Ухо

Я — ухо. Жизнь Бруно сводилась к подглядыванию и подслушиванию. К последнему куда чаще: далеко не все комнаты родственников просматриваются через расщелины и дыры в стене, но почти все — хорошо прослушиваются. Лишённый возможности быть с теми, кого он любит, Бруно обладал, пожалуй, самым полным знанием о каждом жителе Каситы. Кроме Мирабель… После случайно увиденной сцены её плача что-то в душе Бруно преобразилось и стало воспринимать мир совсем по-иному. Он не мог переставать думать и о ней, и о её слезах, и теперь внимательное преследование каждого её шага стало важной частью его жизни. Наверное, так начинается мания и психопатия; но что же делать, если никто более во всём доме не стремился ей помочь? Шум торжествует и главенствует над чувствами людей. Природа, машины, люди, животные, вода и огонь, ветер и растения — ни один звук не проходит мимо человеческого уха, сплетаясь в неосязаемый гобелен жизни. Иногда Бруно мог видеть Мирабель за завтраком, а ещё порой на лужайке перед домом, где она возилась с соседскими детьми. Но куда чаще ему приходилось её слышать. Это не было сложно: Мирабель могла вырасти забитой, трепетной, боязливой, но — силы небесные помогли ей избежать этой участи. Её голос сопровождался шагами, плеском воды, звоном спиц, шуршанием тканей и скрипом стульев; не самый богатый набор звуков, но, только начав ходить бесшумным ангелом следом за ней, Бруно понял, насколько богато интонирована человеческая речь, как много в неё втягивается переливов, обертонов, контрапунктов. Разговор о завтраке — маленькая симфония, где сплетаются благозвучные и неблагозвучные сочетания; порой даже можно слышать лёгкий стук зубов в процессе речи. Это было так увлекательно; особенно когда нет возможности получить больше информации. Начинаешь ценить даже такие мелочи, как расчёсывание волос, шумное дыхание после уборки (смуглые руки в воде, главное не представлять её смуглые руки с закатанными рукавами, как под кожей движутся мышцы и кости) или стук сухих пяток об плиточный пол Каситы. Звук — принадлежность Бога. Он возвышает и уничтожает, он ведёт за собой человека или оставляет стоять на месте. Но гармонии звуков не существует: она складывается уже в голове человека, который, как известно, сотворён по образу и подобию Божьему. Тот плач, что Бруно услышал тогда в уборной, не отступал от него. Он слышал его даже в весёлых словах Мирабель: даже когда она играла с детьми, даже когда говорила матери о планах на день. Он просто тогда ставился очень тихим, едва заметным: воспоминание, а не звук, ничего в нём не было такого, что привлекло бы внимания. Он становился громче и резал уши Бруно в моменты, когда Мирабель оказывалась одна, иногда буквально, иногда — одна посреди неловкости или осуждения. Семья любила её, но предпочитала держать на расстоянии; Мирабель, должно быть, пришлось лучше Бруно — никто не жаждал её исчезновения. Но прежде Бруно было незнакомо чувство непреодолимой стены, об которую можно только биться, но которую нельзя свергнуть. Он не мог помочь Мирабель явно; это было бы странно, страшно и непривычно; ему даже не приходило это в голову. Но ступать за ней, оставаясь одному только в те моменты, когда она выходила из дома; а когда она спит… Это, к сожалению, приходилось только угадывать — но угадывать через слух: даже видения не могли пробиться в этот закуток, стена которого была буквально смежной с уличной. Ночами Бруно подходил к её двери, бесшумно, мягко, как лёгкий ночной ветёрок, он вслушивался в звуки комнаты Мирабель, пытаясь разобрать: спит она или молится? Может быть, читает перед сном? Она нередко этим занималась, и потому ложилась спать позже всех — уступая, пожалуй, только своей матери, которая кружилась по дому до самой-самой поздней ночи. Хорошо, ни ей, ни кому другому не приходило в голову навещать Мирабель. Только Бруно был тем, кто осторожно проникал в её покои — на минутку, не более. Просто чтобы увидеть, запечатлеть картину лежащей на кровати Мирабель и сразу скрыться, как какой-то мальчишка. Но не значило ли это, что Мадригаль были просто равнодушны к Мирабель? Ухо передаёт все созвучия планет, но слух занимается сегрегацией. Он отсекает то, что считает лишним, и потому многие люди натурально не слышат вещей, хоть бы они и были громкими и навязчивыми. Пока человек находится в плену слуха, он не может в полной мере погрузиться в природу неосязаемых, неощутимых впечатлений. Ухо всегда слышит музыку; но ему часто не дают её передать. Он пробовал её касаться — не получалось: любое прикосновение могло вывести её из сна. Бруно только и оставалось, что смотреть и слушать, соединять воедино образ лежащего зачастую поверх одеяла жаркого, потемневшего от солнца тела и тихое сопение, выходящее из носа: вероятно, проблемы с перегородкой или что-то вроде этого. Волосы к чертям разбросались по подушке, упали на лицо — в общем, творили всё, что хотели. Бруно порой хотелось откинуть упавшую на нос прядь, которая могла бы разбудить Мирабель, но ему даже подумать о таком было страшно — и не только потому что она проснётся. Хотя — что он будет делать, если она проснётся? Дыхание её растворялось в воздухе, пробегало по коже, поднимало розовую ночную сорочку, сшитую, конечно же, талантливой рукодельницей Джульеттой… Колыхало волоски на руках. Поднималось и опускалось по спирали уха Бруно — вдаль, вовнутрь, поглубже, чтобы навсегда запомнил, как Мирабель дышит. Без очков Мирабель казалась совсем беззащитной — и это при том, что Бруно не видел её взгляда: какой он без очков? Растерянный? Щурящийся? Недоумённый? Что скрывают за собой прозрачные стёкла такого сложного оптического прибора? Но, что бы они не скрывали, Мирабель всегда рассекречивает её дыхание. Её интонации. Её почёсывания, щёлканье пальцев и языком, вздохи и выдохи, всё то, что она не контролирует — или почти не контролирует. Дыхание приводило её тело — не идеальное, но всё равно прекрасное в своей целостности — в движение. Она неотделима от этого звука. По справедливости, никто не отделим, но никого другого Бруно не готов был слушать часами. Звуки создают подтекст реальности. Примечание, углубление и объяснение того, что видит глаз. Будущее можно не только увидеть, но и услышать. Бруно уходил всегда довольно скоро: ему казалось неприличным и попросту неправильным шпионом оставаться в комнате самой несчастной девочки Энканто дольше коротенького, небольшого срока, достаточного для того, чтобы из ночи в ночь фиксировать её красоту, изменения её внешности, тела… и звука. Ему становилось жаль, что он не слышал Мирабель раньше — хотя видение ясно давало ему понять, от кого зависит его будущее. Он слышал Мирабель, но не ощущал её присутствия. До поры до времени.