Глава двадцать третья — Цифры и цвета.

«В пожаре красочных революций,

В потоках слов, что с экранов льются,

Я не нашёл никаких инструкций

По выживанию моей души»

Би-2, «Философский камень».

      Уровень идиотизма вопросов поражал. То, как часто они повторялись — тоже. Но это еще пол беды. «Выберите в этом вопросе да», повторяющееся четыре раза, держало ее, по всей видимости, за идиотку. Лотт закончила, и передала бланк с виду добродушной женщине. Она склонилась над столом, листая ответы и делая какие-то пометки. То на мрт мозг рассмотреть пытаются, то в душу залезть. Карлайл слишком старательно пытался задержать ее на этом свете. Не то, чтобы она была против, но совершенно не понимала, зачем нужно торчать в этом кабинете, пытаясь удобно сесть, и чтобы это не показалось каким-то тревожным симптомом. Дурацкая водолазка сжимала горло, и очень хотелось сбежать из нее и отсюда.       — Мисс Франклин, как вы себя чувствуете? Нервничаете? — поднимает взгляд женщина, и Шарлотту начинают бесить ее нарисованные брови.       — Немного. Я, кажется, первый раз у психолога, — почему звук выходит таким зажатым?       — В целом, все показатели в пределах нормы, если брать во внимание личностные особенности. Но меня несколько беспокоит шкала тревожности. Кажется, вам не очень комфортно?       — Стул неудобный, — Шарлотта пытается натянуть улыбку, чтобы не казалось, что ей пиздец как страшно. Будто сейчас вскроются бычки, травка и двухнедельный запой, — я училась преимущественно дома с десяти лет. В этом году пришлось начинать приспосабливаться.       — Садитесь, как удобно. Можете обувь снять, я не хочу вас мучать или пугать. Поделитесь, что не нравится в школе?       Лотт снимает ботинок и ставит ногу на стул, обхватывая коленку. Да, так лучше. К откровенным разговорам она не готова, ощущение, что мучать ее как раз и собираются. Форкс маленький, вдруг, эта женщина — подруга или родственница мисс Симпсон. Расскажет и сделает только хуже. Или, мать того придурка, который до сих пор кидает на нее косые взгляды в коридорах. Расслабленная поза расположиться к психологине совершенно не помогает. Ладно, только меньше конкретики.       — Дома я занималась сама, иногда мне помогали родители, и я успешно проходила оценки успеваемости. И тут, мне в целом все нравится, не подумайте, я нашла друзей, но первый день в этом учебном году все еще не дает мне покоя… Я поспорила с одной учительницей, и после этого она стала совершенно несправедливо занижать оценки. Еще и одноклассники ее поддержали. И я знаю, что она не права, но я даже из-за нее плакала. Понимаете, иногда бывает ощущение, что все не так уж и плохо, но у меня живот сводит от ужаса, когда мне приходится идти на этот предмет.       Чистая правда. И ей делиться не жалко. Может еще рассказать, как ее вводят в депрессию неочищенные дороги и невкусная еда в столовой. Или, что пугают сомалийские пираты. А еще волосы опять отрасли, и вообще что угодно, лишь бы не говорить о важном.       — Вы пробовали обращаться к администрации? Родителям рассказывали? Я понимаю, что ситуация неприятная, и, наверное, вы чувствуете, что нет сил ее решить, но, возможно, с этим можно что-то сделать? — у Лотт от этого спокойного голоса внутри зарождалось тотальное несогласие. Все-таки ей нравилась мисс Симпсон отчасти, и что она будет делать, если ее уволят? Туалеты мыть пойдет? Или переедет? Доводить до директора не хотелось, да и смысл? Одноклассники перестанут быть долбоебами, если сделать что-то с мисс Симпсон? Нет, тут проблема глобального масштаба, которая не решается зачеркиванием одной должности в графе работников.       — Я, наверное, неточно сформулировала, — боже, сказала бы просто: «да, спасибо, хороший совет, так и сделаю», — Понимаете, мои одноклассники, которым тоже не нравится эта учительница, спокойно обзывают ее про себя и не переживают о мести с ее стороны. Не думаю, что каждый раз можно решать проблемы, жалуясь на них, — глупая, остановись, зачем ей твои экзистенциальные проблемы? Разболтай еще, что с главврачом чуть ли не трахаешься, — Если я расскажу отцу, то не удивлюсь, если он подаст в суд на школу, потребует моральную компенсацию и выиграет. Но, разве не должна я научиться решать свои проблемы? Мне не нравится моя реакция, хотя я понимаю, что ситуация типичная.       Психологиня что-то пишет в блокноте, и Лотт жалеет, что сказала. Ну сидела бы, как насупившийся воробей, в броне из пофигизма, и никакой искренности, никакого стыда, так приятно и безопасно. Да что она там строчит? Оторванная верхняя пуговица на блузке доверия не внушает совершенно. А голос все время такой спокойный и ровный, будто снотворное. Шарлотта понимает, что не верит. Неорганично, знаете. Красная помада легонько смазана, да и волосы не сегодня вымыты. Торопилась, значит. Будто детская поделка, сшитая неподходящим цветом, неумело, на коленке. И все равно, что набивка из мяты.       Ну, что досталось, то больница Форкса и забрала. Не всем же, ха-ха, соответствовать уровню доктора Каллена. Может, у нее и правда какая-то невероятная квалификация, но ощущение, что она там пишет длинный список предполагаемых страшных психических расстройств. Потом передаст психиатру простыню из проебов, выявленных за пять минут диалога и дурацкий опрос. Непрофессионально как-то, заставлять пациента такое переживать.       — Что Вы чувствуете, когда начинаете волноваться? Дыхание сбивается, пытаетесь себя укусить, — Лотт поджимает бедные губы, — перестаете контролировать тело?       Кто вы то, она тут одна. Карлайл хотя бы сразу начал тыкать, не делая вида, что относится к ней серьезно. Раздаешь советы — так делай это хотя бы смело, а не из разряда: «я знаю, что в твоей голове, но типа не настаиваю». Шарлотта прикрывает глаза, пытаясь не начать злиться сильнее.       — Терапия возможна только в случае личного желания пациента. Вы считаете, что все в порядке? — Бинго! Женщина поднимает фальшивые брови, и Лотт интересно, зачем их выщипывать, если все равно потом нужно рисовать.       — Я думаю, что справлюсь сама, — протягивает Лотт, понимая, что копирует лилейный угрожающий тон Карлайла. Только в отличии от него, не пугает.        — Тогда я бы посоветовала изучить хотя бы дыхательные техники для борьбы со стрессом, — она протягивает листок, на который Лотт почти не смотрит.       Покидает кабинет с чувством холодной дрожи на кончиках пальцев. Полчаса в пустую. Хочется смыть ощущение липкого взгляда, желающего разгадать ее, как загадку. Как-то не дружелюбно и гадко. Выкидывает листок в первую попавшуюся мусорку. Любимый балкон как обычно хорошо относится к ней и поэтому открыт.       Сегодня идет дождь, метеорологи врут, и отвратительная погода продолжается. Мерзкий ветер упорно твердит, что ей нужно вернуться внутрь, но Лотт подкуривает и затягивается. Наверное, отделалась меньшей кровью. Ее секреты остаются с ней, и можно дальше быть трудным подростком. Мир сегодня какой-то серый, но у Шарлотты вообще-то хорошее настроение, насколько хорошим оно могло бы быть в больнице.       Улыбается, вспоминая о вчерашнем. Еще кажется, что всего лишь приснилось, но терпкое ощущение его пальцев еще с ней. И синяки на шее, разумеется. Интересно, как быстро пройдут. Лотт конечно хочется, чтобы остались навсегда, но это уже какая-то пошлость.       Там, в прошлом дне, он еще какое-то время прижимал ее к себе, поглаживая голову. Они молчали, и Лотт было хорошо. Казалось, что больше Карлайл никогда не уйдет, но его позвали по громкоговорителю. А после они не виделись, и было даже не грустно. Да-да, она помнила, что Карлайл все еще на работе. Хотелось узнать, что произошло бы, если бы Шарлотта набралась смелости прийти к нему ночью, но слишком страшно.       Что, если он сделал это на почве ревности? Подумал, что Лео и в правду может завладеть ее вниманием? Лотт смеется и закуривает вторую. Если так, то план сработал. Не все, конечно, но и это неплохое начало. А дальше… Была вероятность, что ему понравилось, и будет продолжение. Если нет, то это хуево, но не критично. Можно будет еще что-нибудь придумать.       Шарлотта хмурится, понимая, что с таким подходом каши не сваришь. Не злился же, когда начал целовать. Что заставило? Может, понравилось размышлять вслух? Такой, удивительный человек, возбуждающийся от собственного голоса. Нет, ну метросексуалом Карлайл точно не был. Ну, сказал ей правило, не подкатывать. Понравилось, что хорошо себя вела? А доктор Каллен такой, авторитарный, получается. Это уже без сомнений.       И почему ей это нравится? Окурок отправляется в путешествие на землю, и Лотт входит в теплый коридор. Может, вспоминает школьный спектакль и обезоруживающую безынициативность, может, свое непонимание в кабинете, или тот факт, что он совершенно спокойно способен поднять ее на руки. Бля, ну нет, у него же нет времени на физические упражнения? В обеденные перерывы отжимается? А ест когда? Шарлотта отдавала себе отчет, что часто занималась бездельем, но у него как, график по минутам расписан? Вероятно, не просто же такой толстый ежедневник. Это ладно, а книги? У него точно есть маховик времени.       Решено, нужно заняться делом. В палате Лотт открывает блокнот и разглядывает оглавления, продублированные на двух языках. Одно из названий цепляет, потому что, кажется, написано не на русском, а на латыни.       «Attalea princeps».       В некоторых местах были пометки в скобочках, видимо, чтобы передать игру слов, в любом случае теряющуюся при переводе. Это было больше похоже на сказку, ну какие говорящие деревья? Но для сказки слишком мрачно и жестоко. Какая-то безнадежность и безвыходность чувствовалась в происходящем. Такое точно можно читать детям? Дат публикации не было, и от этого тяжелее понять контекст. Ага, будто даты сильно помогут.       — Больно? Что значит больно, когда я хочу выйти на свободу? Не ты ли сама ободряла меня? — ответила пальма.       Зародилась какая-то смелая догадка, но ответ знал только один человек, идти к которому было странно. Может, он заметил пропажу, а может и нет. Если спросить, то точно догадается. Ну и ладно. Придумать бы предлог. Лотт достала что-то из сумки, надеясь, что Карлайл будет в кабинете.       — Добрый день, — говорит он, убирая какие-то бумаги со стола. Почему-то казалось, что должен как-то измениться, что что-то будет говорить о вчерашнем, но будто все было, как всегда.       Нет, он не поцеловал, не обнял, не улыбнулся теплее обычного. И Лотт не обижалась на него, скорее на себя. Почему видит его, как раньше? Разве, после такого не испытывают что-то особенное?       Она достает из кармана карты, перемешивает и раздает по семь. Надеется, что внезапно у него не появятся какие-то дела, и партия будет сыграна.       — Как прошло? — он, очевидно, о психологе, но Шарлотта просто кидает быстрый взгляд и смотрит на свои карты. Черт, не повезло.       — Я не умею играть в уно, — говорит спокойно, не меняясь в лице. А Шарлотта не верит, потому что в уно умеют играть все. Карлайл не похож на фаната подземелий и драконов, его сложно представить, скупающего улицы. Может, он предпочитает покер, или, даже шахматы, но вряд ли фанат. Лотт бы выбрала русскую рулетку. А уно — классика, не в маджонг же предлагает играть.       — Это месть? — улыбается она, понимая, почему он решил притвориться.       — Возможно, — растягивает слова, будто зевая. Все же берет карты, но смотрит не на них, а на Лотт.       — Мне не понравилось. Дали какие-то рекомендации по дыханию, — Шарлотта делает первый ход, решив, что он не будет против, — я их выкинула.       — Зря, — кладет желтую девятку, меняя цвет, и все еще не смотрит на карты, — если правильно дышать, то можно перестать задыхаться.       Лотт медлит, и смысл проникает в голову, как яд, наливая щеки жаром. Это намек на продолжение? А что, если… Боже, знал бы он, как двусмысленно это звучит. А может, и знал? Он сейчас флиртует? Точно не сон?       — На желание играем? — ухмыляется Шарлотта, избавляясь от желтой четверки.       — На вопрос, — хмыкает Карлайл, и снова меняет цвет, — только честно.       Шарлотта соглашается и ходит, раздумывая над вопросом, который хочет задать. Почему-то ничего хорошего не придумывается. Ладно, спросит о рассказе, для начала. Только надежду обрывает череда из четырех карт, скинутая Карлайлом, пока она даже опомниться не смогла. Видимо, плохие карты при раздаче достались только ей. Тут уже ничего не сделаешь, ему даже «уно» говорить не пришлось. Четыре карты со стрелками, что хочешь делай, но все равно проиграла.       А он улыбается, типа не знал, что победит. Ага, играть не умеет. Почему только выбрал вопрос? Подчеркнуть, не эротичность своей привязанности? Плохо как-то получается. У Лотт от придумывания желаний с двух сторон желания разыгрались, а ему да, поговорить интересно. Ну и дурак.       — О чем то стихотворение, что посвятил тебе Леонард Уайт? — губы кривятся, когда произносят это имя. А Шарлотту бросает в холод от того, что он читал. Тоже любит в чужие вещи залезать? По правде, бумажка лежала на самом видном месте, но…       — О прекрасной даме, полагаю, — о чем еще могут быть стихотворения, когда цель сочинившего ясна? И все равно говорит с вызовом, может, Карлайл подумает над своим поведением.       А он только прикрывает веки, и сводит челюсть. Что, неудовлетворен ответом? Но не говорит об этом, только собирает карты, начиная мешать. Точно играет в покер, потому что такое тасование она еще не видела. Пальцы творят какие-то фокусы, и Лотт понимает, что заворожена происходящим. Сглатывает, и смотрит на его лицо, желая узнать, заметил ли. Карлайл, кажется, сосредоточен на колоде, или не хочет смущать. Взгляд возвращается к рукам, и дыхание перехватывает. Кольцо пропало… У Шарлотты появляется сильная мотивация выиграть.       И шанс будто есть, карта, добавляющая четыре противнику, лежит в ее руках. Но играет на автомате, потому что слишком потрясена наблюдением. Он вчера окончательно определился, значит? Или, окончательно определился с тем, что он — мудак? Может, произошло то, о чем Шарлотта не знала, а может, не смог после вчерашнего врать себе. Доктор Каллен, вас никто не заставлял, ну почти.       Красный, желтый, зеленый, синий, она кидает дикую карту, говорит «уно» и ждет, когда Карлайл возьмет. Он ухмыляется, но не тянется к стопке, говорит сам. Черт. У него была такая же.       — Зеленый, — Шарлотта ждет пару секунд, но он не скидывает последнюю карту. Берет восемь карт, которые не слушаются и скользят под пальцами.       И Карлайл сам берет карту, будто у него нет нужной. Может, правда не умеет играть? Зачем тянет, мог бы выиграть. Она же в любом случае пропускает ход.       А у Лотт никаких зеленых нет, только желтые и синие. Закрывает веер и тянется через стол, чтобы взять пачку сигарет. Неважно, что одинаковые, его все равно вкуснее. Закуривает, и вместо хода смотрит на него с минуту, он же поддался!       — Спрашивай, — и все еще странно обращаться к нему так.       — Ты еще не проиграла, — уверенности во фразе столько, будто она правдива. А «еще» — жемчужина, сообщающая, что исход партии ему известен. Дал бесполезную фору.       — И надолго? — дым летит в лицо Карлайла, не специально конечно, а по каким-то дурацким законам физики, но он даже не моргает.       — Не умею видеть будущее, — быстрым движением забирает у Лотт сигарету, и после первой затяжки тушит, — ходить собираешься?       Шарлотта закатывает глаза и берет карту. Видимо, ее теория, что уно — про удачу, на самом деле не работает. Или, Карлайл рушит своим существованием любые правила логики. Играть уже не хочется, но перестать будет совсем глупо. Хорошо, что он не согласился играть на желание. Страшно представить, какие извращенные фантазии могут жить в его голове. Там: «не кури неделю», «ложись спать в десять вечера», «начни делать зарядку по утрам».       А он вообще человек ужасный, и в этом Лотт убеждается через несколько секунд, когда Карлайл сбрасывает две карты, снова выигрывая. Мм, у него была красная тройка и та самая, плюсующая четыре. Он мог выиграть и в прошлом ходу, и в позапрошлом. Удивительно. Что, ее протест график нарушил? Ну правда цирк. Может, какое-то изощренное издевательство?       Только теперь с вопросом не торопится, начиная перемешивать. Лотт рассматривает пачку с разодранным животом, служащую пепельницей. Да ладно, он злой в любом случае интереснее, чем нынешний. Чиркает зажигалкой. Интересно, накуренный кабинет сильно репутацию идеального доктора портит? Вот и славно.       Почему-то второй экзекуции над сигаретой не происходит, а он смотрит, ожидая чего-то. Своего вопроса, видимо. Может возраст, конечно, склероз, деменция. Лотт прикидывает, сколько может продлиться эта пауза, и сможет ли она осилить пачку. Он же ей время на перекур дает, правильно?        — Почему ты упала с дерева? — Лотт готова упасть уже этажа с десятого… Странные у него вопросы… К чему это вообще? Нет, это не могло быть правдой. А если не правда, то почему спрашивает? Объяснение, что просто была укуренной, выглядело убедительно. И даже если нет, она что, профессиональный древолазатель?       — Осиный улей увидела, испугалась, — говорит с напором и знает, что слишком фальшиво. Хотя, если он хочет услышать то, о чем думает Лотт, вопросы как-бы не к ней…       — Осы уже спят, — ситуация приобретала совершенно мистический оборот. В мистику Шарлотта, конечно, не верила, а пора бы уже. Карлайл, должно быть, издевается. Если предположить, что на дереве была действительно все-еще-миссис-Каллен, то правду знало всего два человека. А Лотт об этом точно не говорила. Что, окончательно решил вопрос с женой, колечко снял и узнал о невероятной встрече? Бля, какой бред…       — Хорошо, я скажу, но тогда скажешь и ты, — он совершенно спокойно кивает, — мне почудилось, что на верхушке дерева сидела твоя жена. Теперь ответь, почему ты спросил, если это было не в реальности, и я тебе об этом не говорила, — у Лотт кровь будто кипит, а Карлайл даже в лице не меняется. Это какой-то розыгрыш городского масштаба? Не сильно лестно, на самом деле.       — Ты разговариваешь во сне, — улыбается, а Лотт готова совершить убийство, — я не был уверен до конца.       Падение с десятого этажа, наверно, ощущается бесконечно долго, даже если проходит всего пару секунд. Шарлотта замирает, пытаясь осмыслить, как нелепо звучали ее предыдущие мысли. Если честно, уже была готова поверить, что те самые квилетские грибы заботливо выращены в подвале Калленов, и она сама стала подопытным кроликом в эксперименте. Ну, Карлайл, очевидно, такой невъебенный специалист, что может предсказать действие галлюциногенов.       И она смеется, ага, бритва Оккама, все такое. Если слышишь стук копыт, то вряд ли это единорог, есть объяснение проще. Нужно отметить, что спать с кем-то в одной комнате, если от него секреты — идея плохая. Ладно Каролина, там и в трезвом уме все рассказать не стыдно, а вот Карлайл…       А и Карлайл все про нее знает теперь, и про проблемы с родителями, и про непроблемы с веществами, и странно было бы от него скрывать отношения, если он непосредственный участник. Вот теперь он правда какой-то другой в ее глазах. Не отвернулся, а только позаботился, несмотря на то, что видел в худшем состоянии, вызванном ей же самой.        — Если ты думаешь, что Эсми зла на тебя и испытываешь чувство вины, то не стоит, — теперь видно, что ему неловко, но решил, что это важно сказать, — я встречался с ней вчера, и она понимает, что твоей вины в этом нет.       Тратит вопросы, чтобы избавить от ночных кошмаров. Может, в психосоматике все дело, и Лотт видит то, чего боится. Наверное, он подумал о том же, решил, что косвенно виноват. Хотя, если бы и не решил, то все равно сделал бы также.       На улице таял снег, конечно, и в реальности, но сейчас будто наступила весна. Как певчие птицы, утром наполняющие переливами комнату, и теплое солнце, приветливо ласкающее щеку, еще не пробудившуюся, находящуюся в сладкой дреме, так и Лотт была в нежном дне.        — Спасибо, мне надо было это услышать, — севшим голосом, и как-то неловко, но не отнекиваться же, убеждая, что все равно.       Карлайл улыбается, и на этот раз уже правда теплее обычного. Все еще с привычной хитринкой, но она точно знает, что не потому, что смеется над ней.       И будто силы появляются на новую партию, даже если проиграет, то не страшно. Смотрит на карты, и они не самые удачные, но не плохие. Обычно Лотт выбрасывала козыри в начале, чтобы добиться максимальной разницы на старте, но в случае такой стратегии нет гарантий, что у противника не будет карт пизже. Но Карлайл умеет ждать, и последнее, что будет делать — выбрасывать дикие карты сразу. Нет, подождет до конца, когда возможность увильнуть будет минимальной. Смысл выкидывать «смену цвета», если потом до скончания веков будешь набирать, оставшись с какой-нибудь зеленой четверкой, когда цвет колоды желтый. Тут только надеяться на удачу, и то, что противник не просек цвет твоих карт.       — Покажи, — улыбается выигравшая Лотт, пытающаяся забрать у Карлайла карты, чтобы убедиться, что не поддался. Он не сопротивляется, сам показывает, честно проиграл.       — У меня, кажется, через полчаса операция, — встает и садится на диван.       — Эй, я же не спросила! — надувает губы, будто обиделась. Решает перекрыть пути к отступлению, положив голову не его бедро. Карлайл не против, зарывается пальцами в волосы и смотрит в глаза. Новый ракурс.       — Так что ты хотела спросить? — теперь гладит щеку, и особенно приятно, что без обруча золотистого металла.       — Я прочитала рассказ, который украла у тебя из шкафа, — Карлайл облизывается в каком-то блаженном состоянии, внимательно слушая, — там про пальму, — кивает, давая понять, что помнит такой, — так вот, я не совсем поняла, он про революцию?       — Не думаю, — он хмурится, размышляя, — Гаршин, — может, если бы Карлайл повторил фамилию еще раз пять, но Шарлотта смогла бы повторить, — Гаршин умер лет за пятнадцать до первой русской революции, это, конечно, не отрицает наличия революционных идей в обществе, но последствий как таковых он не застал.       — Предсказал, получается?       — Может и предсказал... Он сочувствовал террористам тех лет, отрицая, что запугивание остановит покушения на правителей и чиновников, — и какая-то боль отражается на лице, будто Карлайл самолично казнил террористов.       — И что, его послушали? — будто погружается на дно Марианской впадины, в темные лесные дебри.        — Нет, не послушали. Революционера казнили, психическая болезнь Гаршина, — так, осталось еще три раза, — обострилась, и в итоге он покончил жизнь самоубийством. А потом начался двадцатый век, и в России за двенадцать лет произошли три революции, и через два года после последней, из страны уехал Набоков.       У него может, к внутренней стороне век списки дат прикреплены? Это же невозможно запомнить, правда? В любом случае, картина вырисовывается трагическая. Интересно, это тяжелая жизнь порождает гениальных писателей? С другой стороны, а у кого жизнь легкая?       — У него все такое печальное? — спрашивает Шарлотта, а Карлайл улыбается и оставляет на лбу поцелуй.       — Там печаль на все вкусы, — глубокий голос обволакивает, словно одеяло.       — Замечательно, — в каком-то не свойственном теме разговора настроении хихикает Лотт, а его пальцы спускаются к шее, отодвигая край водолазки.       — Какой ужас, — недовольный последствием вчерашней встречи, замечает Карлайл.       — А мне нравится, — Лотт поднимается, чтобы покурить вместе перед разлукой, — знаешь, когда пройдут эти, мне нужны будут новые, — ухмыляется, считая, что теперь имеет право об этом шутить.