3. «Ойле II Брикнау». От надежды до отчаяния

      В тот момент, когда я сел в вагон, то я и представить не мог, что ждёт меня дальше и куда приедет поезд, но был уверен, что умирать пока рано. В вагоне, само собой, был не только я. Моими соседями были две девушки, одна из них — светловолосая, другая же была с сине-зелёными волосами. В концлагере я их не видел, скорее всего, они прибыли издалека.       «Как они оказались здесь? Почему блондинка с ярко выраженной славянской внешностью, а вторая — наверняка азиатка? Непонятно…»       Ехали молча: я не знал, как завести диалог, тем более на каком из языков. Девушки сидели порознь, причем спокойно, глядя в одну точку. Они были в обычной одежде, поэтому теорию, что они из другого лагеря, я даже рассматривать не стал. Странно, несмотря на всё пережитое, чувствую себя относительно нормально, могу здраво мыслить и даже трепаться о ничтожных проблемах. Что со мной стало? Даже неловко, многие такие же люди погибли на моих глазах, а я думаю, о чём бы спросить девиц, что сидят напротив       Зато впервые за несколько недель я смогу толком поспать. Когда я ехал в этот лагерь, проклинал каждую секунду, проведённую в вагоне, но теперь понимаю, что ошибался. По крайней мере, в вагоне куда спокойней, нежели в бараках, где тебя окружают сотни измученных людей. Я, зевнув, прилёг на холодный пол вагона.       «Повезло ли мне, что я попал сюда в начале лета?..»

***

      Чёрный сапог, прилетевший по моим рёбрам, с силой выбил из лёгких воздух.       — Komm, steh auf, mieses Schwein! Wer hat dir er laubt zuschlafen?! — с невероятной злостью прорычал стоящий надо мной гитлеровец. Очевидно, что он меня и пнул. Я нехотя поднялся, не желая спорить с солдатом и осознавая полное отсутствие альтернатив. Почему он меня разбудил? Неужели уже приехали? Ощущалось, что я проспал часа три. По звукам в вагоне стало ясно, что мы всё ещё едем и останавливаться не собираемся.       — Тут спать запрещать! Ты понять, свин? — с ненавистью повторил немец.       «Смысл ясен, а вот посыл остаётся в тайне. Почему я не могу здесь поспать? Неужели случится что-то страшное, если я часок-другой подремлю? Кому я вообще мешаю?!»       Все эти вопросы я решил оставить при себе, ибо по лицу солдата ясно читалось: один неверный шаг или слово поперёк — и он будет готов без колебаний засадить мне пулю в лоб. Окинув меня злобным взглядом напоследок, нацист удалился.       Сквозь пелену уходящей боли я расслышал тихий, но звонкий голос:       — Всё в порядке? Нос не болит?       Я растерялся и даже не понял, кто говорит.       — Держи, — блондинка кинула мне какой-то флакон с непонятной жидкостью. —       — И зачем это? — недоумевая, спросил я.       — Как это зачем? Это отвар из имбиря. Поможет, если кровь из носа пойдёт.       «Интересно, она травница? М-да, новые знакомства…»       — С.Спасибо…       — Ты забавный. Как мать с отцом назвали?       — С… Семён.       «Неужели я разучился разговаривать, не запинаясь?!»       — Вот оно как, а меня Славяной звать. Хоть я уверена, что имя это мне не подходит. Поэтому зови меня Славей.       — А почему это не подходит? По-моему, красивое имя.       — Просто не славянка я. Я хоть и родилась в Польше, но мать с отцом мои — чистокровные немцы. Жили мы недалеко отсюда, в маленьком городке Олькуш. Через год после оккупации я сбежала к партизанам. Моих родителей отправили в армию. Мне повезло спастись, ибо через пару дней нашу хату сожгли немцы. Я слышала и о массовых расстрелах, но сама не видела… Вот моя история, можешь теперь рассказать свою, если желаешь.       — Она лжёт… — неясно послышался звук, со стороны. Это была та девушка с сине-зелёными волосами.       — Что ты никак не уймёшься?! Везде тебе нужно свой нос сунуть! — возмутилась Славя.       — В чём ты соврала, Славя? А главное, зачем?       — Понимаешь… Мои родители состоят в рядах СС. Родилась-то я в Олькуше, но вот жила почти всю жизнь в Берлине. А ещё именно мои родители вырезали деревню из-за партизан, я наблюдала это своими глазами. Я не хотела это рассказывать, ты бы точно не захотел меня дальше слушать. Я же понимаю, что нацисты те ещё звери, а ты из лагеря едешь, так что не понаслышке знаешь об их злодеяниях.       — Знаешь, ты права. Если бы ты сначала не соврала, я и слушать не стал. Кто эта девушка, почему она тебя выдала?       — Мы с Мику давние подруги. Её родители — беженцы из Японской Империи. Они там учинили что-то, вот и пришлось…       — Они просто помешали военным захватить власть в стране! — выпалила Мику.       — Эх… Вечно она так. Спросишь, почему её родители выбрали именно Польшу? Так это логично, о ней-то на Востоке почти никто не знает       Помедлив, Славя продолжила:       — Именно мои родители вырезали всю её семью. Только её оставили в живых. Я-то понимаю, что мои родители — жестокие звери, но вот Мику винит меня в смерти своей семьи до сих пор.       — Слушайте, я только сейчас понял, а откуда вы знаете русский язык? Вы же обе даже в Союзе ни разу не были небось.       —Действительно странно, — буркнула японка. — Мои родители работали в селе учителями русского языка. Когда мы жили в Японии, они работали торговцами. А жили мы на юге острова Карафуто, или как он по вашему, Сах… Саха…       — Сахалин.       — Точно. Остров этот был поделён на две части, между СССР и Японией, отцу с матерью приходилось ездить по городам и сёлам. А там много русскоговорящих, сами выучились и меня заодно натаскали. А Славя со мной часто разговаривала по-русски, поэтому и выучила хорошо. Только, несмотря на нашу семейную дружбу, её родители всё равно моих… — Мику закрыла лицо руками.       Мы ещё долго обменивались историями из жизни, но вот поезд начал тормозить…       Единственное, что я увидел после остановки поезда — мы приехали не на обычный деревенский вокзал возле деревушки, а к огромной части комплекса. Вдаль, насколько хватало глаз, простирались бараки и заводские постройки. Здесь точно будет хуже, чем в прошлом лагере.       — О, а я знаю это место. Это же недалеко от Олькуша. Лагерь «Ойле II Биркнау». «Ойле» с немецкого — совёнок. Ты, Семён, был в первом комплексе этого лагеря. Я сюда пару раз приезжала к родителям, у них здесь были командировки — сказала Славя.       — Странно, а почему мы так долго ехали? До лагеря максимум пять километров пути. Мы должны были несколько минут, а не несколько часов ехать — подметила Мику.       Открыли двери. Перед нами предстала ужасающая картина: десятки тысяч людей в драных, полосатых робах, что ужасало. Среди них так же были дети и старики, которых тоже уводили в неизвестном направлении.       Мы же прошли те же процедуры, что и в прошлом лагере, но после нас отвели на площадь. Там стоял комендант лагеря. Он встал на какие-то подмостки и начал громко говорить.       — Es gibt nureinen Weg hier raus — durch den Schornstein des Krematoriums!       После пламенной речи он удалился со сцены. На этот раз никто это переводить не стал.       — Славя, а что он сказал? — полюбопытствовал я.       — Выпендрёж, не более. А если перевести – покинуть лагерь можно лишь через трубу крематория.       — А почему выпендрёж?       — Выход отсюда есть, пусть и везёт выбраться лишь единицам. Отсюда нас могут перевести в Ойле III. Это уже даже почти не концлагерь, скорее предприятие, на котором ты работаешь за бесплатно. Ну, ещё и охраны куча. Но туда забирают только «заслуженных», так сказать. Правда, я давно тут не была, может что-то изменилось.       Тут я понял, что заключённых стало раза в три меньше, чем тогда, перед вагонами.       «Неужели столь многие отсеялись так быстро…»       Заключённых погнали по баракам. По удивительной случайности, мои спутницы жили в том же бараке, что и я. Выходить на улицу и осматриваться я не захотел, поэтому оставалось дожидаться отбоя.       На следующее утро нас уже отправили работать. Теперь позволяли выбирать одно из несколько занятий: мытьё или шитьё одежды, а также сборка винтовок. Понятное дело, что к третьему пускали лишь сонредотрядовцев. Но помогать нацистам в истреблении мирных граждан в мои планы не входило.

***

      …Новый лагерь вызывал двоякие впечатления. С одной стороны, контроля куда меньше и фрицы не следят за каждым твоим шагом, но в то же время регулярно можно было обнаружить лежащие в лужах трупы. Никто забирать их явно не собирался, поэтому такие трупы могли быть у всех на виду несколько дней.       «Никому такой смерти не пожелаешь…»       Я решил пойти и поговорить с моими бывшими соседками по вагону. Входя в барак, я заметил их в углу, где девушки что-то яро обсуждали.       — Да не опасно…       Обнаружив моё присутствие, девушки стихли и подозвали меня       — Семён, ты с немцами заодно? — устало спросила Славя.       — Нет, — твёрдо ответил я.       — Отлично! У нас есть план. Рискованный, но если дело выгорит, мы войдём в историю!       — Внимательно вас слушаю... — пробормотал я.       — Мы тебе доверяем, можем рассказать его полностью, но я тебя молю: НИКТО кроме нас о нём знать не должен, о пополнении в наших рядах мы тебе сообщим. Суть следующая: ты должен что-то сделать, чтобы произошла массовая драка, отвлечь охрану. В это время мы с Мику незаметно добираемся до оружейного склада и крадём столько оружия, сколько возможно, после чего раздаём его заключённым. Мы поднимем вооружённое восстание и захватим лагерь, тем самым спасая тысячи невинных людей. Ну как?       Славяна глядела на меня так, будто от моего решения мог измениться весь мир. Хотя…       — Ладно, я с вами… Но шанс погибнуть огромен! — выдохнул я.       — Если к нам отправят регулярную армию, мы пытаемся сбежать через лес, до Кракова идти пару дней. В нём мы смешаемся с толпой, город большой. Поэтому шансы есть. Можно было бы попытаться уже завтра, логистика у немцев ой как хромает… — поделилась Славя.       — Я чувствую, что лучше провернуть это в какой-нибудь праздник, чтобы немцы как можно дольше не соображали, что к чему, — перебила Мику.       — Можно спросить, неужели ты простила Славю? — неожиданно сорвалось у меня с языка.       Огонь в глазах девушек потух.       — Нет. Просто я не хочу гнить здесь до конца своих дней, а это единственный наш шанс, чтобы выжить.       Мы поговорили ни о чём ещё пару минут и вновь отправились работать. План казался чистейшим безумием, но дальше прозябать в лагере и ожидать смерти было в сто крат хуже, никто и не сомневался. Возможность оставить на страницах истории наш след будоражила мой мозг.       «Я никогда не хотел заниматься ничем подобным, но потерять подобный шанс… Я буду всю жизнь об этом жалеть. Неизвестно ведь, как долго я ещё пробуду здесь…»       Недели тянулись мучительно долго, а изнурительный труд уничтожал любую веру в лучшее. Ещё больше не повезло приговорённым к казни в газовых камерах. По слухам, такая участь ждала три четверти прибывших в лагерь людей.       «Повезло ли мне не разделить их судьбу? Я бы лучше умер в газовой камере, чем проходил через этот ужас ещё раз…»

***

      В один из серых и незапоминающихся дней я шёл от бараков к заводским постройкам и обнаружил в толпе знакомое лицо… Да это же Сыроежкин! Чёрт возьми, очень радостно увидеть здесь старого знакомого.       — Привет! Сколько же мы не виделись, я тебя ещё в том лагере потерял из виду, где ты пропадал...       Вместо ответа парень с размаху врезал мне под дых. Шатаясь, я рухнул на склон насыпи, по которой шла тропа. Нависавший надо мной бледный как смерть Сыроежкин гневно крикнул:       — Где это я пропадал?! Я всё время сидел в карцере в перерывах между пытками! Угадай, почему?! Из-за того, что один идиот в порыве благородства убил командира СС ради какой-то тёлки, и не задумываясь, подставил меня! Моего брата, склонного к побегу, убили и подумали, что это я отомстил за его гибель, но решили мучить меня до конца… Я стою здесь просто благодаря тому, что коменданта заменили, и я смог отправиться в барак к остальным. А ты видел меня, тварь, я даже пытался с тобой поговорить, но ты всё время меня игнорировал, словно я не существую! Ты мне жизнью обязан, я терпел пытки за тебя! Мразь, ты даже не удосужился в том лагере поинтересоваться моим отсутствием!       —Я шокирован… Извини, я не… — пролепетал ошеломлённый я, но был прерван:       — ПОШЁЛ НАХРЕН, сукин сын, мне твои извинения задаром не нужны. Видеть тебя больше не хочу… Знай, если снова увижу — размозжу башку! Сгинь!..       Разгневанный парень пнул гравий у моих ног, подняв облако пыли, и скрылся из виду.       Действительно, после прибытия в лагерь я вовсе забыл о парнях из вагона… Моё душевное состояние всё хуже, не переживу новых потрясений, поэтому предпочту просто забыть это… Лучше волноваться о плане… Как мне отвлечь охрану? Спровоцировать драку? Можно, но как? За счёт чего я заставлю физически и морально истощённых людей драться не на жизнь, а на смерть? Тут максимум по два-три человека общаются друг с другом, как и мы с девушками… Устроить диверсию? Поджог? Идея! Но что жечь и как? Искать у кого-то огниво слишком опасно. А вот спички… Отыскать можно, как и начать курить для конспирации. Спичек может не хватить, надо подумать о катализаторе. Бензин не достать, от листьев только дым будет… Ткань! Я подожгу свою робу или подушку, на деревянные строения огонь перейдёт легко. Жребий брошен. Стоит оповестить девушек.       Я дошёл до барака, но там никого не было. В голову полезли ужасающие мысли, но я отмёл их. Мельком посмотрев на часы, я понял, что сейчас рабочее время.       «Надеюсь, никто не заметит моего отсутствия…»       Сломя голову, я побежал к прачечной, где работал. Я всё же успел проскользнуть до осмотра и начал трудиться усерднее, желая скорее рассказать о своём плане Мику и Славяне. После работы я отыскал их в толпе, и, не желая лишнего внимания, пригласил идти за собой. Зайдя за бараки, я поделился своими мыслями.       — Хитро… — протянула Славя. — Можно было придумать что-то получше, но обойдёмся и этим планом. Я разузнала, что завтра у немцев праздник. Будут праздновать день рождения какой-то важной шишки, парад будет завтра. Нет смысла откладывать, лучшего момента и не придумаешь! — эмоционально закончила девушка.       — Есть только одна проблема… У меня нет спичек.       — Спички? Не проблема. У меня завалялись ещё с партизанских времён, я их в трусах пронесла, — ответила Славя.       — В трусах?       — Как маленький, — фыркнула она. — Не до того сейчас. Я передам тебе завтра спички, инициатива за тобой.       На сей вдохновляющей ноте обсуждение окончилось, мы разошлись внутри барака и, дождавшись отбоя, легли спать.

***

      Охраны было чуть меньше обычного, но не похоже, чтобы где-то что-то праздновали.       «Плевать, отступать уже некуда…»       Я проскользнул в небольшой сарай, где было много сена. Я зажёг спичку и кинул в сухой стог, стоявший под навесом.       «С сарайчика огонь быстро перекинется на соседние здания…»       Я выбежал из здания и направился обратно к заводским постройкам.       Спустя пару минут фрицы начали суетиться. На место пожара согнали всех жителей лагеря, включая меня. Бывшие хозяева крайне неорганизованно руководили толпой, посылали кого-то за водой… Огонь же неторопливо, словно насмехаясь над людьми, переползал с крыши на крышу.       Я чуть не упустил из виду Мику и Славяну, что катили тележки с десятками винтовок. Они начали раздавать их случайным мужчинам и женщинам в толпе, не упустив и меня. Немцы этого даже и не заметили, они были заняты попыткой потушить пожар. Отделившаяся от толпы кучка новоявленных мятежников через несколько секунд открыла огонь по фашистам. Не ожидавшие нападения немцы не успевали реагировать — их стремительно настигали летящие им в спины пули. Я ощутил неподдельный восторг, когда после одного из моих выстрелов какой-то солдат рухнул замертво. Но немцы быстро сумели организовать отпор, наши союзники начали падать. Под прикрытием бывших заключённых, среди которых слышались и командирские выкрики на русском, нам посчастливилось прорваться к зданию администрации. На наше счастье в одном из кабинетов на втором этаже мы обнаружили коменданта, стоявшего в одиночестве у окна. Я подстрелил его в спину и тело чиновника мешком рухнуло в горящий двор, под ноги толпе, что всей своей массой пошла в атаку — давить дезориентированных фашистов.       В компании девушек я отправился к частоколу, помог его преодолеть своим подругам, перемахнул сам и припустил к лесу…       Но, не успев даже вдохнуть запах свободы, мы услышали выстрел танка и предсмертные крики людей, оставшихся в лагере.       «Видимо, рядом находилась танковая бригада…»       Маняще близки были стволы деревьев, но собачий лай и выкрики на немецком, заглушаемые треском моторов, словно перекрыли кислород. Мы открыли огонь, отступая дальше в лес, но уже через пару минут наши позиции дрогнули. Славя упала в траву и пыталась ползти, оставляя кровавый след…       «Она обречена…»       — Беги, я не оставлю её, — крикнула Мику, пытаясь взвалить Славю на себя…       Стыд, страх… Альтруизм и совесть уступили инстинкту самосохранения и, ощущая на себе клеймо позора, я побежал дальше, даже осознавая, что помочь им ничем не мог…       Через два часа я добежал до Катовице. Все находившиеся там немцы были подняты по тревоге, но мне посчастливилось пройти незамеченным. Выбившийся из сил, через пять часов я добрался до какого-то посёлка, в котором мог затеряться. До Кракова я не рискнул добираться, так как велик шанс нарваться на немецкий патруль и попасть под суд, который приговорит лишь к смерти…       Сменив свою робу на найденное тряпьё, я решил затеряться, ведь сейчас, взглянув на меня, кто угодно опознает во мне беглеца, а огонь в глазах какого-нибудь бездомного не вызовет подозрений.       «Впрочем, почти по всей Польше сейчас небезопасно, буду выжидать подходящего момента, чтобы добраться до линии фронта…»

***

      Жить в подвалах и спать на грудах мусора тяжело, но куда лучше, чем трястись за свою жизнь в «Ойле». Никогда не думал, что такая свобода опьяняет до безумия. Скорее всего, уже через пару недель я окажусь на виселице или получу автоматную очередь в спину, не сходя с места. Впрочем, жить сегодняшним днём в моём положении — единственный выход.       Через несколько дней блаженство закончилось. Вероятно, немцы опознали все трупы и поняли, что меня в их числе нет, потому в близлежащие города была введена крупная группировка войск. Своими глазами я видел роту четвёртых «панцеркампфвагенов»!

***

      Недавно украл компас. Очень полезная штука. Но в последнее время я всё чаще замечаю аномалии. Может, крыша едет, но иногда вижу, то лица у людей на ходу поменяются, то цвет одежды, иногда даже асфальтированные, мать их, улицы изгибались в противоположную сторону от той, в которую были направлены с самого начала, а дорожные знаки показывали направление по-старому. Украл крендель, взглянул на него, а это была ватрушка. Скорее всего, мой многострадальный мозг всё же не выдержал. Пора валить. Фрицы меня из-под земли достанут, стоит перебраться в мелкие поселения. Я решил идти через лес, по дороге можно встретить только вооружённый патруль. Взяв пару сухарей, компас и обрывок карты, я отправился в путь.

***

      «…Больно долго иду… Я должен был прийти уже часов шесть назад. …Но это же Катовице… Как?.. Я ведь шёл не сворачивая, точно в этом уверен, у меня даже компас есть!Теперь он показывает, что город находится на западе, хотя вышел я на востоке… Опять аномалия? Я-то больной на голову, но компас врать не может. Точно чертовщина творится…»       Пришлост вернуться обратно, ибо еда кончилась. Как только я вошёл в город, то увидел, что немцы на каждом углу стоят! Только я собирался возвратиться в лес, как ненароком врезался в одного из гитлеровцев, которые словно материализовались из воздуха у меня за спиной. Они грозно зыркнули на меня.       — Zeigen SieIhre Dokumente! — прошипел один из них.       «Скорее всего, они требуют показать документы. Придётся импровизировать…»       — Ein Offizier. Welche Dokumente? Sie können nicht sehen, ich bin obdachlos.       Месяцы, проведённые в лагерях, дали о себе знать.       — Bist du zufällig Russe? — спросил меня немец. Он явно что-то подозревал. Второй прервал его:       — Wenn Sieeinen Русский sehen, lassen Sie es uns wissen. Договорились?       — Sicher! — на большее меня не хватило.       Фрицы ушли, а я облокотился спиной о стоящую рядом изгородь.       «…Почему один из них говорил на чистом русском без акцента? Либо опять эти аномалии, либо он шпион, который раскрыл меня…»       Сердце стучало, как ненормальное, я не мог поверить, что выжил. Но оставаться здесь всё так же небезопасно.

***

      Я бежал, сломя голову, ветки больно колошматили по телу, а сгустившаяся тьма не давала ни шанса на выживание. Я начинал понимать, затея была ужасная.       «Один в лесу. Без припасов…»       Но я словно смирился со своей участью и продолжил бежать неведомо куда.       Через полминуты послышался шум, а в глаза хлынул яркий свет ударил мне прямо в глаза. Мелькнула мысль: «Рай ли?» Но голоса на немецком… Моментально придя в себя, я понял, что влип. Я бросился бежать в обратном направлении, но тут послышались выстрелы. Резкая боль в ноге… Я рухнул, как подкошенный, а тьма поглотила меня…