью. Капли воды из глубинных сводов падают мерно, как пульс пещеры.       Под эту звуковую и визуальную колыбель — на неё наплывает дремота.       Тонкая, сладкая, почти трансовая.       Словно сама пещера зачаровывает, убаюкивая древней магией в кристаллах. Тягучая, но свежая атмосфера заплывает под кожу головы, разливаясь по связкам и сосудам к плечам. И она покорно отдаётся. Просто позволяет этому состоянию в моменте преобладать над всеми тревогами. Щека касается локтя. Губы, как лепестки, приоткрываются. Дыхание становится тёплым и медленным. Тело — прикованным тяжестью к земле и невесомо парящим одновременно.       А он всё рисует, полностью погрузившись в поток.       Тихо. Словно боится потревожить её сон.       Заказанный ею пейзаж пещеры Салазара давно лежит готовый в стороне. Но перо в руке Теодора не перестаёт скрипеть, эхом отскакивая от стен пещеры. Теперь он сидит лицом не к озеру. А к Дафне.       Лямка съехала с её плеча. Розовый бутон соска волнительно наполовину выглядывает из-под кружевной каёмки, натянутой вокруг полного полушария груди. Её голова расслабленно покоится на подложенном локте. Волосы жемчужным водопадом распластались за спиной. Колени красиво подогнуты. Кожа блестит, как перламутр, в свете изумрудов.       Кристаллы и горящие фитильки свечей отбрасывают пламенно-изумрудные тени на её скулу, и он вдохновлено повторяет их на бумаге — изящными, акварельными мазками.       Порой Теодор отрывает взгляд от холста — и просто с замеревшей кистью в руке смотрит.       Не на черты. На покой. На девочку, которая разрешила себе прикрыть глаза и просто быть. Вне земных забот, дилемм и боли. Она отделилась от всего этого.       Пытаясь передать тепло её размеренного дыхания — сладостного, как сироп. Её внеземное эфирное присутствие где-то между сном и пульсацией воды. Словно стоит Дафну разбудить, как она тут же развеется и исчезнет. Расправит крылья и улетит от него прочь — к небесам.       Это — та часть Дафны, которую он уже почти не видит в свете дня. Та, что не контролирует, не закрывается от него, не приглядывает. Та, что отдаётся тишине и покою.       Когда она проснётся, её взгляд, вероятно, снова станет ясным и собранным. И плечи вновь аристократично расправятся, и кружево скроется под тканью мантии, и лямка будет аккуратно поправлена.       Но он запомнит её такой.       Хрупкой и спокойной, как отблеск на воде.       Лунной, как дыхание космоса.       И даже если она улетит. Будет пытаться расправить крылья, как всегда.       У него останется это:       её отражение на бумаге и в сердце — неуловимое, как тень от свечи на коже. Саундтрек: Young Birds — De Ambassade       Дафна, потянувшись, распахивает глаза и — внезапно охваченная настороженностью, что он бросил дело и ушёл, — ищет его глазами.       Теодор, сидя у самой кромки воды, протягивает ей холст с пейзажем. А следом — будто в нерешительности, смущённо — её портрет. Взглянув, Дафна с замиранием прикладывает ладонь к своей затрепетавшей груди. Закусывает губу. В её взгляде — не только восторг, но и что-то… невыразимое. Трепет. Смятенная нежность. И, когда она тянется к нему и целует, скользя рукой за шею, поцелуй выходит осторожным, почти детским.       Смахнув непрошенную слезу, она глубоко вдыхает и берет себя в руки.       — Видишь? — улыбается она ему с некой надеждой. — Ты даже вошёл во вкус… Тебе это принесло радость, правда?       — Да. Было… увлекательно, — соглашается он, но взгляд вдруг тускнеет, видно, как его мысли сгущает мрачно-философский окрас. — Но… и что дальше, Дафна?.. Я не могу всё время сидеть здесь и писать картины. После выпуска — я должен буду принять Метку…       — Что ж, — Дафна пристально смотрит на него, будто сомневается в чем-то. — Я не была уверена, что готова, но, наверное, пришло время начать. Есть кое-что, что помогает мне выносить весь этот мрак. Одна девушка недавно научила меня…       Она берет его за руку, стоя на коленях на пледе, и притягивает ближе.       — Сядь вот так, как я, — указывает Дафна, садясь в позе лотоса. — Просто… попробуй.       — Зачем это? Ты же уже получила, что хотела… Так, может…       Теодор, опустившись коленом на плед, ведёт ладонью вверх по её ноге к раскрытой внутренней стороне бедра, но она мягко отодвигает его руку и просит:       — Можешь… просто немного мне довериться?       Теодор выгибает бровь, но, когда она на полном серьёзе ждёт от него выполнения инструкций, со вздохом сдаётся и садится напротив неё, скрестив ноги, как она.       — Что за девушка? — спрашивает он с оттенком ревности, наблюдая, как она левитирует свечи. Пламя окружает их кругом.       — Та, кто научила меня исцеляться.       Он задумчиво проводит рукой по челюсти на её туманный ответ, явно отгоняя сомнения.       — Исцеляться? В каком смысле? Чего ты такая загадочная, Дафна?..       Но Дафна ничего не объясняет, просто берёт его ладони в свои. Согревает. И смотрит в глаза. А он всё упрямо ждёт ответа.       — Ох, не спрашивай пока… просто будет приятно, ладно? Просто позволь себе… чувствовать.       Ухмылка постепенно растёт на его смурном лице по мере обработки её слов. Он углубляет с ней зрительный контакт, становящийся интимным. И, погладив большим пальцем по ладони, беззастенчиво, даже нагло замечает в полтона:       — Мне будет приятно… если ты разденешься и ляжешь.       — Не сомневаюсь… — шепчет Дафна, сакрально не отрывая от него глаз. — Но я могу сделать тебе приятно по-другому. Веришь?.. Мне просто нужно, чтобы ты отпустил… сейчас всё. Доверь мне свой разум, Тео.       Он смотрит на неё пристально, будто впервые видит, понимая, что это не какая-то игра. И после паузы — короткой, но насыщенной внутренней борьбой — с декадентстной ухмылкой в духе «да делай ты уже со мной что хочешь» и примесью искреннего любопытства, сдаётся:       — Ну… валяй. Забирай. Что бы это ни значило…       Дафна медленно, почти церемониально, ближе подносит его ладони к своим.       — Сейчас давай закроем глаза и просто подышим, хорошо? — ласковым голосом начинает она, гладя его большим пальцем по запястью. — Дыши глубоко через нос… и медленно выдыхай через рот…       Закрыв глаза, Дафна говорит уже так, что её голос начинает течь, как ручей:        — И, пока мы дышим, с каждым вдохом впитывай изумрудный свет этой пещеры… Представь, как он мягко заполняет тебя изнутри. А с каждым выдохом выпускай всю тьму, что давит на душе.       Они замирают в тишине.       Примечательно-любопытно поводив бровью, Теодор одним полуприкрытым глазом наблюдает за ней — и всё же постепенно начинает поддаваться гипнотическому тембру её приятного голоса. Естественно, как по привычке, начиная дышать с ней в унисон, словно один организм.       Несколько циклов дыхания спустя, чувствуя, как его низкое дыхание заметно расслабилось, голос Дафны продолжает литься, как река в их французское лето:       — Сейчас я сосчитаю от десяти до одного…       — Десять… Уходят мысли о войне.       — Девять… Уходят мысли о будущем.       — Восемь… Уходят все воспоминания о прошлом.       — Семь… Растворяются заботы сегодняшнего дня.       — Шесть… Есть только этот миг.       — Пять… Имеет значение только твой внутренний покой.       — Четыре… Ты на время забываешь обо всем. Весь мир — как фоновый шёпот за стенами этой пещеры.       — Три… Только ты и твоё чистое сознание.       — Два… Мирная тишина комфортно заполняет тебя. Всё глубже и глубже… пока мои слова не начнут исцелять тебя.       — Один… — слетает с её уст, как последний звон колоколов.       Её голос околдовывающе оставляет за собой густой шлейф абсолютного безмолвия.       Только тишь да гладь.       Дафна ненадолго замирает в будто бы закристаллизированной тишине, наблюдая, как разглаживается его лицо. Его глаза, плотно закрытые, больше не двигаются. Она закрывает и свои. Делает глубокий вдох. И тут на выдохе, мягко, почти шёпотом — её голос звенит в пещере, словно внутри поющей чаши:       — Прости меня…       Пауза. Капля падает где-то в глубине пещеры.       — Мне очень жаль…       Её голос ровный, обволакивающий, как шёлк.       — Я люблю тебя…       Теодор чуть вздрагивает, точно она нащупала его тонкий нерв.       — Я благодарю тебя…       Он хмурится, словно хотел бы спросить, за что именно. Но не может. Что-то внутри смолкает. Всё пространство вокруг них начинает пульсировать в ритме этих слов. Как будто сама пещера, притаившись, запоминает.       Дафна приоткрывает глаза и тихо поясняет, наблюдая, как он в замешательстве сидит с закрытыми глазами — и лишь в немом вопросе сжимает её ладони в своих, словно боится открыть глаза и услышать ответ:       — Это старинная формула. Она исцеляет. Она возвращает к себе. Потому что снимает груз чужой вины… и своей.       Он, кажется, было хочет привычно усмехнуться, но разоружено от скептицизма не может. Её голос, такой тёплый и тихий, проникает под кожу и оседает где-то между рёбер. В сердце. Что-то в ней становится слишком откровенно настоящим. Настолько, что он не осмеливается выйти из транса, в который она его погрузила.       — Повтори за мной. Про себя или вслух… если сможешь.       — Дафна… — начинает он хрипло, не открывая глаз.       — Просто попробуй проговорить это про себя. Не для меня. Для себя. Или, быть может, от лица… той женщины, что растила тебя. Или, может, от лица… той, что родила, была где-то неподалёку и молчала. Или же для кого-то из них… Я не знаю. Но знаешь ты.       Он оглушено молчит, и в этой тишине его пальцы непроизвольно крепче сжимают её руки, как якорь. Плечи сотрясаются от невидимой дрожи. Пока она молитвенно повторяет одни и те же слова, как заклинание, по кругу:       — Прости меня, пожалуйста.        Мне очень жаль.        Я люблю тебя.        Я благодарю тебя.       И неясно, от чьего лица она это говорит. Неясно, кому он это в своих мыслях адресует. Ей? Приёмной матери? Биологической? Или себе… Но слёзы начинают течь. И текут, как будто давно ждали своего часа.       Хрупкие, нежные руки Дафны крепче держат его ослабшие большие ладони, когда она ещё аккуратней и ещё более проникновенней произносит:       — Если в тебе жил стыд: за свои поступки, за то, кто ты есть… Повторяй снова за мной: Прости меня, пожалуйста… Мне очень жаль… Я люблю тебя… Я благодарю тебя…       — Если тебе казалось, что ты не достоин счастья, потому что страдал кто-то рядом… Скажи себе, Тео: Прости меня, пожалуйста… Мне очень жаль… Я люблю тебя… Я благодарю тебя…       — Если ты обвинял себя… или кого-то другого… пуская в душу чужую тьму, чужую боль… Обратись к самому себе — или от имени того, кто тебя обидел. Неважно, говорил ли он это в реальности. Важно, чтобы ты освободился от яда вины и обиды. Просто произнеси для себя: Прости меня, пожалуйста… Мне очень жаль… Я люблю тебя… Я благодарю тебя…       — Вспомни мальчика, которым ты был. Проникнись к нему состраданием и прощением. Если винишь его за то, что он сделал или не сделал… И снова повтори: Прости меня, пожалуйста… Мне очень жаль… Я люблю тебя… Я благодарю тебя…       — Если тебя одолевала тяга к зависимости, в которой тебе хотелось забыться… до беспамятства… до бесчувствия. Скажи: Прости меня, пожалуйста… Мне очень жаль… Я люблю тебя… Я благодарю тебя…       Она вновь и вновь медленно и вкрадчиво ещё несколько раз для закрепления повторяет для него эти четыре фразы.       Неторопливо заканчивая словами:       — Когда будешь готов… когда почувствуешь, что внутри стало тише — открой глаза. Я рядом, — шепчет она, не размыкая рук. — Я всегда буду рядом, Тео...       Он плачет. Тихо, выдохами. Как будто что-то внутри впервые освобождается.       Когда слёзы иссякают, Теодор медленно открывает свои светло-зеленые глаза. В его взгляде — что-то чистое и уязвимое. Он смотрит на неё, как на чародейку высшего ранга.       — Мерлин, что это было…? Ты меня что, загипнотизировала?..       Не открывая свои глаза, словно сама ещё не закончила и полностью не вернулась, Дафна объясняет:        — Это древняя практика — Хоопонопоно.       — …И кто же всё-таки тебя научил?       — Полумна Лавгуд.       Он, чуть не задохнувшись, непроизвольно издаёт полувсхлип-полусмешок. Ладонью накрывает её лицо, погладив большим пальцем по щеке, пока пораженно разглядывает безмятежное выражение.       — Ты… точно в своём уме после всего, что мы узнали, ma chérie?       — Я знала, что ты предвзято высмеешь меня, как только услышишь это имя… — со спокойной улыбкой открывает глаза Дафна. — Но я видела, как она помогает детям, которых пытают в «воспитательных» целях Кэрроу. И попросила её и меня научить. Мы с ней, знаешь ли, подружились… Можешь, конечно, подумать, что на одну странную девочку в школе стало больше… Но меня покорили её доброта и необычный взгляд на мир. Зря её считают «полоумной». Она немного научила меня медитации и… лёгкому гипнозу.       Теодор явно больше чем ошеломлён, но также и очарован безоблачным небом её глаз. Будучи сам в моменте просветлён. Он рукавом вытирает свои мокрые щеки.       А Дафна всё смотрит на него с этой своей потаённой, тихой надеждой.

***

Саундтрек: Afterhours — TroyBoi feat. Diplo & Nina Sky       Квиддича в его классическом понимании в Хогвартсе больше нет. Под диктатурой Пожирателей Смерти летать могут только чистокровные. Кэрроу устраивают «показательные матчи» — только для избранных, только в ночи. Ставки, как на дуэлях. Это больше не игра, а самое настоящее боевое искусство верхом на мётлах. Борьба за власть и демонстрация превосходства чистой крови. Победителям — платиновый значок, дающий право свободно передвигаться по замку. Всех проигравших — даже своих чистокровных — в карцер.       Блейз, новый капитан команды Слизерина — холодный, элегантный, как молния в ночи. Безупречный стратег, какого у Слизерина давно не было. Больше генерал, чем спортсмен. Ни в какое сравнение не идёт с тем посредственно-хитрым, агрессивным качком, что был до него. Он не просто играет — он управляет небом.       Прогуливаясь по зелёно-туманному полю во время их ночной тренировки, Дафна смотрит, как он отдаёт команды, хладно царя в небе.       Летучие темно-зеленые мужские силуэты проносятся в густых серебристых облаках отточенными полунырками в войсковых манёврах. Искрятся вспышки заклинаний: отныне они — часть военной лётной подготовки от Кэрроу. Мётлы рассекают туманное небо. Луна мутная. Звёзд — не видно вовсе. Скулы игроков острые от холода, пальцы в кожаных перчатках заледенели под каплями росы. Лица в защитных очках — будто вырезаны из ночи.       Дафна так больше и не выступает. Но помнит, каково это — быть богиней воздуха. Как тогда, в прошлом году на тайных тренировках слизеринок: яркий солнечный свет, она на трапеции, под музыку, с лентами. Тело — как флейта ветра. Помнит, каково быть любимой во взлёте и падении. А под сценой и над ней — её соратницы. Пэнси зажигала на свой сексапильно-помпезный, дерзкий манер. Атлетки на подтанцовке кружились в акробатике — как в воздухе, так и на земле — открыто демонстрируя, какими искусными могли быть верхом на мётлах, да и в целом — сами по себе.       Это была не просто гимнастика — акт свободы, протеста, воплощение женской грации, запертого желания.       Но её отец больше не властен повлиять на руководство школы при текущем режиме — неблагоприятном для него в позиции нейтралитета. Мать же стала глухим, зазывающим к себе отголоском в письмах, принесённых французской совой из старинных прованских владений Моне́.       Отныне Дафна — просто зритель. Без соратниц. Без лучшей подруги рядом. Пэнси занята исключительно реабилитацией Драко, который не летает и даже почти не говорит. В своей роли Пожирателя Смерти некогда яркий наследник Малфоев стал мрачной тенью самого себя — он всё чаще исчезал из замка, лишь стоило Метке позвать.       Дафна волнительным рывком вдыхает накалённый холодный воздух, ловя на себе сверху взгляд Блейза — тенью, как коршун, таинственно зависшего над ней в небе. Его тело натянуто, как стрела, на метле. Он скользит по небу дальше, и каждый мускул, как тетива, будто жаждет выстрела. На груди — особый платиновый значок. Он теперь староста Хогвартса. Коронованный Тёмный принц Слизерина.       У Блейза Забини — репутация тёмной лошадки. Как лицо режима, он кажется лояльным, безупречным, потенциальным кандидатом на Метку. Но лишь немногие знают: его истинное наследие — не печать тирании, а клеймо мафии. И с ним он недоступен даже для Тёмного Лорда.       Она и не знала, зачем ему вся эта власть при Кэрроу. Или знала… но молчала.       Он, словно падший ангел, незримо оберегал её от грязи ненормальной обстановки военного Хогвартса, захваченного Пожирателями Смерти. А их тайные встречи были сокрыты в древних стенах — с его полным карт-бланшем на перемещения.       Дафна выпускает пар изо рта в заледеневшие ладони, кутаясь в чёрную мантию поплотнее. Она бродит по полю — как тень минувшего лета. Тонкими пальцами достаёт из кармана алые узорные перчатки и медленно натягивает их.       Ей ими ещё нужно будет отогреть Теодора, когда они снова спустятся в пещеру Салазара.       А пока, дождавшись окончания особо жёсткой тренировки — будто раньше стиль игры слизеринцев и без того был недостаточно агрессивен — Дафна затаённо следит, как в тени ночи Блейз спускается к ней с неба. Высокий, в развевающемся плаще, казавшийся почти внеземным. Как персонаж фантастического произведения, он захватывает её взгляд каждым движением.       Она не на трибунах с остальными слизеринками. Она — просто фигура в капюшоне, в плывущем тумане. Чёрными бархатными сапожками утопает в траве. Ждёт его, как безымянная поклонница.       В Забини всегда была эта ледяная грация превосходства: эффектная, спокойная манера затмевать всех вокруг, не прилагая особых усилий. Но сейчас, когда он усилия таки приложил, — его величие заиграло новыми красками. Незримая корона перестала быть тайной — она поднята знаменем над всем Слизерином.       Позади него, как скопление летучих мышей за вожаком, начинают приземляться и другие игроки, поднимая адреналиновый шум на поле. Блейз стремительно отделяется от них и направляется к Дафне. Его походка говорит: весь стадион принадлежит ему, но ноги и сердце ведут исключительно к ней.       Она неподвижно стоит, немного в трансе, будто не здесь. Её разум не может заземлиться и согласовать с подсознанием, стоит ли ей повернуть назад или… позволить ему взять её… за руку на своём пути… и увести за трибуны.       Из её губ, как в замедленной съёмке, вырывается облачко пара, когда он так и делает, быстро уводя её за тёмно-зелёную завесу прочь от любопытных глаз. Саундтрек: Luxury Problems — Andy Stott       В укрытии он за талию прислоняет Дафну к завешенному ограждению, сняв с её головы большой капюшон мужской мантии — очевидно, ноттовской. И пристально и глубоко вглядывается в её блуждающие по его лицу небесные глаза, словно пытается без слов её прочесть.       — Ты сказала ему?.. — выдыхает почти у самых губ. — Даф?       — Он… ещё в процессе, Блейз, — туманно говорит она, не моргая покачав головой в его руках, по обе стороны обхвативших её в ледяных перчатках.       — …В каком процессе?       — В процессе исцеления. Я… не могу ошарашить его этим сейчас. Это всё только усугубит. Я… должна подготовить его.       Блейз издаёт утробный рычащий вздох, медленно убирая руки от её волос.       — Сколько это займёт?       — Не могу точно сказать, — тягуче произносит Дафна, положив ладонь на его грудь, ровно поднимающуюся под формой. — Эта военная обстановка концлагерного типа накаляет всех… особенно Тео. Его отец — уверена, прямо из самого тыла, из-за плеча Тёмного Лорда — шлёт письма вербующего толка, где вполне откровенно заявляет, что хочет вылепить из наследника своё полное подобие, Блейз.       Блейз смутно сглатывает. В его внешне холодном, но в глубине по-прежнему чутком взгляде проскальзывает сочувствие. Кажется, он проникается пониманием к сложной ситуации лучшего друга детства. Даже мелькает какая-то крохотная доля вины, которая так же быстро и ускользает. Стоит Дафне, сняв одну перчатку со своего запястья, с нежностью накрыть его ледяную от попутного ветра щеку своей тёплой ладонью.       — А что же будет, если он-таки станет Пожирателем Смерти? — спрашивает Блейз, устало прикрыв глаза, будто не желает слушать ответ. — …Думаешь, он станется прежним — исцелиться? Он же либо угаснет, как Драко. Либо… таки превратится в своего отца. Знаю я, как тёмные артефакты очаровывают его, — усмехается он безрадостно, но интуитивно.       — Что ты хочешь услышать, Блейз? — онемело полушепчет Дафна. Ее ладонь соскальзывает с его лица, огорчённо. — Что он убьёт нас, перейдя на тёмную сторону?.. Ты не знаешь всего, Блейз... не знаешь, что нас с ним держит.       — А что, желаешь услышать ты, Даф? Что Поттер успеет всех спасти?..       Он снова накрывает её талию ладонями, ставя ноги по обе стороны от её. Вплотную прижимает Дафну к железному ограждению — словно в попытке заземлить её. Его тёмные глаза обретают суровый оттенок, руки стискивают девичью талию.       — Не будь такой наивной, детка.       Ресницы и тело Дафны в его руках — едва заметно трепещут от того, как он её сжал и как назвал. Дыхание сбивается, и она сама становится как оголённый нерв — тонкая, уязвимая, вся — сплошное ощущение.       — Одна моя хорошая мудрая знакомая — по ту сторону баррикад — говорит, что нельзя терять надежды, Блейз. — Она вновь кладёт ладонь на его напряжённое лицо и утешительно-ласково гладит. — Золотая троица не просто так пропала, поверь.       — …Может, они просто сбежали в магловский мир и живут себе — без оглядки на этот кошмар, — вздыхает Блейз, задумчиво беря её маленькую ладонь со своего лица в свою большую. Затем, потеплев, подносит её к губам и, вкушая, целует тыльную сторону. И вновь — почти молитвенным полушёпотом, искоса поглядывая — предлагает:       — Может, и нам стоит так поступить…       — Они же гриффиндорцы — львиный героизм у них не отнять. Так что очень уж вряд ли, — с убеждённостью говорит Дафна, отрицательно качнув головой на его предложение. — Давай… просто выждем. Когда тучи хоть немного развеятся… решение придёт само собой, Блейз. В порядке вещей. Как и положено слизеринцам, — тихо и вкрадчиво добавляет она, и в её чувственном взгляде вспыхивает тонкая, почти первобытная мудрость. — Мы умеем ждать… Как змеи под землёй, затаиться в тишине, пока не потеплеет.       Блейз со вздохом притягивает её к себе за светлую макушку и целует в висок — медленно, почти благоговейно, как если бы касался хрупкой святыни. С юмором говоря, что в пещерах в неё, вероятно, вселился сам великий дух Салазара.       Как тут:       — …Эй, Бле-е-ейз, если ты там суёшь своего гиганта особо гибкой девчонке в рот — не будь джентльменом, суй поглубже да побыстрее! Оральная акробатика — это, конечно, круто… но ты давай там сокращай свою тайную операцию, командир! Нам бы манёвр отточить — до того, как Кэрроу выебут нас тут уже совсем по-другому! — проносится шаловливый голос какого-то особо остроумного слизеринца, пролетевшего за занавесом с раскатистым смешком виляющей пулей.       Перчатка Дафны, шумно вдохнувшей и затаившей дыхание в этом опасном, чувственном моменте, скользит с её пальцев и мягко падает в ладонь Блейза. Он ловит её без усилия — с тем же хищным грациозным спокойствием, с каким играет в квиддич. Подносит к лицу. Вдыхает.       Лёгкий, утончённый аромат жасмина и её собственной кожи, теплой и сладкой, как парное молоко, проникает в его лёгкие — и дурманит, как его личная, чистая Амортенция. Нежная и уютная в глубине, но с острой сладковато-холодной нотой на поверхности. Как сама Дафна. Крутая по нраву, но по сути своей — домашняя девочка.       Он прячет перчатку к себе в карман — память о ней, вложенная в ткань — и, в мечтах поддавшись соблазну, недвусмысленно проводит большим пальцем по томным губам Дафны.       У неё подкашиваются перед ним ноги. Каблуки скрипят по настилу. Её частые, истомные вдохи обжигают пространство между ними, переплетаясь с его тяжёлыми, грудными выдохами. Воздух сгущается в обострившейся обоюдной жажде друг друга. Фантазия слияния, пронесясь запретным, рискованным искушением, оседает в их разыгравшемся воображении и заводит обоих.       Завороженная его эротичными прикосновениями к своим губам, в которых не было ни грамма приличного, она почти дрожит перед ним. Прикусывает палец Блейза под его наблюдательным, запредельно возжелающим взглядом.       И медленно, как под гипнозом, не сводя с его властного лица глаз, опускается перед ним на колени.

***

Саундтрек: Ashley Serena — My Jolly Sailor Bold       За прочным стеклом во всю стену бушуют воды Чёрного озера, отливая бутылочно-зелеными отбликами на сером мраморном полу. Подземное пространство огибают каменные арки, увешанные гербами Слизерина. У дальней стены возвышается древнее древо, обвитое серебряной змеёй. А в середине — устье факультетского необычного бассейна: очерченный плавными линями в камне, он извилистой рекой протекает по длинному коридору у протяжённого подводного окна.       На покачивающемся в воде волшебном лежаке — огромном зелёном листе — отдыхает Дафна.       Под расслабляющие звуки капель, стекающих с высоких сводов, и раскачивающееся течение за подводным окном она лежит, распластавшись на листе. Винтажный чёрный раздельный купальник в розовый цветочек венчает её тело. Длинный халат, будто сотканный из самой темной ночи, распахнут. Глаза спокойно прикрыты. Отделённая от внешних мирских страданий, она погружена в свой подземный мир. Не витающая в облаках, но и не теряющая связи с настоящим. Ей удаётся поймать осознанный ритм дыхания, углубиться в него. Быть только здесь. Чувствовать только то, что происходит сейчас:       Убаюкивающая тишина подземелий, в которой струны арфы у старинного древа звучат мягким фоном. Влажный каменистый воздух — напитывает лёгкие. Вода — лелеет в защитных объятиях за окном и стенами. Вода — обволакивает и поддерживает тело снизу. Она сама — как вода, растекается по волшебному лежаку.       Её душа, будто пар, поднимается от затихшей огненной сердцевины.              И в этом состоянии блаженного и ясного ума Дафне удаётся не переживать ни о чем.       Ни о том, что Теодор сделает, когда всё узнает. Ни о том, что их с ним ждёт впереди. Ни о том, что Блейз был, есть и будет жить в её сердце. И как ей с ними обоими быть — такими разными, но неизменно живущими в ней.       Тело хранит в себе негу воспоминаний — о тайных свиданиях. О силе его проникновений. О напоре его горячего тела, вдавливающего в камень. С ощущением его играющих мускул под её длинными ногтями, в страсти впивающихся в его кожу. Послевкусие его французских поцелуев — сладкое, терпкое, тёмное — как запретный плод.       Его вкус... чистый дурман.       Подземелья стали им не просто домом, но и обителью сокровенной любви, сокрытой в каменных пещерах и закоулках. На седьмом году обучения они стали ярчайшими представителями факультета — как змеи, переплетённые кожа к коже в скользящих объятиях.       Запретнее, чем быть с Блейзом, было разве что — быть с Теодором.       Его дыхание на её коже повторяло каждый изгиб её тела и проникало в самую её суть — окутывая с головы до пят, как шелковое одеяло, — летописью, в каждой строке которой увековечено одно: моя.       И только ясное, безмолвное ощущение того, что она — часть всего во Вселенной, а не только чья-то, удерживает её от того, чтобы не раствориться в любви к ним обоим и не корить себя за сплетение чувств, разрывающих её саму изнутри.       Когда-то наступила точка, где стало слишком много переживаний. Она тонула в них — не спала ночами, ела на автомате, уводила Теодора с его невидимой палаткой в Запретный лес, где подолгу, почти неподвижно лежала на поверхности озера, будто белый лотос в тине своих тревог. Встречала рассветы и закаты, глядя в небо в поисках искупления. Окутанная то утренним туманом, то вечерним танцем зелёных светлячков. И глубоко дышала, словно выброшенная на берег морская дева.       Между солнечным и звёздным небом — и тёмным омутом.       Как между светом и тьмой.       Ей не осталось выбора, кроме как окончательно потонуть… или воспарить.       Дафна выбрала воспарить. Простить себя за чувства — ведь не могла иначе. Простить всех, кто причастен к омрачению её судьбы, — с жалостью и без излишнего внимания. Она ведь никогда не позволяла их общей печали, что текла в венах, взять верх. Угасая, она тлела, как заря, чтобы с рассветом лишь ярче загореться вновь. Потушить её мог только собственный выбор.       Полумна ей помогла. Между своим большим делом — участием в сопротивлении режиму Кэрроу-Снейпа — встречалась с Дафной в лесу и медитировала вместе с ней. Вдвоём они представляли собой неожиданный, но удивительно дивный дуэт белокурых лесных волшебниц — как они себя в шутку называли.       Светлячок Лавгуд — так ещё нежно называла её Дафна — оказывается, тоже многое пережила. Потеряла маму, чем вдохновила Дафну простить свою, какой бы порой плохой — в самой же своей сути жалкой — та ни была. Её постигло неприятное осознание своего потенциала стать как Донателла. Но с этим осознанием пришло и прощение.       И в этом умении прощать заключалось главное различие между ними — то самое, что позволяло сирене внутри Дафны не тонуть, а петь. Сохранять чистоту порывов. Не мстить. Не гнить изнутри от обиды и злости. Оставаться собой.       В прозрении она спасалась от повторения судьбы своей матери.       В знак благодарности за это Дафна сотворила для новой очень хорошей подруги несколько нарядов в её духе, зная нашумевшую любовь этой своевольной девушки экстравагантно одеваться. Даже предлагала свою помощь в сопротивлении режиму — в качестве шпионки в тылу врага.       Неподдельная невозмутимость, духовная закалённость, эксцентричность и раскованный ум когтевранки вызывали у Дафны только уважение. Её самобытной энергией было приятно вдохновиться.       И не было ничего более облегчающего, чем оттолкнуться от дна самотерзаний и погребёных обид — и наконец глотнуть свежего воздуха принятия себя и окружающего мира. Сейчас она просто парит в безмятежности бытия — такого, как оно есть. Несовершенного — но всё же прекрасного.       Такая, какая она сама есть.       Добрая, умная, нежная.       Будучи ранимой — не желающая также никого ранить. Только любить и быть любимой.       Несовершенная… но прекрасная.       Живая.       Как лотос в своём несовершенном илистом пруде рождается чистым и не запятнанным, так и она — хранит в себе природу, не осквернённую миром. В какую бы грязь лотос ни погружали, какие бы тени ни искажали его лик, он не перестаёт быть тем, чем он есть. Он остаётся цветком.       Теодор всё рисует её. Медленно исцеляясь — в творчестве, в гипнозе с ней в пещере Салазара. Методично сжигая отцовские письма, уже даже не вскрытыми.       Вот и сейчас сидит на змееподобном лежаке у бассейна — поэтичный, с взъерошенной шевелюрой, полурасстёгнутой белой рубашкой и скрипящим над холстом пером в длинных пальцах. В попытке перенять её свет: принятие, умиротворение, свободу от страданий. Запечатлеть цикл её энергий — от теплой, ослепительно солнечной до убаюкивающе прохладной, лунной.       По подземельям тонкой струйкой тянется мелодичный бой часов из главной гостиной. Саундтрек: Vulnerable — Tinashe feat. Travis Scott       В тени арки под гербом Слизерина появляется Блейз. Лениво опирается плечом на колонну и откровенно наблюдает за Дафной — всё так же лежащей в благодатной тишине. Сухо кивает Теодору. Тот, увлечённый искусством, заканчивает чернила, прячет холст в сумку, встаёт и с целенаправленным стуком ботинок проходит мимо — с нейтральным выражением. Даже скупо отвечает на кивок.       Дафна остаётся наедине — без своего художника. На очередной короткий миг становясь музой только для его глаз.       Его размеренные, вальяжные шаги приближаются к бассейну.       Блейз присаживается на корточки у самой кромки, не нарушая её идиллии. Его ладонь опускается в воду, взгляд по-свойски скользит по бликам зеленоватого света на её молочной коже. По изящным изгибам. По тёплой полноте груди, которую сейчас обнимает чёрная кружевная каёмка лифа. По бёдрам, чуть прикрытым полами халата. По длине красиво полусогнутой ноги.       Он слегка брызгает в неё водой — и этим вытягивает Дафну из релакса. Она лениво поднимает потяжелевшие веки, в полудрёме встречая его раздевающий взгляд на себе.       Он накрывает ладонью её лодыжку и, чуть погладив, притягивает по воде ближе к себе.       — Блейз… — втягивает воздух Дафна, волнительно оглядываясь по сторонам. Но Теодора нет рядом. И она выдыхает.       Его рука скользит выше, разворачивая к себе боком. Она закусывает губу и качает головой в лёгком смятении, но не в силах сопротивляться соблазну. Его пальцы гладят её колено, разводят ноги…       Его тёмные глаза будто владеют тем, на что направлены. На чёрную ткань с розовыми цветами, ускользающую между бёдер. На иной сокрытый под ней цветок, напитанный его тайной любовью…       Ему хватало взгляда, чтобы загипнотизировать. Одного прикосновения — чтобы полностью подчинить.       Он отодвигает ткань указательным пальцем, расправляя лепестки. Те, что вкушали его после обеда… После ужина же, вероятно, — будут уже не его.       Блейз проталкивает средний палец в её сердцевину, вдавливая подушечку в её сочное влажное тепло так, будто желает оставить не только свой утекающий в складках след, что попросил хотя бы до ужина оставить… но и свой отпечаток.       Она учащенно и горячо дышит раскрытыми губами, в экстазе запрокидывает голову, изящно подтягивает подрагивающие ноги и шире раскрывает перед ним бедра. А он, как всегда, будучи с ней, завладевательски наблюдает, искусно лаская её изнутри уже двумя пальцами. Как свою. Словно уже успел изучить каждое её нервное окончание. Словно уже знает, на какие точки стоит нажимать, чтобы заставить её умолять.       Намеревается втиснуть третий — как вдруг…       Раздаются шаги.       Дафна вздрагивает, очнувшись от томного соблазна. Пытается отплыть от Блейза. Оттолкнувшись, соскальзывает с его пальцев — и в суете с плеском ныряет в воду.       Дикая в своей естественности. Будь у неё хвост — точно уплыла бы в свободное плаванье.       Блейз облизывает свои пальцы и плутовато улыбается краем губ, глядя на то, как она пытается привести себя в чувства под водой — остыть. Её размытая светлая макушка вертится под водой по сторонам, словно в раздумьях не уплыть ли ей прочь по извилистому бассейну, как по реке. Между чем он, слегка оборачиваясь, как ни в чем ни бывало, приветствует этими же двумя пальцами, что запретно были в Дафне, появившихся в паре Драко и Пэнси.       Те устраиваются на одном из змеисто-изогнутых, комфортных лежаков: Драко безмолвно садится на край, без эмоций позволяя Пэнси стянуть с себя мантию Пожирателя Смерти, испачканную чей-то кровью. А затем и рубашку, чтобы намазать себя маслом. У него больше нет надобности скрывать от неё свою Метку.       Услышав голос Пэнси, Дафна всплывает на поверхность и полной грудью вбирает нехватающего воздуха.       Увлечённая желанием сделать Драко хороший массаж, Пэнси почти не обращает внимания на них, полностью сосредоточившись на расслаблении напряжённых мышц его спины. И Дафна, помахав ей, даже не сразу привлекая к себе её ответное мимолётное внимание, возвращает взгляд на Блейза — всё так же сидящего над ней на корточках у края бассейна с невозмутимым видом.       Спрятавшись за его телом, она кладёт руки на пол, зависая в воде, как русалка подле ног мужчины, сводящего её с ума — до погибели. Окидывает соблазнительные очертания его сильного, гибкого тела под чёрными облегающими одеждами откровенным, тягостно-вожделённым взглядом.       И, прикусив губу, затаённо шепчет:       — Ты… О, ты доведёшь нас всех до греха.       Он с фатальной полуулыбкой берет её ладонью в золотых кольцах за подбородок, с любовью вглядываясь в затуманенные небесные глаза. И, кажется, наслаждается её податливостью и необузданностью, заложенными в ней вровень гремучей смесью.       Он оборачивается, чтобы через плечо оценить обстановку.       Пусть ныне они и соответствуют тем слухам, что визуализацией разворотили между ними самими пожар искушения, — им не нужно было подбрасывать в этот костёр дрова.       Пэнси так забвенно и ухаживает за Драко, старательно разминая ему плечи и шепча на ухо что-то успокаивающее, пока тот хоть немного расслабился и прикрыл глаза.       И Блейз вновь возвращает всё внимание к Дафне. Она затаилась в воде, держась за бортик пальцами. Смотрит, как на бога, в чьих руках сейчас её судьба.       Он гладит её по влажной щеке, памятно обводя большим пальцем контур приоткрытых губ. Чуть погружает подушечку на язык. Дафна опьяненно смотрит на него с поволокой всё непроходящего, а только усиливающегося болезненного желания. Стоит же ей, смиренно прикрыв глаза, чуть пососать — и он с глухим рыком соскальзывает рукой на её шею. Обхватывает сзади за затылок. Притягивает по воде ещё ближе к себе. И склоняется было её украдкой, пока никто не видит, поцеловать…       Ненасытный. Готовый так рисковать, лишь бы испить её.       Но стук обуви — на сей раз точно возвращающегося Теодора — вынуждает с приглушённым рыком отстраниться, поправляя потеснённые брюки.       — Уже и это место превращается в спа-салон для одного душевно раненого Пожирателя… и второго — на подходе, — в сердцах шипит он, отступая и качая головой на Пэнси и Дафну, как на двух безнадёжных нянек.       Пэнси — верхом на Драко, лежащем лицом вниз пластом, — услышав, даже чуть отвлекается от массажа, чтобы обернуться и показать Блейзу средний палец с чёрным ногтем. Дафна же на его грубость, отплывая, посылает укоризненный, плывуще-мягкий взгляд.       С тяжестью на душе и весьма суровым видом Блейз отходит к змеиному древу, пытаясь сыскать собственный покой в игре арфы. Теодор предсказуемо возвращается с чернилами, кистями и красками. А Дафна вновь покорно ложится в объятия воды на лист-гигант, чтобы позировать ему — как его душевная целительница и муза.

***

Саундтрек: Black Out Days Leo Justi Remix — Phantogram feat. Danny Brown       2 мая.       После отгремевшей битвы за Хогвартс Драко, потрёпанный, но впервые за последние пару лет по-настоящему живой, спешит по коридорам мужских общежитий Слизерина. Ему нужно собрать вещи и убираться отсюда со своей чудом спасшейся семьёй. Домой. В Мэнор.       За подводными окнами его будто бы сопровождает гигантский кальмар. Он воет — протяжно, громко, почти грандиозно. Из глубин показываются русалки — не украдкой или волей случая, как бывало раньше, а намеренно, заглядывая в окна к слизеринцам, чтобы разведать обстановку у волшебников в этот знаменательный для всего мира день.       Ворвавшись в общую комнату без стука, Драко бросается к сундуку. Начинает собирать вещи, даже не сразу замечая тихие, горячие женские вздохи, приглушённые пологом кровати по центру дальней стены — те, что почти сразу обрываются со скрипом матраса.       — Праздновать вздумал, Блейз? — усмехается он, перекидывая мантию через плечо. Далёкая ухмылка едва касается губ — усталая, но вдруг столь свойственно ему язвительная. — Лучше избавься от платинового значка. Не так поймут же…       Ответа не следует. Только нарастающее давление воды за окнами, словно само озеро затаило дыхание. Щупальца снова и снова гулко ударяются о стекло.       Закончив, Драко застёгивает чемодан, оглядывает комнату. Каменные стены с фресками, сводчатый потолок, зелёные пологи из изысканной ткани, потрескивающий камин, что грел их здесь долгих семь лет. Его взгляд на мгновение задерживается на кровати Блейза — полог всё ещё опущен.       — Даже прощания не будет?.. Так занят?.. — протягивает он в своей манере, чуть забавляясь склонив голову, пока проверяет ванную.       На выходе из их личной, изумрудной водяной обители — ванной комнаты, где ещё витает пар и запах зелий для волос, — Драко наклоняется к чемодану, докладывая в него свои банные принадлежности. И тогда замечает — у кровати две пары обуви, сброшенной явно в пылу страсти. Лакированные элегантные мужские чёрные ботинки самого Забини. И рядом — алые замшевые туфли на каблуках, с завязками. Знакомые.       Дверь в общую комнату мальчиков снова резко распахивается. На пороге — Теодор. Драко, почти не глядя, быстрым движением прячет женскую обувь под кровать.       Нотт, не задевая взглядом ничего лишнего, подходит к своей тумбе, берёт что-то и, уже на выходе, коротко кивает:       — Удачи, Малфой.       — Твой отец бежал? — вдруг спрашивает Драко.       Теодор замирает в дверях.       — Без понятия, — без эмоций бросает он, разворачиваясь и без задних мыслей оглядывая комнату. — …Но сделаю всё, чтобы его поймали. Благо, он никого не послушал и до конца оставался верен Тёмному Лорду. — Он позволяет себе короткую, горькую, почти счастливую улыбку. — Надеюсь, ему светит пожизненное… А ещё лучше поцелуй дементора — ему ли не стать привыкать.       Он уходит с тенью издевательской ухмылки на губах, прикрыв за собой дверь.       Тишина снова покрывает комнату.       Драко, уже не таясь, поднимается. Делает шаг к кровати Блейза.       И без всяких церемоний откидывает полог.       Блейз сидит в напряжённой позе с полусогнутым коленом и откинутой в изголовье макушкой, накрывая предплечьем лоб. В распахнутой бордовой рубашке и с болтающимся кожаным ремнём. И смотрит вовсе не на разоблачившего соседа по комнате. Его взгляд прикован к комку под насыщенно-графитовым бархатом одеяла рядом с собой.       — Я знаю, кто тут у тебя, — изрекает Драко, как весьма скверный детектив, со своей страстью к красивой женской обуви. В голосе — не то осуждение, не то изумление. — Вылазь, Дафна. И, давайте, объяснитесь. Вы — оба.       Блейз в защитном, почти инстинктивном жесте накрывает рукой шевельнувшийся под его одеялом комок, когда оттуда доносится девичий глубокий всхлипывающий вздох — приглушённый, но крайне болезненный. И, даже не глядя, отрезает:       — Мы не обязаны перед тобой отчитываться, Малфой.       Драко убирает руки в карманы брюк, разочарованно покачав своей платиновой макушкой.       — Всё не так, как кажется, Драко… — наконец глухо подаёт голос Дафна, найдя смелость показаться из-под своего укрытия.       Взъерошенная, белокурая, с опущенными глазами, она сжимает края тяжёлого одеяла до подбородка и неуверенно садится. Утопая в чёрной итальянской шелковой подкладке, как в грехе, словно бы окутанная продолжением тела Забини — его властью, молчаливой страстью и защитой.       — Угу. Нотту будете заливать. Мне-то мозги пудрить не надо, — оглядывает их двоих Драко, уже не скрывая, как смотрит: словно на троекратных предателей. «Предателей чести, дружбы и любви». — Значит, всё-таки все слухи про вас были правдивы…       — Ты, к черту, понятия не имеешь, о чём говоришь, Малфой, — зло бросает Блейз, уловив, как погасло лицо Дафны. — Если бы ты хоть немного имел представление… ты бы понимал, что её отношения со мной куда менее неправильные, чем… с Ноттом.       Дафна в ужасе вскидывает на него глаза, и, мотнув головой, в почти детском, спонтанном порыве тянется ладонью к его губам, чтобы заставить его замолчать.       — Как знаете… — сдаётся Драко, вскидывая руки, будто умываясь от всего этого. — Я могила, конечно. Дело ваше, — бросает он, подхватывая чемодан.       У самой двери он напоследок оборачивается:       — Но запомните — это первый и последний раз, когда я вас прикрывал.       Дверь за ним захлопывается. Саундтрек: Days In The West — Tinashe              Плечи Дафны сотрясает дрожь. Графитовый, роскошный бархат соскальзывает с её полуголого тела, оставляя её в пыльно-розовом, полупрозрачном бюстгальтере с опущенной лямкой, сползшем в их страсти с приподнятых пухлых грудей, и в задранной до самых бёдер чёрной юбке. Сидя на пятках и закрывая лицо ладонями, она срывается в рыдания. Волосы взлохмаченным светлым занавесом густо скрывают её от всего, переливаясь в подводном темно-аквамариновом свете.              — Детка… — Блейз бережно притягивает её к себе, укладывая обмяклое тело девушки между своих расставленных длинных ног — лицом к груди, как маленькую. — Мерлин, Даф, ну, ты чего? Это же всего-лишь Малфой. Кому-кому, а никак не ему нам морали о верности читать. Пэнс тебе подтвердит. Что у него за двойные стандарты? Лицемер хренов… — фыркает он, вновь закутывая её в своё одеяло и прижимая к себе.              — Он Пэнси в верности не клялся, Блейз… — слезливо бурчит Дафна между всхлипами, одной рукой хватаясь за отвороты его бордовой рубашки, а другой вжимаясь в крепкий рельеф его пресса. — И не скрывался, как мы…              — И ты не клялась, — с нажимом уверяет он, приподняв её заплаканное лицо ладонью. Пристально вглядывается в её виноватые глаза. Французские ногти Дафны впиваются в его тёмную широкую грудь, пока он гладит её по всему лицу, стирая слезы.              Видя, как её одолевают старые установки, Блейз наклоняет голову, чтобы чувственно поцеловать в покорные ему губы. Углубляя поцелуй, обхватывает голову чуть разомлевшей Дафны с обеих сторон ладонями, словно желает вытянуть с тем всю тягость тайн. Размыкая, жадно поглощает её дрожащий стон и вкрадчиво — в её приоткрытый рот, вбирающий недостающего воздуха, — шепчет:              — Тебя… поставили перед извращённым фактом. Скрываться же мы были… вынуждены. Ты сама сказала — он бы не перенёс.                    — И не перенесёт… — тихо плачет она, обратно зарывшись лицом в его терпко пахнущую парфюмом рубашку. Вся сжимаясь. Её нос смещается к его коже, вдыхая его естественный тёплый, мускусный аромат.              — Ты ему не принадлежишь, Даф, — низким голосом, как неустанную мантру, произносит Блейз ей в опущенную макушку, крепко обхватывая затылок ладонью с фамильным перстнем. — Ты — свободна. Ты — своя. И ты — моя…              Запуская пальцы Дафне в волосы, он ласково массирует кожу её головы.                    Она ворочается у него на груди, сбивчиво дыша в голую кожу и цепляясь пальцами за отвороты и воротник его рубашки. Утыкается в его сильную шею, наконец находя себе место. Одними губами рисуя на его коже, словно переучиваясь — «твоя». Когда чуть успокаивается под его прикосновениями, то кладёт щеку ему на грудь и устремляет спутанный взор на окно.                    Подводный пейзаж волнится, пузыри поднимаются вверх и расплываются перед её мокрыми глазами.                    Дафна в трансе не отводит глаз, совершенно обмякнув в руках Блейза, пока он перебирает её волосы. Сознание расширяется. Ей начинает казаться, будто всё вокруг наплывает в угрозе захлестнуть своей давящей волной.       Блейз как чувствует. Полог по одному лишь взмаху палочки вновь скрывает их от всего мира, оставляя в укромном нефритовом полумраке его постели. В приглушённом свете настольной малахитовой лампы. В их собственном сокровенном мире на двоих, как в змеином коконе. Под его пологом — в его вселенной.              — Уверен, это знак... Пора ему всё рассказать, — хрипло полушепчет он над её ухом, ладонью скользя от макушки вдоль позвоночника, под одеялом сжимая её оголённое бедро. — Самое время. Твой страдающий, контролирующий больной мальчик, кажется, оклемался. Ты сделала для него более чем достаточно, детка… Если он любит тебя — ему придётся это принять.                    Её пальцы глубокомысленно водят по его груди, теребят пуговицы на рубашке. Пальцы на подогнутых ногах поджимаются. Голос почти эхо — из самой глубины души:              — А может… я тоже больна?       — Тогда… — глухо, но уверенно выдыхает он, обернув руки вокруг её талии в собственническом, но терпеливом жесте, — я здесь, чтобы исцелить тебя.       Они лежат так какое-то время в молчаливом покое, живя только этим мигом, что ненадолго у них есть.              Поднимая голову, она сильнее жмётся к нему и едва слышно, на грани того, чтобы снова заплакать, признается:              — Я боюсь, Блейз.              — Чего, Даф?.. — взяв её неопределённое лицо за подбородок, он убирает спутанные пряди и аккуратно заправляет их за её уши. — Того, что он не отпустит? Возненавидит?.. Или, может, того… что отпустит?              Она в тяжких раздумьях растерянно затаивает дыхание, в самом деле не зная, чего именно из этого больше боится. Но тут у неё находится иной по-настоящему пугающий ответ:              — …Того, что кто-то умрёт.

***

Саундтрек: hypnotic (super slowed) — isq       Тем временем Теодор, уже покинув мужские покои Слизерина, идёт по коридорам, обрамлённым каплями стекающей влаги. Держа свой путь в женские покои, где велел Дафне на время битвы за Хогвартс укрыться. Тяжёлый, почти вязкий воздух подземелий, сгустившийся во всеобщем потоке суетящихся студентов, ударяет в голову. Он вдруг останавливается.       Ботинок с резким, сухим скрежетом опускается на камень.       В голове всплывает незаметная прежде, но пронзительно ясная деталь, — как если бы кто-то извне вбросил её прямо в сознание.       Алая, узорная перчатка. Под полами полога у Блейза.       Дафнина.       Теодор замирает, как пронзённый кинжалом в спину: сердце пропускает удар. Без слов. В звенящей тишине. В глубине его сверкнувших изумрудных глаз назревает что-то разрушительно тёмное. Тихо. Как в спящем вулкане, готовящимся изверчься.       Мимо наблюдательно проплывает Кровавый Барон, призрачно звеня своими цепями покаяния, словно тёмное предзнаменование. Зловещий потусторонний полушёпот обычно неразговорчивого жуткого приведения — явно осведомлённого обо всём — звучит для него лишь отдалённо:       — Она красивая и белокурая, как моя Елена... Не совершай грехов, мальчик, за которые потом будешь всю жизнь расплачиваться, а может даже и больше — вечность, как я.       Под гул воды за стенами — уже глубоко из-под собственного подсознания искажённый женский шёпот начинает подскрёбывать его рассудок:       «Прости меня… Мне очень жаль. Я люблю тебя. Я благодарю тебя…»       Вторая волшебная война — кончена. Однако начинается другая — его личная — послужившая отправной точкой к концу этого света.       Тот самый чёрный том, забранный с рук Айолы Блэк, уже в дрожащих руках лично у самой Дафны — всё продолжает, перелистываясь сам собой, без остановки вещать: открывая для неё следующую историческую главу этого изменённого, канувшего в Лету хода событий…