My family crest is a demon of death.

      Прошло уже девять месяцев с того дня, как Вергилий впервые вступил на порог дома, спрятанного в лесной глуши. Он привык к этому месту, прикипел душой и к его хозяйке.       Его Лили — тихая и не суетливая. Она ненавязчиво окружала его заботой и вниманием, которого так не хватало прежде, и он с искренностью отвечал ей тем же. Время текло размеренно, наполняя жизнь такими простыми и уже привычными заботами не вовлеченных в кошмарный круговорот тех, кто обречен ежедневно бороться за собственное выживание.       Прежние страхи и бесконечное внутреннее напряжение отступало, растворяясь в безмятежности нового бытия. Вергилий не был уверен, было ли это связано с тем защитным заклятием старой ведьмы, приютившей найденыша из лесной чащи и давшей ей столь ласкающее слух имя, или с тем, что демонические твари наконец-то нашли того, кого искали, и теперь преследуют его, выползая из ночных подворотен, и протяжно, изрыгая зловоние, скулят: «Дантеее!»       Вергилий устал от всего этого, он устал от этого имени. Устал быть затравленным зверем, все это время отвлекающим на себя все внимание гончих шавок Повелителя Тьмы. Вергилий хотел покоя и тишины, хотел чувствовать себя в безопасности, окруженным заботой и любовью. Той, настоящей, без всей этой мишуры высокопарных признаний, способных сотрясти лишь воздух. И сейчас у него все это было.       Одно лишь беспокоило, те существа, что время от времени совершали нападения на окраины города и близлежащие поселения. Парень был уверен, что орден и все это религиозное собратство связаны с этим, и подумывал о том, чтобы разобраться, что к чему, но не сейчас. Со дня на день на свет должен был появиться их с Лили малыш. Хоть он до сих пор и не смог в полной мере осознать свое новое положение, для него это было сейчас важнее.       С момента рождения сына прошло три дня. Но того счастья, которое по обычаю приходит в дом с появлением новорожденного, так и не пришло. Только тревога и панический страх заполняли собой всю прежде умиротворенную и уютную среду прежнего комфорта.       Да, Вергилий мог все это отрицать, сославшись на последствия того нервоза и колоссального стресса, который ему довелось пережить, когда его женщина, изнемогая в затяжных родах, корчилась в агонии боли, уже не крича, а обессиленно завывая, как смертельно раненая волчица, а он ничем не мог ей помочь, ничем не в силах был заглушить ее муки.       Страх вынырнул из небытия, воскреснув, словно жар-птица, страх собственного абсолютного бессилия и беспомощности. Вся трагическая парадоксальность этого страха заключалась в том, что он понимал — все происходящее есть естественный процесс, заложенный в самой женской природе, а в нем сил, доставшихся от отца, достаточно для того, чтобы стереть в порошок, превратить в кровавое месиво целую армию демонических тварей, даже если те решат напасть на него все разом, но даже если он вырежет все поголовье демонического скота вместе с их Властелином, ни одна из их смертей не сможет избавить его любимую от тех страданий, заглушить ее мук, на которые ее обрек он.       Разрастающееся с невероятной скоростью чувство вины, замешиваясь со страхами потери жены, сына и собственной беспомощности, разрасталось в нечто невообразимое и не имеющее определенности, подобно безумию воспаленного мозга. И вот теперь, когда все уже было позади, ко всем этим страхам добавилось нарастающее с каждым днем чувство тревоги, напряжение предчувствия приближения неизбежности проклятого клейма.       Он должен был что-то сделать, что-то предпринять. Покинуть остров. Бежать с младенцем на руках? Это безумие. И Лили еще не оправилась после родов. Плюс ко всему этим днем выяснилось, что у нее почти совсем пропало молоко, и ей нечем кормить малыша. Оставить их одних — значит подвергнуть опасности, совершить ту же ошибку, что была прежде допущена его отцом, но ребенку была необходима еда.       Поход до ближайшей фермы займет пару часов в одну сторону и пару в другую, если он нигде не задержится. Вергилий был уверен, что к заходу солнца он уже будет дома, но фермер не блистал своей расторопностью, отчетливо осознающий, что неожиданный клиент, так остро нуждавшийся в молоке его буренок, не пойдет в другое место, ибо может потерять куда больше времени, чем ему хотелось бы. И чем больше Вергилий его поторапливал, тем медлительней становились все его действия. Это безумно злило парня, и ему чертовски хотелось выпустить этой деревенщине кишки, но это тоже было не в его интересах.       Уже значительно смеркалось, когда, торопясь по лесной тропе, он направлялся домой, крепко сжимая пальцами стеклянный сосуд. Этого должно было хватить на пару дней. Вергилий резко остановился и замер на месте, когда заметил впереди всполохи огненного зарева, проскальзывающие между стволов деревьев.       Внезапно охватившее дурное предчувствие самого наихудшего острым клинком вонзилось между лопаток, повергнув в оцепенение. Он вспомнил, что еще вчера Лили просила его обновить защитные пентаграммы вокруг дома, но он забыл. Впервые в жизни забыл сделать то, о чем попросили.       Тело бешено напряглось, хруст в пальцах, боль, резкий запах крови. Мир на мгновение замирает, погружаясь в абсолютное безмолвие, когда он взирает на стремительно окрашивающуюся алым раскрытую ладонь. Густые капли крови срываются с кончиков пальцев и расплываются зловещими кляксами в лужице молока на земле. Усилившийся едкий запах дыма приводит в чувства. Яростно сжав окровавленный кулак, Вергилий бросается навстречу огненному зареву, не разбирая дороги.       Стремительные языки пламени, вздымающиеся к ночному небу, с жадностью пожирали дом с уже обвалившейся внутрь крышей, с тем же отчаяньем голодного монстра облизывали ствол реликтового древа, подбираясь к его могучей кроне. Дико бьющееся сердце оборвалось на ударе, будто разорвавшись. Душа, застывшая на краю, сорвалась в обрыв. Мир вокруг молниеносно сжался в одну полыхающую точку. Распластавшееся на ступенях террасы тело, объятое огнем. Еще не веря, еще не понимая до конца реальность, Вергилий приблизился к полыхающему остову дома и обессиленно упал на колени, осознав весь ужас. Пальцы ожесточенно вгрызлись в землю в отчаянной попытке заглушить боль, медленно рассыпающегося на мелкие осколки уже и без того разорванного в клочья сердца. Ее бы выплеснуть в отчаянном крике, но нет сил. Немота стягивает горло удушливым узлом, и только натужный хрип вырывается из груди.       Леденящая пустота отчаянья беспрепятственно поглощала душу, заволакивая сознание туманом безнадежности. Разом лишенный смысла к дальнейшему существованию, вновь обретенного с появлением Лили и сына. Даже тот примитивный инстинкт самосохранения, что помогал ему выжить прежде, уже не имел никакого значения и силы.       Какой смысл в этой жизни, если все, что уготовано в ней — бесконечное одиночество. Зачем продолжать борьбу со смертью, если в конечном итоге она все равно настигнет тебя? Не проще ли, потеряв все, подчиниться своей проклятой участи и раствориться в немом безмолвии небытия, отдавшись в объятия неизбежности? Рука парня непроизвольно потянулась к клинку на поясе от внезапно возникшей мысли.       Освобождая клинок из саи, Вергилий замер, увидев, как в отполированной до зеркального блеска стали отразились его глаза. Совершенно чужим, ледяным взглядом, исполненным сдержанной яростью, они смотрели на него, приковав к себе все внимание. «Ну же, давай» — призывно прозвучало в сознании парня нечеловеческим голосом.       Голосом того, кто, проснувшись в нем в минуту страха, полного отчаянья и одиночества, шел с ним все это время рука об руку. Исподволь намереваясь перетянуть на свою сторону. То нечеловеческое, что досталось ему по наследству от отца. То, что давало преимущество перед теми, кто неистово желал его смерти.       Оно спасало его, и оно же норовило полностью подчинить своей воле. Вергилий не желал подчиняться. Отвергнутая подобными себе и напуганная человеческая часть души получеловека страстно желала жить, и это было для нее тем источником силы, что не позволяла демону завладеть им полностью, сохраняя устойчивый баланс.       Но человек, в очередной раз потерявший все, больше не хотел жить, не хотел бороться, не видел смысла. «Избавься от этой немощи» — продолжал внутренний голос с чувством презрительного отвращения. — «Ведь быть человеком — это так больно» — в какой-то мере съехидничал тот, кто был уверен в своей неспособности разделить человеческих терзаний, страхов и сомнений. И в коем-то веке Вергилий был с ним согласен.       Зажмурив глаза, парень вознес перед собой свой клинок, направив отливающий огненным всполохом, острие себе в область живота. Стиснув зубы, набравшись решимости положить конец всем своим мытарствам, он уже был готов совершить задуманное, но этого так и не случилось.       Резкий крик новорожденного взорвал ночь, насыщенную неистовым треском пылающего дома, и вместе с ним словно весь окружающий мир, казалось, до этой минуты застывший где-то на грани небытия, вновь начал свое стремительное движение.       Вергилий резко открыл глаза, отстранив от себя клинок, еще непонимающе уставился на кустарник всего в нескольких метрах от себя, откуда и доносились крики. Все в парне перевернулось с ног на голову, и он тут же ползком бросился к кусту.       Судорожно раздвинув нижние ветви, он обнаружил просторную плетеную корзину, в которой, завернутый в пеленку и вязаное одеяльце, лежал вопящий маленький кусочек плоти.       Вытащив корзину из кустов, Вергилий подрагивающими от волнения и нахлынувших эмоций руками берет свое маленькое сокровище и поднимается с колен. Младенец тут же затихает. Он признает крепкие и заботливые руки отца, к которым уже успел привыкнуть за три дня своей короткой жизни.       Руки, что бережно пеленали его хрупкое тельце, укачивали, подносили к материнской груди. Младенец смотрит на отца с интересом, будто изучает его своим еще не осмысленным взглядом. Живительное тепло разливается в душе получеловека, и она обретает новый смысл бытия, обретает силу продолжать свое противостояние. Ему вновь есть ради чего жить.       Демон внутри прибывает в смятении. Ему чужды все эти чувства, они не свойственны и противоестественны его естеству, но где-то в глубине своего темного, ледяного разума он понимает, что в один прекрасный день в этом слабом никчемном человеческом существе проснется то, что было унаследовано от него. Это странно щекочет нервы и приводит в растерянное замешательство. Вергилий прижимает сына к груди и тут же ощущает этот неприятный холодок, пробегающий по позвоночнику, зловоние тлена достигает его обоняния. — Дантеее! — просипела возникшая адская тварь, нанося размашистый удар.       Вергилий успешно уклонился и тут же ответил ударом с ноги. Тварь, получившая под ребра, скорчила уродливую гримасу, пародируя чувство боли. Ямато лежит на земле, призывно бликуя огненными всполохами все еще бушующего пожарища. Парень делает шаг на сближение и, крепко прижимая левой рукой к себе свое бесценное сокровище, правую вытягивает в сторону клинка. Неведомая сила отрывает сталь от земли, и рукоять «Ямато» преданно ложится в ладонь. — Дантеее! — слышится сипение за спиной еще одной твари, и внутренний взор Вергилия четко прорисовывает направленный в его сторону удар.       Уклонение, разворот, и лезвие клинка рассекает противника надвое поперек его зловонной плоти. На смену одной почившей твари возникают другие. Кругом обступая Вергилия, они всем своим видом демонстрируют непоколебимое желание уничтожить его. Парня уже давно перестали пугать подобные действия с их стороны, и сейчас они вызвали на его лице лишь холодную усмешку. Наличие на руках младенца несколько замедляло его стремительность в бою, но это не делало его уязвимей. Это принуждало быть более внимательным, призывало к более обдуманным действиям. Желание сохранить, защитить не только себя придавало сил и уверенности.       Круг сжимался, напряжение нарастало. Возобновившийся встревоженный крик младенца подействовал как раздражитель на одну из тварей, и она, не выдержав, рванулась вперед. Контратака была произведена настолько стремительно, что существо, сделавшее столь нелепый выпад, окатило фонтаном крови и зловонных потрохов своих соплеменников еще до того, как осознало факт своей кончины. Это послужило призывом к действию других, на доли секунд внеся сумятицу в демонический круг, взорвавшийся истошными воплями, сливающимися с детским плачем.       Мелькая с бешеной скоростью, серебро клинка оставляло после себя непрерывные полосы отблесков в ночи. Вся реальность человеческого мира для демонических тварей рассыпалась на осколки, упав к ногам Вергилия расчлененными кусками тлетворной плоти. Тяжело дыша и скорее интуитивно, чем осознано покачивая на руке малыша, Вергилий все больше приходил к осознанию того, что, находясь рядом со своим сыном, он подвергает его жизнь опасности, и пока они не распознали, что в нем тоже течет кровь Спарды, у него есть возможность сохранить это в тайне. Мысль о том, чтобы оставить сына сиротой, была болезненной, но она казалась ему единственно верной.       В едва занявшихся предрассветных сумерках Вергилий, укутанный в свой дорожный плащ, остановился перед зданием сиротского приюта города «Фортуна». Осторожно поставив на крыльцо заведения корзину со спящим младенцем, он еще с минуту смотрел на него, словно еще сомневался в своем решении, но затем развернулся и побрел по пустынной улице, направляясь прочь из города, прочь с этого острова.       Глядя строго под ноги и ожесточенно сжимая кулаки, он боролся с желанием развернуться и забрать сына, твердя себе, что это единственное и верное решение. Он был уверен, что сердобольные сестры милосердия, найдя поутру подкидыша, позаботятся о нем куда лучше, чем это получилось бы у него. А его задача — позаботиться о том, чтобы в будущем то заклятье приговоренных к смерти, что витало над всеми, кто связан кровью с легендарным Темным рыцарем Спардой, не коснулось его, превратив жизнь в череду бесконечных сражений за свое право на существование, когда в один прекрасный день этот малыш заявит о себе и в нем проснется сила того, кого местные жители произвели в ранг своего личного «Спасителя».       Он был намерен всецело посвятить себя тому, что не смог совершить отец. Его цель — Мундус. Но чтобы положить конец тому, чтобы раз и навсегда покончить с тем, кто был источником и виной всему, будут нужны соответствующие силы. Много силы.       Душа демона, являющаяся частью человека, была предвосхищена столь безумным и дерзким планом, который так импонировал его амбициям, и всецело поддерживала его решение, чувствуя единство с ним. И все же исподволь, как бы еще сомневаясь в его решении, поинтересовалась: «Наша мать пожертвовала собой ради нашей защиты. Чем готов пожертвовать ты ради сына?» «Своей человечностью», — холодно и уверенно дал ответ Вергилий собственному демону.