Глаз

Щёлк. Я – глаз. Никто из беженцев не смотрел так, как смотрел Бруно Мадригаль. То, что никто и не видел мир так, как он, и так было очевидно, но никто не мог воспроизвести его взгляд – одновременно жалкий, затравленный, въедливый… и проникающий под кожу. Этот ребёнок не мог уяснить базовых правил поведения – например, что нельзя раскладывать грязь на обеденном столе во время ужина, – но он умел смотреть так, словно ему была отчётливо видна каждая молекула стоявшего перед ним человека. Это пугало намного больше неотёсанности: до поры до времени она простительна мальчишкам, но этот взгляд проникал в материи, которые сами люди не могли уловить и уж точно не стали бы их показывать другим. «Этот malparido умеет читать мысли», – думали члены общины, и его дражайшей мамулите неоднократно приходилось краснеть и извиняться за своего несуразного сынка. Была только одна вещь, которая смотрела так же внимательно, как Бруно Мадригаль: объектив фотокамеры. Щёлк. Я ищу человека, более совершенного чем тот, что создан Адамом. Который умеет видеть так же, как я. У его семьи никогда не было фотоаппарата. Сеньор Бальестерос, один из немногочисленных проводников Энканто в Наружний Мир, сорок лет назад привёз старую списанную кинокамеру с потёртыми и почти рассыпающимися от некачественности и ветхости плёнками. Но Бруно, как и другие дети, всё равно потерял дар речи – но совсем по другим причинам: те мутные, слегка расплывающиеся пятна, что видел он на экране, походили на его собственные видения – неясные, нечёткие, но в которых можно было уловить предметы и очертания фигур. Всегда можно было понять, кого и что ты видишь, и этого было достаточно; а уж детально рассматривать изображение – да зачем, кому это надо? Разве не в том ли магия, что видно лишь самое главное? Камера, правда, сломалась, а плёнки рассыпались; но зато у сеньориты Вальдес появилась фотокамера – даже относительно новая, к которой раз в месяц проводники в Наружний мир доставляли плёнку. Бруно ужасно хотел подойти к ней, разобраться, как ей получается фиксировать момент времени, сохранять его навсегда… но сеньорита Вальдес страшно дулась на лохматого сутулого мальчика за то, что он не ходил в церковь, а ещё предсказал её мужу раннюю гибель. Такое, конечно же, не прощают. Щёлк. Мои руки такие же, как у других, мои ноги слабее чужих, моя голова не лучше окружающих. Самое главное моё оружие – глаза. Биологическая машина, передающая информацию о мире прямо в мозг. Ощущения от видений примерно такие же, как от просмотра фотографий и кино. Возможно, эта ассоциация возникала не у всякого человека, но Бруно умел смотреть по-особенному. Никто бы в жизни не смог бы сказать, как именно он смотрит, но он определённо умел видеть, считывать не замечаемые другим человеком образы и сигналы. Если бы он умел говорить людям приятное и находить с ними общий язык, он бы, конечно, мог ими управлять; но он не только не умел это делать – ему даже в голову не приходило, что такое вообще возможно. Возможно, он просто не умел видеть хорошее. И даже его слова племяннице Изабелле, которая повисла на его шее и не отпускала, пока он бы не совершил ей предсказание, нельзя было трактовать хорошо. Сказочная счастливая жизнь стала её проклятием – как и всё, что когда-либо видел Бруно; только вот остальные этого совершенно не понимали. Механизмы поняли бы его лучше. Но его к ним не пускали. Он видел трагические сюжеты каждую минуту существования. Видел выразительные картины творящегося абсурда, спрятанной затаённой боли; такие реальные, что ему приходилось от них дистанцироваться и принимать за искусство – то, что происходит помимо его воли, что никак не изменится от его участия. Именно это разгневало мамулиту, а не способность читать плохие события в будущем: он не вмешивался, не извинялся за себя, не пытался помочь. Бруно вообще вышел пассивнее, чем она хотела бы; рано или поздно или она бы его подчинила себе, или ему бы пришлось бежать и сепарироваться от родных. Ему на самом деле не хотелось этого делать; достаточно было сидеть в своей башне и появляться лишь во время обеда. Но… Щёлк. Я – глаз. Я показываю вам мир, который вы не способны увидеть. Я показываю вам мир, который вы не хотите видеть. Я освобождаю вас от иллюзий и сталкиваю со страшной правдой. Есть люди, которых очень любит камера. Как правило, они и становятся звёздами, хотя и не всегда – всё же концепция «звезды» слишком политизирована и завязана на больших деньгах и больших связях. Но есть люди, за которыми глазок камеры следит особенно внимательно и всё равно не может раскрыть их очарования полностью. Бруно видел только один фильм Чарли Чаплина, о чьей популярности он мог судить только из рассказов людей, бывающих в Наружном Мире, но он сразу почувствовал в нём ту особенную магию, тот невыразимый подтекст, с которым он существует, комикуя на камеру и показывая себя глупее, чем есть на самом деле. Мирабель снимали очень редко. В основном те немногие люди, которые владели такой роскошью, как фотокамера, снимали её сестру Изабеллу или всю семью разом. Но глаза, именно глаза Бруно выполняли роль той камеры, которая – увы, не совсем неотступно – следила за Мирабель. Потому что она была в том самом видении? Или тут обратная связь: он увидел её, потому что ещё до предсказания знал о её особенности? У него было достаточно времени, чтобы подумать об этом, но получалось не слишком-то и хорошо. Бруно не обладал аналитическим мышлением; интуиция вела всю его жизнь, и думать иначе он попросту не умел. Тем не менее, Мирабель. Щёлк. Я приближаюсь и удаляюсь, я подлезаю под них и забираюсь сверху, я нахожусь рядом или стою далеко. Вот я, лавирую среди хаоса времени, отмечаю символы, учусь их читать и заставляю вас их слышать. У меня нет ни временных, ни пространственных рамок, я вижу любые точки вселенной, даже те, в которых я никогда прежде не бывал. Мой путь – к созданию свежего восприятия мира. Я расшифровываю по-новому неизвестный вам мир. Бруно не мог видеть Мирабель в коридорах и в её комнате; только глазок, ведущий к обеденному столу, давал три раза в день ему представление о том, как она растёт и меняется. Этого, конечно, было недостаточно – и не только из-за Мирабель; в конечном счёте, он дядя своих племянников – разве было бы плохо давать ему общаться с Луизой? Камило? Изабеллой? Долорес? Антонио? …На самом деле, если хорошенько подумать, то нет, это бы не было хорошо. Их уровень восприятия несравним с тем, что показывал Бруно, и они относились к нему так же, как соседи или мамулита. И даже Мирабель, но… Бруно не мог сформулировать чётко, что именно её отличало от других – и, более того, осталось бы это отличие с ней, будь она как остальные – волшебницей? Неужели всё, что он видел связанным с ней, было всего лишь итогом отвержения дара? Нет, Бруно так не думал. Она проявляла себя далеко не на каждом семейном собрании; зато почти всякий раз мамулита находила, за что её уязвить. И все, конечно, понимали, что это от сварливости, а не потому что Мирабель действительно в чём-то была виновата, но никто не останавливал бабушку в её потоке возмущений. Просто терпели, как неизбежные проблемы, которые надо было перетерпеть. Бруно не мог вспомнить ничего из своего детства, что было бы похоже на этот диктат; возможно, к мальчишкам приставали не так уж серьёзно, как к девочкам… а, возможно, в его собственной личности было нечто такое, что пугало других, но и не давало им вмешиваться в его жизнь. Справедливости ради, почти ко всем членам своей семьи мамулита была строга – кроме, пожалуй, Изабеллы, даруя ей такую судьбу, какую Бруно бы себе не захотел; но Мирабель её критика царапала сильнее остальных, тех, в кого она ещё верила и принимала как членов своей семьи. Глаз-камера Бруно фиксировался на её выражении лица, на том, как старательно поднимаемые вверх уголки губ против воли опускались вниз, а в тарелке оказывалось больше сладостей, чем Мирабель ела обычно – и, конечно, Изабелла не проходила мимо этой невротической особенности сестры. Её мимика подвижна, активнее, чем у Бруно – у женщин такое часто бывает. Бруно ничего не знал о жизни Мирабель – к её комнате не было коридора, он даже не мог оставаться с её болью хотя бы тайно, как ангел-хранитель, но те, кто имел глаза, отчётливо видел её. Но однажды у него появилась возможность видеть Мирабель не за столом, вместе со всей остальной семьёй, с неизбежной социальной мимикрией и притворством. Щёлк. Я глаз. Я вижу только то, что есть на самом деле. Не моя вина, что мозг мешает зрению показать картину как она есть. Контекст – не моя забота. Мнения, трактовки, интерпретации – кастрирование исходного материала, а не дополнение его. Достаточно просто открыть глаза – И смотреть. Бруно уважал свою семью и никогда не задерживался у стен, смежных с любой из двух ванн. Это его не касается – и никого не касается. Возможно, то же самое можно было бы сказать про спальни, но большая часть из них находилось в ином пространстве и никак не прослушивалась изнутри дома; а спальня мамулиты… Бруно иногда задерживался у неё, но все её молитвы и вопросы к Богу были одними и теми же: почему падает урожай? Возьмёт ли Мариано в жёны Изабеллу? Что делать с Мирабель? Это, вероятно, было сложившимся её ритуалом, и мамулита не могла спать, если бы не задавалась на ночь печальными вопросами своего существования. Мирабель… Она плакала в туалете на втором этаже. Бруно проскочил как ветер мимо само собой возникшего отверстия между зеркалом и ящиком для гигиенических принадлежностей – он ПРАВДА его не ковырял, ему бы просто не пришло это в голову. Но в этот раз он задержался, потому что в кои-то веки его привлекло не изображение. Это точно была Мирабель. Она ничего не говорила; да и наедине с собой люди разговаривают не словами – как правило не словами. Злобным пыхтением, чувственным стоном, тихими всхлипами, тяжкими вздохами – Бруно выучил, какие звуки к кому из членов огромной семьи Мадригаль могли принадлежать; и Мирабель была не единственная, кто плакал за всё это время, но… Нет, это была она. Точно ли? Не сразу Бруно решился на подглядывание. Он никогда не позволял себе этого вне столовой, но сейчас была другая ситуация… Бруно никогда не умел утешать, но это не значило, что он бы не хотел этого сделать. Вообще слухи из него делали гораздо более бесчувственного человека, чем он был; но, словно им повинуясь, он никогда не оставался наедине даже с сёстрами, которым, возможно, была бы нужна его поддержка. А уж про их детей и говорить-то нечего. И в чём отличие этого плача от тех, что раздавались от маленькой Луизы, маленькой Долорес или маленькой Изабеллы? Оно было – интонационное, звуковое, поражающее почти полным отсутствием контекста. Бруно уставился в глазок. Слава Богу, она была одета. Конечно, он бы моментально ушёл, если бы это было не так. Она даже не спустила юбку, просто уселась известно куда и заплакала. Это было странно: кажется, именно сегодня не происходило ничего такого, что могло бы задеть её душу, и Мирабель выглядела даже счастливее обычного. Может быть, она о чём-то подумала? Может быть, она скрывает страдания, как Пеппа – эмоциональную слабость? Может быть, за то время, пока Бруно не мог видеть и слышать её, что-нибудь произошло? Она не плакала от стычек с Изабеллой, от неловких грубых слов кузена и кузины, даже от бабушки. Что произошло? Смуглые руки с широкими запястьями почти полностью закрывали круглое лицо юной девушки, оставляя видимым только буйные кудряшки и ярко-жёлтую оправу очков; а за руками – груды тряпок поверх смуглого, горячего (как у всех женщин семейства Мадригаль), крепко сбитого тела с невидимыми, но почти наверняка широкими бёдрами, мощными голенищами и тонкой талией – относительно не самой субтильной фигуры. На полу из-под юбки торчали ноги с белейшими ступнями с плоскостопием – страданием всей семьи; на ногте большого пальца почти сошёл след от удара об ступеньку, а пятка была шершавой и покрытой светло-серыми трещинками. Бруно всегда был далёк от эротических переживаний; он был из того рода странных мужчин, которые тенями прячутся за спинами здоровых товарищей и почти полностью оторваны от этой грубо физиологической части существования. И то, что он испытал впервые, было… всё-таки не возбуждение. Если только не в самом широком смысле слова, подразумевающем вообще любую нервную реакцию на раздражитель. Просто Бруно в этот момент впервые понял Мирабель. Возможно, не до конца, но кое-что важное, уловимое только его глазами, он всё же сумел обнаружить в ней. Мирабель не просто нежная и хрупкая – не более чем другие. Но она – беззащитная. Волшебная сила даёт не совсем преимущества – хотя, конечно, и их тоже. Она наделяет человека защитой, навязывает ему определённое поведение и положение в обществе. Будь ты трикстер, меняющий внешность, девочка с самыми чуткими на свете ушами, женщина-ураган или цветочная королева – все эти вещи могли защитить тебя, давать преимущество над окружающим миром. У Мирабель ничего подобного не было. Конечно, и сверхсила не обещает душевную стойкость, но она даёт хотя бы умозрительную возможность дать обидчику так, что ему мало не покажется. Исцеление кухней дарует всеобщую любовь или хотя бы зависимость от тебя – других докторов в поселении не так уж и много. А что есть у обычного человека? Чем он может спастись? Фантазией? Слезами? Скрытностью? Это всё помогает до поры до времени, но не облегчает душевное страдание. Возможно, тогда Мирабель никто не обидел – и вообще эти слёзы могли и не быть связаны с её щекотливым положением в семье. Но Бруно увидел, как она сидит, как она устало опирается на локти, как протирает очки, на которых радужными пятнышками расцвели водяные кляксы – и Бруно стало её невыносимо жалко, как никогда не было самого себя. Господи, ей всего четырнадцать, скоро пятнадцать. Это самый страшный возраст, это… Жизнь семьи Мадригаль была предопределена её способностями и положением среди беженцев, но что делать Мирабель? Как ей себя видеть в мире, где буквально все сильнее неё? Это неизбежно приведёт к кризису, к катастрофе. И это не вина Мирабель, это её беда. Щёлк. Зрительные впечатления одни из важнейших в человеческой жизни. Оно никогда не бывает целостным, это всегда отдельные кадры, этюды, которые потом сохраняются умозрительно, без предшествующих и последующих изображений. Это сумбур, наполненный ключевыми знаками-символами. И это нормально. Будущее выглядит так же, как прошлое – и только настоящее фиксируется продолжительно, в реальном времени, от которого потом также останутся только главные сценки – если вообще останутся. Надо просто выкинуть мешающий мусор, не дающий узреть истину. Иногда для этого достаточно моргнуть. А потом? Она умылась, посмотрела на отражение, в котором самым радостным были только её очки, и вышла прочь.