2. «Ойле I». Превозмогая

      Так и началась моя жизнь в качестве заключённого в концлагере «Eule». Толпы народа погнали в места, напоминавшие тюрьму строгого режима. Слухи оказались правдой. Шли все по обычной щебневой дороге, да и довольно долго — многие люди были истощены. Кто-то падал в обморок от изнеможения и сразу же погибал от пуль немцев, некоторые пытались сбежать, но хорошим это никогда не заканчивалось. Мы шагали в сопровождении вооружённых до зубов бойцов вермахта, ощущая себя стадом овец, которое пасут волки…       Спустя несколько изнурительных часов мы добрались до лагеря. Сначала нас отправили в тесные помещения с одним умывальником, по двадцати человек в каждое. Немцы разделяли заключённых, невзирая на пол и возраст, а позже приказали раздеваться всем. Под дулом автомата сразу забываешь этические нормы, перечить фашистам — смерть.       Мы вымылись по очереди, после чего нам дали полосатые робы. В тюремном дворе народ начали проверять на наличие евреев, цыган, людей нетрадиционной ориентации. Евреям пришивали к робе Звезду Давида. Цыганам доставались чёрные нашивки, а гомосексуалистам, коих было буквально несколько человек — розовые. Эти метки, как позже выяснилось, были буквально знаками смерти. Шансы на выживание получивших подобную нашивку стремились к нулю. Мне достался зелёный треугольник, означавший, что выживу я с вероятностью пять процентов. Небольшая надежда всё же теплилась в моей душе.       Народ сразу же делили на группы: женщины, мужчины, «нежелательные лица». Немногих стариков, больных и детей сразу же увели в неизвестном направлении.       «Наверняка, их просто убьют…»       Я, как и остальные, медленно двинулся в сам лагерь. На его воротах красовалось «Zucker lassen, jeder, der hier eintritt». Как переводится эта надпись, я не понял. Шли мы по обычному гравию. Я уже давно потерял из виду своих попутчиц.       «Надеюсь, с ними всё будет хорошо, а Ульянку не примут за ребёнка…»       Мне выделили обычное место на нарах. Рядом жило ещё два человека, с ними я почти не разговаривал. Вскоре я начал искать знакомых. К моему удивлению, Алису поселили в том же бараке. Увидев её, я почувствовал необъяснимую радость, которая в мгновение улетучилась, когда я понял — Ульяны нигде нет. Я подсел на койку Алисы, на которой она сидела в прострации, и спросил:       — Где Ульяна?       По щекам Алисы потекли слёзы. Сразу всё стало понятно… Чуть успокоившись, она сказала:       — Н… Нет, не подумай… Всё в порядке… Наверное… Понимаешь… Она низенькая, поэтому её сразу отправили в госпиталь… Но от соседки по койке я услышала, что из госпиталя никто ещё не возвращался.       — Может, больные в другом секторе живут, надо верить в лучшее.       — Мне нужно побыть одной. Не хочу думать ни о чём плохом.       Алиса легла на койку и отвернулась.       «Не особо помогла моя поддержка…»       Я искренне надеялся, что с Ульяной будет всё хорошо. Я вышел из барака и решил, если можно так выразиться, прогуляться.       Впрочем, зря я это затеял… Приметил только стоящие друг за другом двухэтажные бараки из кирпича. Выглядели они прилично, но краски сгущали повсюду развешанные нацистские знамёна и флаги, как и грозные патрули СС, ходившие по периметру лагеря. Оный был обнесён двухслойным забором с колючей проволокой. Сбежать не выйдет точно, охранники безжалостны. Оставалось только молиться, чтобы нас освободила Красная Армия, ведь под Сталинградом наши разбили врага.       «Угораздило же меня попасть в плен после начала контрнаступления…»       Немцев явно не устраивала подобная свобода для заключённых. Я недолго шлялся по лагерю. Естественно, со стороны я был похож на человека, который готовил план побега.       Раздался крик. Меня обнаружила охрана. Я не догадался побежать к баракам, но стоило ли подвергать подозрениям всех пленных? Мой ступор оборвала подбежавшая толпа фрицев.       Несколько взмахов. Хруст рёбер. Меня по-настоящему избивали до потери сознания всем, что попадётся под руку — дубинками, прикладами, камнями. Не менее болезненными были и пинки, которыми меня щедро награждали охранники. Подобной жестокости я не видел никогда. В ушах начало звенеть, а в глазах потемнело. Взгляд заволокло пеленой…       …Я оказался в некой комнате. Была она жутко маленькая, ни окон, ничего.       «Карцер»       Всё тело болело. Я расстегнул рубашку и увидел гигантские синяки, покрывавшие мою грудь. Время от времени с нижнего этажа доносились ужасающие крики. Подо мной был госпиталь…       «Неужели я здесь могу остаться навсегда? А если Красная Армия не сможет отбить землю и людей у фашистов? Я буду гнить тут до скончания веков?»       Несметное число подобных мыслей накрыло меня, словно волна.       Вдруг дверь передо мной открылась. В комнатушку запихнули ещё 5 человек. Стало безумно тесно и ещё более противно…       Я каким-то чудом умудрился заснуть. Утром меня уже отправили обратно в барак. Чувствовал себя отвратительно, ведь я не ел весь прошлый день, а спал на бетонной стене. Тело адски болело.       «Хуже не придумаешь…»       Вскоре нас собрали на небольшой площади. На импровизированной деревянной трибуне офицеры звучно заявили на ломаном русском, что мы будем работать. На вопрос о том, будут ли нам платить, СС-овцы захохотали и еле отвечали: «Ja! Ja!»       Ждать никто не стал, толпу палками погнали к прачечным. Хотя лишь предназначение этих мест совпадало: внутри зданий было грязно, на стенах виднелись тёмные пятна крови, рядом с подвешенными гнилыми досками, заменявшими столы, стояло четыре тележки с грязной одеждой. По всей видимости, это именно то, что мы будем стирать — собственные робы. Мыла и воды почти не давали.       Мне повезло встать рядом с Алисой. Сразу перед глазами встали сцена в поезде и карцер, в котором слышались крики из госпиталя. Девушка сосредоточенно глядела на бельё, на лице виднелась запёкшаяся кровь. Я всё же решился начать диалог.       — Привет. Давненько не виделись, Алис.       — Да… — выдохнув, произнесла она.       — …Хреновое это местечко, меня в карцер отправили из-за того, что я лагерь осматривал. Сказали, якобы планировал побег.       — Лучше бы не жаловался попусту…       Мне хватило мозгов понять, что диалог пойдёт о незавидной судьбе Ульяны. Алиса устало взглянула на меня и, словно задумавшись, всё же вымолвила:       — Пока ты был в карцере, меня отправили на медосмотр. У доктора фашисты стянули с меня штаны и постановили, что я — женщина. Видимо физические данные — длинные волосы, грудь — неубедительны, чёрт возьми. Но они меня не отпустили, а продолжили раздевать… Что произошло дальше, ты и сам понять можешь… Этого было логично ожидать, но из палат госпиталя я услышала крик Ульяны…       — О боже…       — Это точно был именно её крик. Его я узнаю из тысячи. Было очевидно, что её пытают. Никогда бы не подумала, что мы распрощаемся вот так…       По щёкам Алисы потекли едва заметные слёзы.       — Надеюсь, это останется только между нами. Просто пойми, мне больше некому доверя…       — Nun, redenicht! Oder willst du, dassichdicherschieße?! — перебил Алису немец. Он явно злился из-за того, что мы разговариваем на рабочем месте.       Через несколько часов нас повели обратно. Я осматривал лагерь. Повернув голову, я увидел немца с автоматом, рядом с ним стояли доктор и офицер. Нацелился же фашист на стену вдали. Там стояла, зажмурившись… Ульяна.       Спустя мгновение я увидел, как Алиса побежала в сторону Ульяны. Я попытался остановить девушку, но её рука выскользнула, словно масляная. Бежать за ней я не решился. Через секунду один из конвоиров застрелил Алису в спину… Она упала замертво. А через пару секунд донеслась очередь из автомата со стороны. Невысокий силуэт сполз по стене. Колонна узников, наблюдавшая за происходящим, продолжила двигаться вперёд, а сопровождающий подгонял её выкриками.       Вернувшись в барак, я завалился на койку и схватился руками за голову.       «Теперь мои друзья мертвы. Что мне теперь делать здесь?»       На следующий день нас вновь собрали на площади, на этот раз — не для работы. Перед нами появился сам комендант лагеря и его помощник-переводчик. Комендант задвинул какую-то высокопарную речь, которая полностью прошла мимо моих ушей. Я не мог выкинуть из головы гибель Алисы и Ульяны. На ломаном русском заговорил переводчик.       — Лйуди. Йа надейусь, среди вас находитьсйа паследаватели нашей идеологиия. Сегоднйа, йа дать вам шанс, пакажитес. Кто желать нам помогать, сделать шаг вперёд.       «Неужели действительно кто-то захочет после пары дней, проведённых здесь, помогать этим тварям?»       Прозвучали речи и на польском, литовском, латвийском, эстонском и чешском. Несмотря на мои ожидания, после речи четырнадцать человек сделали шаг вперёд. Комендант лично пожал каждому из них руку и удалился.       «Зачем всё это? Для кого весь этот цирк, если каждый погибнет?!»

***

      Сегодня самый обычный день. Работа, работа, работа. В очередной раз кого-то убьют, кого-то отправят в госпиталь, а кого-то расстреляют у стенки. Я уже давно перестал чувствовать страх перед смертью. Здесь она может настигнуть тебя где и когда угодно… Постепенно привыкаешь к гнетущей атмосфере отчаяния, которая повисла над этим лагерем грозной тучей. Всё становится каким-то… привычным? Не знаю, можно ли привыкнуть к страданиям, но к смертям вокруг — точно.       Я понимал лишь одно — надсмотрщики всё тщательней наблюдают за нами, оценивая трудолюбие.       «Возможно, получу преференции, не говоря уже о шансе на жизнь…»       Всех недееспособных продолжают убивать — поезда с пленниками всё прибывают и прибывают. Грустно было думать, что прошлый «Я» сумел поверить, что оккупанты всего лишь устроят переселение.       «Знал бы я, что окажусь здесь, – не рождался бы вообще…»       Время от времени лагерь накрывался запахом, напоминавшим сожжённую свинину. Кого на самом деле могли сжигать — было страшно даже думать. Изредка нас кормили. Давали маленькую порцию в день, которой на голодный желудок было почти нереально переварить.       «Не представляю, как можно прожить хотя бы месяц на такой диете…»       Спустя неделю моего каторжного труда фрицы наведались в казарму и отвели меня в допросную. Я провёл там несколько часов. Меня спрашивали об отношении к жизни и смерти, о семье, об отношении к Германии, к немцам, к евреям. Я отвечал на эти вопросы неискренне, пришлось действовать ради собственной выгоды: лагере циркулировали слухи о жизни участников Сонредотряда, у которых были личные комнаты и лучшая еда, что не могло не подкупать. Становиться таким я не хотел, но вот заслужить лояльность фрицев был готов. Именно благодаря моей способности приспосабливаться я стал одним из лучших работников лагеря.

***

      Ещё через несколько дней нас вновь собрали на площади. Выступавший комендант начал читать имена и фамилии людей, в число которых попало и моё. Сердце сжалось. Переводчик произнёс:       — Все те, кто быть указан в этот список, должны немедленно отправиться на вокзал. Вас переводить в новый отдел нашего лагеря.       Сердце застучало сильнее. Зато появлялась надежда на избавление от ночных кошмаров, где умирали мои друзья…       Спустя пару часов ожидания на вокзале, куда нас незамедлительно конвоировали после речи коменданта, появился поезд, началась посадка…