Часть 4

      Хаото вздрогнула и открыла глаза.       Первое, что она увидела, была Инори, сидящая напротив. Очень необычно выглядящая, даже с учетом постоянных перемещений.       Изумрудное платье в пол, расшитое черным кружевом со струящемися полупрозрачными рукавами; выглядывающие из-под платья носки черных лакированных туфель на небольшом каблуке, которыми она лениво покачивала в воздухе, а также широкополая шляпа тех же оттенков, что и платье, лежащая около нее на скамейке.       Сама девочка не обратила на нее никакого внимания, смотря в маленькое окошко сбоку. Хао моргнула, борясь с сильной головной болью. Только сейчас она поняла, что это не ее трясет, а все вокруг двигается.       — Карета, — оцепенело сказала она, сосредоточившись на стуке копыт и колес.       Инори резко развернулась и пронзила ее обеспокоенным взглядом.       — Хао! Ты в порядке? — Девочка в порыве попыталась встать, но совсем не вовремя карету качнуло и она свалилась обратно на свое место.       — Все хорошо, — торопливо сказала Шинсо, вытянув руки, — ты только не вскакивай так. Башку расшибешь. Что произошло?       — Так, — попыталась собраться с мыслями Инори, — когда раздался выстрел я оказалась здесь. А ты спала. И сколько я тебя не будила, ты не просыпалась, но дышала. Так что я ждала, пока ты проснешься. И старалась не паниковать.       — Это ты молодец, — кивнула Хаото и печально спросила, — и что, не видела, кто кого порешал?       Инори помотала головой, на что девушка грустно вздохнула.       — Так что насчет...       Карета резко остановилась. Они обе качнулись, не в силах усидеть на месте. Снаружи послышались несколько голосов и вскоре дверь открылась.       Они переглянулись и, не сговариваясь, протянули руки.       — Су-е-фа, — одновременно проговорили одни.       У Хаото были ножницы. У Инори бумага.       — Блин, — стукнула себя по коленке девочка и встала, проскользнув к выходу. Снаружи ей подал руку парень не старше Хаото, который вежливо наклонил голову, когда она спустилась с подножки. Позади нее Шинсо рявкнула:       — Я сама! — Видимо, когда тот же паренек подал ей руку.       Инори подняла голову. Их высадили около огромного красивого здания. Она не могла точно назвать ни стиль, ни даже примерное время, в котором они находились. Ничего точного. Но это было определенно очень красивое место. Это она смогла понять, просто смотря в окно.       Хаото осторожно взяла ее за плечи и повела к дверям. Сама Инори и не заметила, как слишком замечталась. В последнее время этого с ней происходило намного меньше, чем раньше. Особенно за последние несколько недель.       Они вместе вошли в огромное здание, похожее на дворец. Огромные фрески на потолке с изображениями ангелов, золотые вензеля, шёлк и бархат окружали огромный бальный зал, в который они прошли вслед на довольно большой толпой хорошо одетых людей.       Зал был огромным, и они немного застопорились на входе, ведь каждого входящего объявляли либо по парам, либо по отдельности.       — Госпожа Инори и мисс Хаото Шинсо, — громко продекламировал голос и вместе они в который раз, рука об руку, стали спускаться по лестнице.       — Смотри-ка, тебя объявили как надо, — прошептала Хаото на ухо покрасневшей Инори.       — Заткнись, — смущенно ответила та.       Они прошли мимо танцующих людей к колоннам сбоку, где Хаото навалила к себе в тарелку буквально кусков пять мяса под скептический взгляд Инори.       — Ты это не съешь, — насмешливо сказала девочка, пока дворецкий наливал ей в бокал сок.       — А вот и съем, — хмуро сказала Шинсо, принимаясь за еду.       Через три минуты она пожалела о своих словах. Она не ела даже дольше обычного, так что рассчитывала, что и вправду сможет съесть все в своей тарелке, но после первого куска мяса поняла глупость этого суждения. Она бы никогда не смогла запихать в себя пять. Даже если бы год ела одну лапшу.       Под все такой же насмешливый взгляд своей спутницы она отодвинула тарелку и позволила ее забрать.       — Хватит уже издеваться надо мной, — пробурчала она и потянула хмыкнувшую Инори за собой. Та встала очень нехотя и позволила себя вести, — пойдем осмотримся. Познакомимся может с кем.       В первые же минуты обхода к ним пристала какая-то весьма инфантильная особа, не понимающая намеков. Она таскалась за ними минут двадцать и только когда Шинсо, едва не начав кричать разъяснила то, что они не нуждаются в постоянном сопровождении, оскорбления девушка упорхнула прочь. Видно считала, что ее помощь им была жизненно необходима.       Но там были приличные, и даже умные люди, которые сами не подозревая, показали их положение в обществе. Один из ценителей искусства подошёл к Инори и где-то с полчаса нахваливал ее последнюю картину, которую, как он сказал, повесили в его галерее. Хаото стала ненавязчиво расспрашивать мужчину, который отвечал ей с легким налетом пренебрежения в голосе. Удалось выяснить, что Инори является мировым вундеркиндом, чьи картины знакомы всем и которые находятся в самых известнейших галереях мира. А вот с тем, кто такая Шинсо, выяснить по завуалированным вопросам не удалось. Только то, что ее видно, не особо уважают в местных кругах.       Когда мужчина ушел, Инори, смотря ему в след, с благоговением бормотала:       — Лондонская национальная галерея... Висит рядом с Винсентом ван Гогом и Леонардо Да Винчи...       — Да-да, я уже поняла, что ты в экстазе, — закатила глаза Шинсо.       — Ты не понимаешь! — От восторга ее голос даже повысился, отчего стоящий рядом старик-дворянин неодобрительно на них покосился. — В Национальной галерее висят картины самого Рафаэля Санти и Тициана. Тициана, Хао! И то, что, по видимому, нарисовала я, висит на одном уровне с ними!       Хаото в шутливом непонимании ее восторгов покачала головой, но сама внутри чувствовала гордость. За то, что та мелкая, которая разрисовывала плитки под раковинами в школьном туалете и воровала баллончики с краской для карикатурных портретов президентов сейчас находилась на одной волне с известными во всем мире людьми. Пусть и не в их мире.       После еще довольно долгих разглагольствований девочки о "Мадонне в Скалах" и "Венере с Зеркалом" к ним подошёл еще один человек. И хоть ее верхнюю часть лица закрывала шелковая маска обе сразу узнали ее.       — Разрешите пригласить Вас на танец? — Мелодично спросила она, протягивая руку Инори в вежливом поклоне.       А та стояла, широко распахнув глаза, не в силах вымолвить ни слова.       Это была Касуми. Или, скорее, кто-то похожий на нее. Девочка была светловолосая, в сложной прическе девятнадцатого века, а ее глаза казались красными при темном свету свечей. Даже рост, телосложения и голос были те же.       Инори медленно, словно зачарованная, протягивает руку и берет пригласившую ее девочку за руку.       — Да, — отвечает она заторможенно.       А Хаото смотрела, нахмурившись, как они кружат в танце по залу, видела, как Инори спотыкается, пытаясь вспомнить, как танцевать, а с ее лица не сходит взволнованная улыбка. И как бы не было больно, сама Шинсо прекрасно понимала, что это не может быть та самая девочка, о которой думала Инори. Бакуго сейчас была далеко отсюда, и дело даже не во времени или другом измерении.       Хаото была вынуждена прервать их уже пятый по счету танец, осторожно взяв за локоть свою подругу и очаровательно улыбнувшись второй девочке:       — Извините, мисс, но я вынуждена забрать свою подругу для обсуждения очень срочного вопроса, — извиняющимся тоном сказала она.       — Ничего страшного, — спокойно ответила та и молча смотрела, как Шинсо выводит Инори из зала.       После того, как эйфория после прекрасных танцев спала, Инори немного замедлилась, ведь Хаото тащила ее куда-то с огромным упорством.       — Хао! Притормози, — немного удивленно сказала девочка, пока старшая продолжала стремительно идти по коридору. — Что такого случилось?       Хаото на секунду притормозила и открыла рот, чтобы высказать все, что успело скопиться в ее голове. Про то, что Инори не стоит принимать желаемое за действительное, что не стоит слишком надеяться на то, кем именно является эта девочка, что не стоит...       Она увидела ее все еще краснеющие от танцев щеки и не покидающую ее лицо яркую улыбку. Вздохнула и заставила себя улыбнуться.       — Ничего. Просто захотелось поскорее пойти куда-нибудь поспать. Ты наверняка успела утомиться от столь долгого дня.       — И ты тоже, — сразу подметила младшая, — я успела поспать в театре, а ты в последний раз... — Девочка задумалась. — Я даже вспомнить не могу, насколько давно ты последний раз спала!       — Ну вот и поехали, — сказала Хаото и они уже медленнее пошли к выходу.       Путь на карете занял не больше получаса, спустя которые они оказались у небольшого загородного особнячка. Даже не особо обращая внимания на окружение, они с помощью слуг, которых в доме было не мало, нашли свои спальни и почти не сговариваясь, выбрали одну из них, чтобы лечь вместе. Уже отвыкли быть отдельно друг от друга. Все в доме были встревожены, но не смели оспорить господское желание и перенесли второй комплект белья в комнату Хаото. Они вместе разделись, умылись, кое-как отбившись от попытки слуг помочь даже в этом элементарном деле и вместе легли спать.       На следующее утро, что странно, первой встала Инори. Вернее не встала, а вскочила с не присущей ей прытью, попрыгала на все еще спящей Хао и понеслась бегать по коридору, даже толком не переодевшись из ночнушки. Девочка открыла все двери, выглядывала во все окна, сбегала на кухню, где ее мягко, но настойчиво выпроводил повар, просивший подождать до завтрака и скрылась обратно в комнате от начавшей бегать за ней гувернантки, что своими криками "Госпожа Инори, Вам срочно нужно переодеться, так не подобает выглядеть юной леди" окончательно ее достала.       Когда она закрыла за собой дверь в спальню то увидела застегивающую последние пуговицы на рубашке Хаото.       — Ну и где ты так успела накидаться, а меня не позвала? — Спросила она с ухмылкой, закрывая дверь шкафа.       — Я не знаю, почему мне вдруг стало так радостно, — улыбаясь так, что уже давно болели щеки, сказала она. — Просто сегодня такое замечательное утро, что мне хочется... — Она запнулась, пытаясь понять, чего же именно ей так хочется. — Что мне хочется нарисовать какую-нибудь картину! — В итоге выдала она.       Хаото посмеялась и указала на стул:       — Давай одевайся, я тебе шмотки из соседней комнаты притащила. Только не жалуйся, там были только платья, так что я выбрала самое удобное из предложенных.       Одевалась девочка долго, зато вниз спустилась правильно одетая, держа Хаото под локоть, отчего служанка, бегавшая за ней, громко и с облагчением выдохнула.       За столом им подали стандартный английский завтрак: яйца, бекон, тосты, колбаски, фасоль и знаменитый английский чай, который, как оказалось, аристократы пили с возмутительным отсутствием сахара. И если для Хаото все было нормально — у той вместо крови по организму циркулировало кофе, то у Инори возникли некоторые проблемы, так что пришлось уламывать самую юную на вид служанку принести сока. Та явно была самой лояльно настроенной, ведь все старшего возраста считали, что раз работали в доме с другими богачами и их детишками много лет, то понимают в этом вопросе чуть ли не больше настоящих воспитателей и нянь. Таких было бы не уломать ни на что. Считали бы, что все дети должны давиться этой гадостью.       После завтрака та самая молоденькая девушка, что торопливо стащила с кухню графин гранатового сока, была неофициально назначена Инори их личной служанкой и озвучивала их планы на день. Он оказался намного свободнее, чем представляла себе Хаото день аристократического ребёнка, какой явно и была Инори — из уроков были только этикет и английский в первой половине дня. Дальше, как подразумевалось, были уроки музыки или рисования. Где-то между делом были обед и ужин, которые они вместе негласно решили пропустить. А вот Шинсо, как она сама и подозревала, была отправлена в свободное плавание — сама аристократкой она не была, так что никто из работников дома не спешил составлять ей расписание или ругать за одну незастегнутую пуговку, как это уже сделали с младшей. Ей до сих пор было не до конца понятна ситуация. Кто она и почему живет в одном доме с Инори, которая явно не является ей родственницей? Почему сама Инори изображена на портрете на лестнице в главном холле в гордом одиночестве?       Сначала, когда сопротивляющуюся девочку уволокли на занятия, она планировала заняться ничего не деланием, и изначально так и было. Она нашла домашний рабочий кабинет, прочитала пару местных ежедневных газет, на которые у Инори была оформлена подписка и даже покурила настоящую трубку — это было довольно любопытно. Но потом она набрела на хорошо освещенную комнату, где стояло огромное и явно дорогое фортепиано и мольберт у самого окна. Теперь она знала, куда приведут девочку после всех этих занятий, так что решила ждать там. Вскоре заскучала и села за инструмент. Звук у него был такой чистый; какой, казалось, не извлекали рояли в их родном мире. Хао пробежалась лесенкой по всем клавишам. Потом обратно. Завороженно уставилась на инструмент. Красота. Никогда раньше она не замечала за собой тягу к искусству.       Даже не заметив, она несколько часов кряду насиловала пальцами клавиши. Вспоминала разные произведения известнейших музыкантов, но что-то у нее не очень получалось. До этого она никогда не верила, что музыка может быть сложной, но теперь начала сомневаться в своем прошлом суждении.       Когда в зал забежала разгневанная чем-то Инори, то она в последний раз с отчаянием бахнула кулаком по клавишам и обернулась на звук шагов.       Девочка целеустремленно прошествовала к мольберту и стала рассматривать все лежащие у него краски и кисточки. За ней в зал забежала разозленная женщина, что гонялась за ней утром и какой-то испуганный и нервный паренек с саквояжем.       — Госпожа Инори, как Вам не стыдно так убегать! Вы уже взрослая леди — ведите себя подобающе, — сурово сказала она, буквально за шкирку вытаскивая спрятавшегося у нее за спиной паренька, — и немедленно извинись перед ним!       — Нет! — Гневно топнула ногой Инори, разворачиваясь к служанке. — Я не буду заниматься с этой блеющей овцой! Либо мне нужен нормальный учитель, который меня сможет чему-то научить, либо я буду заниматься сама! Без чьей-либо помощи!       — Госпожа... — Не успела закончить злая женщина, как ее прервала наконец вмешавшаяся в разговор Хаото:       — Вы, оба. Убирайтесь отсюда. Вы мешаете мне сосредоточиться.       Служанка еще сильнее покраснела от возмущения.       — Видеть всех вас не хочу! — Крикнула Инори и отвернулась, принявшись усердно копаться в тюбиках с красками.       Женщина какое-то время смотрела на сгорбленную, даже после двух часов занятий этикета, спину Инори. Потом перевела взгляд на такую же спину Хаото и, бросив прощальный злобный взгляд на Шинсо, ушла, потащив за собой бледного и испуганного паренька.       Какое-то время они были в тишине. Хаото перебирала клавиши, наловчившись делать пока только это, а Инори, уже более спокойно, подбирала краски и кисточки.       — Что, меня тоже видеть уже не хочешь? — Спустя какое-то время все-таки спросила Хаото и рассмеялась, показывая тем самым, что шутит.       — Да ну тебя, — пробурчала та, выдавливая на деревянную палитру разные оттенки коричневой краски и что-то там намешевая.       После этого говорить они больше не собиралась: Хаото продолжала упорно давить по клавишам, пытаясь наиграть одной ей знакомую мелодию, а Инори медленно отображала что-то неземное на своем холсте.       Только к самому вечеру, когда за окном уже стемнело, а свечи, расставленные по комнате почти полностью догорели, в дверь робко постучали.       — Войдите, — устало сказала Инори, вжившись в роль хозяйки дома.       В зал заглянула служанка.       — Извините, госпожа Инори, — робко сказала она. Шинсо было видно ее заплаканные глаза и немного усталое лицо, но также и красоту в ее аккуратно заплетенных волосах, стянутых скромной лентой и в изящном изгибе плеч. — Эм... Управляющая сказала, что Вам нужно быть в постели к девяти часам.       — А ты передай своей управляющей, чтобы она сама ложилась спать и больше меня сегодня не беспокоила. — Раздраженно ответила девочка. Шинсо успокаивающе улыбнулась ребенку и повернулась к служанке:       — Мы пойдем спать где-то через час. И оставь пожалуйста у меня в спальне бутылку красного вина и бокал.       Та бросила смущенный взгляд на девушку, кивнула и скрылась за дверью.       Они и вправду через час пошли в ванную, почистили вместе зубы и вместе оказались в кровати. Только Инори в уже почти спящем состоянии, а Хаото с бокалом вина и книжкой, найденной на полке в комнате.       — Ты же ненавидишь читать, — сонно сказала девочка.       — Ага, — отозвалась Хаото, делая глоток. — Но я сегодня столько проспала, что вряд ли смогу сегодня. А бросать тебя одну тут не хочу. Да и делать за пределами комнаты особо нечего.       Но несмотря на эти слова Хаото уснула в течении следующих двух часов. Сон, незаметно для нее самой, налаживался.       Пошло время. День. Второй. Третий. Четвертый. Они были тут дольше, чем где-либо еще, не считая школы. Мелодия на фортепиано становилась все более и более четкой, но не похожей ни на одно из классических произведений. А силуэт на картине становился все более схожим с Хаото, только с волосами более приближенными к привычным цветам этого мира.       Они посетили еще один бал, где, к счастью Хаото и печали Инори, не было той загадочной девочки, так похожей на их общую знакомую.       Инори, в общем-то, в этом мире не особенно развлекалась. Занятия, балы, встречи с какими-то важными людьми, закончила первый портрет с Хаото, начала другой. Не передохнуть, в общем.       Хаото же развлекалась. Иногда просили конечно подписывать какие-то документы, за которые она отвечала, пока Инори была несовершеннолетней. Ведь она была ее регентом — что-то типо временного опекуна. Она прогуливалась по Лондону 1800-х, общалась с разными людьми. Читала книги изредка, насиловала фортепиано в музыкальной комнате и в общем вела праздный образ жизни.       И даже уже позабылось как-то, что каждый раз, выходя за дверь можно было попасть куда-то еще. Только однажды утром, когда они при полном параде выходили из дома, чтобы прогуляться до ближайшего парка, выход внезапно преобразился, а за дверью оказался уже не Англия девятнадцатого века.       А потом их босые ноги ступили на песок.       — Ох, — удивленно выдохнула Инори, вперившись взглядом в море. Они оказались на острове с чистым белым песком и синим-синим прозрачным морем. С другой стороны пляжа был лес, совсем не густой, с тонкими деревьями и сочными, спелыми плодами на них, которые были видны даже издалека. — Где это мы?       — Не знаю, но тут чертовски красиво, — выдохнула Хаото.       Они заметили, что и в их голосах, и в манерах речи, и в лицах появилось что-то новое. Иное. Не то что одежда, но и их лица, казалось, потерпели сильные изменения.       Одеты они были чрезмерно открыто, особенно для Хао — хлайна, представляющая собой узкий плащ из грубой шерсти. Под хлайной был хитон — прямоугольный кусок ткани, сложенный по вертикали вдоль левого бока человеческого тела, скрепленный на плечах застежками — фибулами, подпоясанный ремешком с напуском и умело заложенный вертикальными складками. Хаото скривилась и перевела взгляд на Инори, та была одета точно также, как и она, только венок из лавровых листов украшал ее распущенные волосы.       Инори переступила с ноги на ногу и песок мягко пощекотал ее стопы. Она улыбнулась. Потом резко сорвалась с места и кинулась к воде, на ходу скидывая с себя одежду, оставив на себе только венок, который сама и не заметила. Хаото замерла, наблюдая, видя, как Инори исчезает в море, весело крича и падая на мелководье на колени. Внутри боролись небольшой стыд и чувство свободы, которым буквально так и веяло от младшей.       Потом все-таки побежала следом, больше ни о чем не задумываясь и скидывая вещи в одну кучу и забегая в воду. Она подхватила сидящую у самого берега Инори и потащила поглубже. Та завизжала, забрыкалась, но все это потонуло в громком смехе, когда Хаото сбросила ее в воду. Рациональная часть мозга говорила, что девочка почти точно не умеет плавать, ведь где бы она сумела этому научиться? Но та вывернулась из ее рук и легко отплыла от нее под водой. Потом вынырнула, легко держась на плаву, и брызнула ей водой в лицо. Хаото тряхнула головой, выбрасывая из головы разные мысли и схватила Инори со спины за живот и подбросила в воздух.       Через несколько часов, а может и больше, они вместе отдыхали на берегу. Инори, до сих пор раздетая, лежала на их одеждах с прикрытыми глазами, наслаждаясь лучами теплого солнышка. Хаото сидела рядом, прикрыв только свой низ куском одежды и рассматривала девочку, понимая, что что-то точно изменилось, как и в самой Инори, так и в ней самой. Их тела были тонкие, целиком гладкие, с правильными изгибами. У Инори черты лица будто размылись, делаясь какими-то по неземному красивыми. Божественными. Даже веснушки стали темнее и теперь лучше виднелись загорелой коже. Она больше не была дистрофично худой, ее тело было стройным, но не чрезмерно. Будто с какой-то картины или скульптуры по античной мифологии.       Своего лица она не видела, но вот тело уже успела рассмотреть. И оно было будто и ее и не ее одновременно. Такое же как у Инори. Слишком идеальное.       Инори потянулась и прищурившись посмотрела на небо. Хаото улыбнулась ей и пересела по удобнее, но тут ей в бок что-то впилось. Она поерзала, но ей в бедро все еще что-то упиралось. Хаото пробежала пальцами по одежде, но карманов там не было. Потом она догадалась посмотреть, есть ли карманы внутри подкладки хитона и обнаружила там ключ. Массивный черный ключ с красным мерцающим узором. Глаза девушки расширились, а в горле пересохло.       — Нори, — прохрипела она, — я, кажись, знаю, что это за местечко.       Та повернулась и вопросительно хмыкнула, зажмурив глаза от удовольствия, а ее волосы, разметавшиеся вокруг головы, как никогда напоминали божественный ореол.       — Это Олимп, малыш. Настоящее пристанище древнегреческих Богов. — Она сжала ключ в руках так, что тот оставил небольшие рубцы на ладонях. — А это — ключ от царства мертвых, прям как с картинки. Я видела такой за витриной, когда грабила Японский национальный музей. Тот был, конечно, не настоящий, но этот... Как он только оказался у меня?       Инори, до этого расслаблено лежащая на спине, резко приподнялась на локтях и недоверчиво спросила:       — Ты что, правда в это веришь?       Хаото покоробило от такого недоверия.       — А ты думаешь, где бы еще мы с тобой выглядели как античные божества, да еще и в таком по истине райском месте.       — Но Олимп — это гора с крепостью с кучей башен, — возразила девочка, вспомнив урок истории, который был буквально пару дней назад.       — Это только легенда. — Покачала головой Хаото. — Человечество никогда точно не могло рассказать об Олимпе, ведь там никто из людей не бывал.       Инори наконец села, но не для того, чтобы продолжить диалог. Нет, она села и уставилась куда-то за спину Хаото, на что-то дальше по пляжу. Спустя мгновение сама девушка тоже уловила звук шагов и обернулась.       Метрах в трёхстах от них был мужчина. Он был полуобнажен, только какая-то слабая ткань закрывала все ниже пояса. Он шел грациозно, медленно и величественно. Зная, что он тут хозяин и что сможет, в случае чего защитить свои владения.       Он медленно приближался. Ни девушка, ни девочка не двигались, продолжая следить за каждым движением этого существа. Назвать его человеком просто язык не поворачивался.       Наконец, тот остановился в метрах пяти от них. Это был суровый мужчина средних лет, с хищным и жестоким выражением лица и могучей мускулатурой – воплощением воинственности, скрытой внутренней силы. Хаото узнала его, попытавшись придумать, что сказать, чтобы их не убили, и в тот же момент Инори воскликнула:       — Вы Арес, бог войны! — Воскликнула она с широко раскрытыми глазами и вскочила на ноги и задрала голову, чтобы разглядеть лицо Божества получше.       — А как кто-то смертный, как ты, оказалась здесь? — Пробасил он и нахмурился. Лицо у него и так выглядело недружелюбным, а теперь еще страшнее сделалось.       Хаото встала и в тот момент, когда взгляд Бога перешел к ней, на нее вдруг накатило ледяное спокойствие, а мысли очистились от всех лишних мыслей и сразу стало свободнее на душе.       — Мы не смертные, — тихо произнесла девушка.       — Да? — Поднял брови тот. — И кто же вы?       — Мы Боги, — смело выступила вперед младшая, из-за чего ей пришлось поднять голову, чтобы видеть лицо мужчины. Тот опустил на нее взгляд и презрительно усмехнулся.       Девочка не паниковала и не пугалась, только смотрела, не отрываясь, на одного из Богов Олимпа, будто пыталась разглядеть его душу. Кажется, она была уверена в том, что говорила правду.       — И чьи же вы? — Поинтересовался Арес. Потом его взгляд случайно попал на их смятую одежду на песке и сразу же зацепился за черный ключ, хорошо выделяющийся на фоне светлых одежд. — Аид, — его глаза расширились. Он казался искренне потрясенным. Потом его лицо опять посуровело и он переводил взгляд с одной на другую. — Ну и кто из вас дочь преисподней?       Хаото склонила голову к плечу.       — Я. — Просто сказала она.       Взгляд Бога прошел по ней всей — от головы до пят, после чего он холодно посмотрел ей в глаза:       — Я все еще не понимаю, как простые полубоги оказались на Олимпе и зачем сюда пришли.       — Мы не знаем, как сюда попали. Мы этого не хотели, — мягко ответила Инори и осторожно протянула руку, чтобы схватиться за ладонь Хаото.       Взгляд Ареса медленно перешел от девушки к девочке и его взгляд почти сразу вперился в лавровый венок.       — А ты дочь Аполлона, — не вопрос, утверждение. — Значит, ты племянница моя, а ты, — он перевел взгляд на старшую, — сестра, дважды удаленная.       Хаото кивнула, прижав к своему боку Инори и краем глаза опять поглядев на девочку. Теперь понятно, отчего она находилась в легком трепете, смотря на нее. Та была дочерью Бога красоты и света. Ее тело и образ оттого и казались совершенными. В голове у невесть почему возникла ассоциация: веснушки, которые покрывали небольшой участок скул и носа ребенка, буквально назвались поцелуями солнца, Богом которого являлся Аполлон.       — Идите за мной, — сказал Арес и развернулся, не дожидаясь их ответа. Все, что им оставалось делать, так это схватить свои вещи и побежать вслед за удаляющимся Богом.       Пока они шли по пляжу, мужчина наконец спросил:       — Как же ваши имена?       Хаото хмыкнула и промолчала. Раньше, когда они бывали в других местах, люди будто не замечали их цвета волос и странных имен, а язык, соответствующий времени и измерению, сам вплетался в подкорку мозга и был вырезан там намертво, так что проблемой с разговорами не было. Но сейчас было совсем другое дело. Они говорили с Аресом — Богом войны, вспыльчивым и жестоким. Да, они сказали ему, что являются полубогами, но наверняка тому не пришлись бы по вкусу их обычные человеческие имена.       — Иоанна, — мягко сказала Инори, прежде чем Хао бы успела придумать, что говорить, — а она — Харона.       — Значит, у нас тут "Божий дар" и "Проводница в мир мертвых", — задумчиво сказал Арес. — Вы ведь буквально являетесь полными противоположностями друг друга.       Те не отвечают, лишь продолжают движение, смотря вокруг или же на могучую спину Бога с сильными литыми мышцами. Дальше они долгое время идут в тишине.       Они сами не знали, как долго шли, ведь их ноги не знали усталости. Долгое время они брели по пляжу, потом свернули на широкую тропинку в лес и продолжили движение в глубь острова. Сами не поняли, в какой момент простой проход по лесу превратился в подъем и в какой момент они оказались на огромной высоте. Гора. Они поднимались высоко-высоко в горы. Долгое время они петляли меж хребтов, и не было им видно ни моря, ни земли. Камни, на которые ступали их ступни, не были в силах их поранить, мороз не холодил кожу, а ветер не заставлял ежиться от холода. Никакие силы природы не были в силах помешать их восхождению на Олимп.       Арес так и молчал с того момента, как они говорили в последний раз — только его спина маячила перед глазами.       Когда они завернули по очередной горной тропинке и обошли верхушку одной из гор, то увидели в дали крепость. Она была просто огромной и наполовину скрытой облаками, до которых они уже сами почти добрались. Серые каменные стены, массивные кованые решетки на узких окнах, темные башни, скрывающие свои вершины где-то очень высоко, и это только то, чтобы было видно из далека.       Арес, остановившейся вместе с замершими, сказал:       — Я не был уверен, что вы переживете это испытание, — когда два взгляда быстро перешли на него, он продолжил, — на Олимп могут взойти только достойные, ведь на пути ему будет мешать сама природа.       — Мешала? Все, что я чувствовала это освещающий ветерок, — недоуменно отозвалась Иоанна.       Бог на это ничего не ответил и опять двинулся вперед. Они поспешили за ним.       Подход к крепости Олимпа был быстрее, чем восхождение на гору.       А внутри их сразу же встречает кто-то, кого они видеть не планировали от слова совсем:       — Матушка?       Женщина, стоящая у небольшого окошка, оглянулась.       Хаото сразу поразилась, на сколько же она красива. Если Инори была воплощением детской чистоты и невинности, с милыми веснушками и мягкими щечками, то встреченная ими Богиня была красавицей уже зрелой. Ее плечи обвивала легкая ткань, название которой она не знала, прикрывая почти всю Богиню целиком, оставив открытыми только шею и руки. Это в то время, как на них с Инори были только хитоны накинутые на голые тела, пока хлайны они носили в руках.       Волосы у нее были будто шелк, очень длинные, а еще пышные. Она была высокой, статной, стройной женщиной. Природа наградила ее необычайной красотой. Лицо Богини округлое; лоб широкий, глаза большие, проницательные. Смотрели будто в душу.       Царица Олимпа изогнула бровь и губы ее скривились в легкой благосклонной улыбке. Направленный не на них, конечно, а на Ареса.       — Арес, я не думала, что ты вернёшься так скоро.       — Неожиданно встретил родню. — Мужчина взял обеих за плечи и немного подтолкнул к своей матери.       Гера поджала губы и сощурила глаза, в которых заплескался мимолетный гнев, который, впрочем, быстро сменился фальшиво дружелюбной улыбкой. Она продолжала стоять от них в небольшом отдалении, даже особо не стараясь вглядываться в их лица, а смотря скорее куда-то им за спину:       — И как же их зовут?       Инори, кажется, сразу же не понравилось то, что они говорят о них так, будто их тут нет, так что она быстро представилась сама:       — Я Иоанна, — мягко сказала девочка. — Это моя старшая сестра — Харона.       Богиня приподнимает брови в небольшом жесте удивления, явно не думая, что кому-либо из них хватит смелости говорить с хозяйкой Олимпа:       — Я Гера, но думаю, что это вы и так знаете, — говорит она.       — Я хотела сказать, что... — Инори запинается, краснеет, отчего все ее веснушки становятся лучше видны. С ее растрепанными волосами чуть ниже плеч темного травяного зеленого цвета, открывающих лоб, и в своем лавровом венке она выглядела как самый настоящий ангел. — Я... — Она опять запнулась, но на этот раз на ее глаза навернулись слезы. Это случилось так неожиданно, что первые мгновение Хаото просто стояла, смотря, как большие прозрачные слезинки скатываются по округлым щекам девочки.       Сразу спустя это долгое мучительное мгновение Хаото прижимает ее к себе и та утыкается ей в живот лицом, обхватывая руками вокруг талии и вцепившись руками в ткань у нее на спине. Хаото за плечи прижимает ее к себе и водит второй рукой по спине, пытаясь успокоить невесть от чего.       Арес молча наблюдает за ними, стоя чуть поодаль. Гера же внимательно смотрит, находясь буквально в двух шагах. Видимо, что-то в этом зрелище ее смягчило, так как опустилась на колени совсем рядом с Инори и осторожно дотронулась до ее спины несколькими пальцами.       Девочка вздрогнула и развернулась достаточно, чтобы краем глаза видеть опустившуюся подле них Богиню. Женщина мягко говорит ей:       — Может, тебе все-таки стоит сказать то, что хотела, — потом она добавляет, — обещаю, я не буду злиться, что бы ты мне не сказала, — тут Гера, конечно, немного слукавила. Она бывала довольно вспыльчивой по натуре, но сейчас перед ней было плачущее дитя, а она была обязана защищать всех женщин и детей. Пусть это и не мог быть обычный ребенок, ведь взойти сюда не могли простые смертные дети.       Инори икает от слез, утирая их одной рукой и шмыгая носом, другой все еще крепко цепляясь за одежды Хаото. Спустя несколько секунд девочка таки отпускает подругу и в один шаг оказывается около Геры стоящей рядом с ней на коленях. Она немного наклоняется, чтобы тихо прошептать что-то на ухо Богини. Хаото прекрасно было видно, как темнеют от злобы и ревности глаза женщины, и как она одновременно слушает то, что ей рассказывает младшая и осторожно водит кругами по ее спине, успокаивая.       Наконец, Инори отстраняется. Она все еще выглядит испуганной, вглядывается в лицо Геры с явной опаской и пытается понять, что та думает о сказанном ею.       Женщина вздыхает и понимается, осторожно кладя руку на плечо девочки:       — В том, что ты мне рассказала, Иоанна, нет твоей вины. Ты не несёшь ответственности за выбор своих родителей, а уж тем более — бабушек и дедушек.       Девочка облегченно улыбается и опять выглядит немного на грани слез, но в этот раз не проливает ни слезинки. Лишь кивает и отходит обратно к Хаото, беря ее за руку.       Теперь взгляд Геры переходит на нее.       — А ты, значит, Харона, — без вопроса в голосе говорит она. Констатирует факт. Когда девушка кивает, она все же уточняет. — Дочь Аида и Персефоны? — На втором имени в ее голосе все же проскакивает отвращение, но только поймав полный надежды и веры взгляд Инори она вздыхает и велит им, как ее сын совсем недавно. — Идите за мной.       И им ничего не остается, кроме как переглянуться и двинуться вслед за ней. Арес остается где-то позади.       Та долго водит их по запутанным коридорам крепости, пока не приводит в огромный зал, где стоял огромный стол, сплошь заполненный едой. Инори рядом с Хаото тихо ахнула и замерла.       — Присаживайтесь, — сухо сказала Гера, опускаясь на стул в торце стола. — Я думаю, что вам не помешало бы отобедать после долгой дороги.       Инори, без всяких уговоров, подбегает к ближайшему к ней месту за столом и садиться. Ее глаза бегают по всем блюдам, что там есть. Хаото подходит более осторожно и выбирает место стратегичнее младшей: с одной стороны от нее Инори, а с другой — Богиня. Она играет роль физического буфера между ними. И к еде она не стремится преступить сию же секунду. Только осторожно наблюдает за тем, что кладет себе на тарелку Инори и сразу первой тянет это в рот. Гера снисходительно улыбается.       — Тебе нечего бояться, Харона. Еда не отравлена и вы с сестрой можете есть столько, сколько ваша душа пожелает. — Ее выражение лица резко делается очень серьезным. — Это я вам обещаю. А я своих обещаний не нарушаю.       После этого становиться немного легче. Женщина никогда не пошла на обман лишь ради того, чтобы отравить ребенка, пускай и того, который ей не очень нравился.       А как бы не промелькнула у Хаото мысль о ненависти? Гера очень хорошо известна своей мстительностью. Это было связано с тем, что Гера тяжело переживала измены мужа и, не имея возможности отомстить ему, вымещала гнев на других женщинах. А также их детях, как известно. Аполлон — сын Зевса, мужа Геры, и Лето, дочери двух титанов, чьи имена Хаото никогда не запоминала.       Гера запретила земле предоставить Лето место для родов, и та скиталась по всей Элладе, пока боги не перенесли её на плавучий остров Делос. В результате на свет появились двое близнецов, одним из которых и являлся Апполон. Лето тоже поселилась на Олимпе, где её приняли с почётом, но вряд ли это уже произошло.       Гера уже вмешивалась в семейную линию Инори здесь. Каким образом та это так легко отпустила? Что такого ей сказала Инори, почему плакала и что из ее слов заставило Геру потеплеть?       Такой же вопрос у нее возникал и по отношению к ее родне. Она — дочь Персефоны, которую, как известно, также ненавидела и презирала Гера. Персефона также являлась дочерью Зевса, как и Аполлон.       Значит, что они с Инори теперь родственники? Зевс своими бесконечными половыми связями связал их в каком-то дальнем родстве. Впрочем, это было неважно. Они и до этого, и здесь, всем представлялись сестрами. Пусть так оно и будет. Вместе с Инори они придумают правдоподобную историю для Геры, где двум девочкам, ставшим сестрами, приходилось жить отдельно от всей Божественной и человеческой родни. А остались у них от родителей лишь лавровый венок, да ключ от царства мертвых.       Главное, чтобы эта история никогда не столкнулась с настоящими Аполлоном и его неизвестной спутницей, а также с Аидом и Персефоной. Вряд ли уж они пробудут тут так долго, чтобы их легенде потребовалось подтверждение.       Закончив эти долгие размышления, Хаото позволяет Инори есть все, что та захочет, а хотела та очень много. Сама девушка голода не чувствовала вообще. И, смотря на Геру, она видела, что Богиня тоже. Богам все-таки не требовалась еда, они делали это изредка и чисто ради удовольствия. Хаото берет несколько странных фруктов и аккуратно ест, запивая тем, что есть у нее в бокале. Это белое вино. Она бросает быстрый взгляд в сторону Инори и, поджав губы, переводит взгляд на Богиню:       — В том месте, где мы росли, детям не принято давать вино. Как, впрочем, и любой спирт. — Сообщает она с ноткой неудовольствия.       Гера некоторые время рассматривает ее, после чего щелкает пальцами и бокал наполняет насыщенный и яркий напиток.       — Это самое некрепкое, что есть у нас на складах.       Хаото все равно первой пробует и чувствует вкус ягод с мягкой капелькой горчинки. Она вздыхает и после этого все-таки передает бокал Инори. Та, будто все этот время только этого и ждала, приникает к живительной влаге и начинает жадно пить.       Хао отрывает по виноградинке, а ее тарелка до сих пор пуста.       — Может, тебе хочется спать, дитя? — С интересом рассматривая Инори, спрашивает Гера.       Инори несколько раз недоуменно моргает, после чего смеется, запрокинув голову и откинувшись на спинку огромного кресла, в котором сидела. Хаото посмотрела на Богиню, но та не выглядела разозленной или оскорбленной реакцией девочки.       Наконец, отсмеявшись, Инори выдыхает:       — Извините за это. Нет, я не хочу спать, я не успела устать, — она хихикнула.       — И когда ты в последний раз спала? — Задала еще один вопрос Гера.       Инори пожимает плечами:       — Не знаю, я дремала на берегу, у моря, но когда спала — уже не помню.       Женщина на это неопределенно хмыкает, поднимаясь со своего места.       — Идите за мной, я покажу вам ваши покои, — говорит она.       Им дали совместные комнаты с двумя разными спальнями. Там было все, что надо и даже больше. Окна с этой стороны здания были просто огромными, открывая виды на розовое небо и белоснежные, пушистые облака. Они вместе подтащили кресла поближе к окну и сели, рассматривая небо.       — И что же ты, позволь узнать, такого сказала, что Гера так растрогалась и не стала нас калечить, м? — Интересуется Хаото, как только они садятся.       Инори смущенно теребит края все также небрежно накинутой на плечи одежды.       — Честно? Многое из того, что я сказала — ерунда полная. Но в целом, я рассказала что мы с тобой росли одни, родных совсем не знаем, разве что имена, — Хаото подивилась, как у гениев все таки мысли сходятся. Ей даже предлагать легенду не надо было — Инори прекрасно справилась сама. — Сказала, что мы набрели на остров случайно, а до этого долго скитались в полном одиночестве, — девочка пожимает плечами, — в общем и целом, это все. Я умоляла нас пощадить, сказала, что мы уйдем, как только она прикажет и что мы совсем не хотим причинять ей неудобства. А так как она богиня семьи, брака и материнства, ну... — Она вновь пожимает плечами.       Хаото качает головой в немом восхищении. Инори реальный мастер манипуляции. И как раньше прятала она этот талант?       — Хао, — тянет Инори. — Как думаешь... Надолго мы тут?       Хаото только пожала плечами.       — Не думаю. В любом случае Гера вряд ли захочет терпеть нас тут слишком долго.       Как оказалось немногим позже, время на Олимпе текло иначе, чем на земле. Например время, проведённое на пляже, можно было принять за пять человеческих минут, и около нескольких лет у Богов. И восхождение сюда для них обеих показалось днями, если не неделями, а на самом деле заняло несколько десятков лет. Как сказал когда пришедший навестить мать Арес — около двенадцати полных лет. Просто время настолько смазалось в их глазах, что летело по-особенному незаметно. И дни, проведенные в крепости, тоже в какой-то мере были годами. По многу дней они любовались закатами и рассветами из облаков. Гуляли по саду по обратную сторону гор, где росло волшебное дерево с золотыми плодами, один из которых Инори незаметно стащила.       Проводили время с Герой.       "Гера" — теперь как то особенно мечтательно и сладко тянула Инори. Она долгое время крутилась около женщины, восхищенно ее рассматривая и стараясь втереться к ней в доверие. Хаото только головой качала, пророча им скорое изгнание разгневанной Богиней.       Как ни странно, этого не произошло. Ни в первые дни их пребывания в крепости, ни в первые недели, ни даже месяцы.       Гера довольно благосклонно приветствовала присутствие Инори рядом с собой, внимательно слушала, а вскоре окончательно потеплела. Инори стала обожать ее, даже любить как-то по особенному трепетно. Хаото также медленно, но верно почувствовала связь с Богиней и даже стала делить время поровну: на Инори и Геру.       Время шло. Неизвестно, сколько всего пролетело зим с их восхождения, но сестрам казалось, что очень, очень много. Казалось, что прошло пару столетий. Может, так оно и было.       Но даже несмотря на годы, которые они провели здесь, их тела не менялись. Гера говорила, что это нормально. Время для их тел и для их разумов разное. Они, по ее мнению, еще очень надолго останутся такими. И хотя казалось, что и в душе они стали чуточку взрослее за время, проведенное в этом месте, то по мнению многих Богов, иногда возвращающихся на Олимп, они были все такими же детьми. Слава Гере, приходили только ее дети. Зевс довольно часто, по словам Геры, исчезал на многие столетия, занимаясь какими-то своими делами. В ее голосе при этом разговоре сквозила горечь, так что Инори всегда после этого ласково жалась к женщине и переводила тему.       Возвращаясь к теме пребывающих на Олимпе детей Геры — чаще всего у них в гостях бывали Геба, Арес, Эйлейтия и Гефест.       Ареса Инори просто обожала. Несмотря на суровый вид, назначение Богом войны и характером, указанным в мифах, он был довольно отходчивым к родне и любил проводить с ними время. Вернее с Хаото трудно было проводить время, так как она преимущественно уходила от общения с кем-либо, кто не являлся Инори, и, с недавних пор, Герой.       У Гефеста были довольно напряженные отношения с матерью, но он был хорошим по своей сути. Он был из тех, кто сложно сходится с людьми, любил одиночество и тревожился от любых мелочей. Инори делала все что могла, чтобы раскрепостить Гефеста, а также растопить лед в их отношений с Герой. Пока у нее не получалось, но одна из проявившихся в путешествии черт Инори — неиссякаемый энтузиазм, так что все было еще в впереди.       Геба и Инори оказались очень и очень похожи. Геба — богиня юности, а Апполон также являлся олицетворением юности, передав свои характеристики Инори. Геба была спокойной, доброй, мягкой и прямолинейной. Детскость Инори легко соприкасалась с непосредственностью Гебы и они всегда находили общий язык. Ну, до тех пор пока та не столкнулась с Гераклом, который быстро очаровал легкомысленную Гебу и они не сбежали куда-то вместе. Гера рвала и метала, силясь найти свою дочь, но как бы эти двое не спрятались, найти ее ей было не под силу. Долгое время это событие было предметом общей печали в их семейном кругу.       И потом была Эйлейтия, которая появлялась редко, но метко. На некоторых праздниках, когда им была помощь и на общих сборах с остальными своими братьями и сестрами.       В общем-то, родни у них набилась тьма и больше.       Как-то Инори, сидя с Хаото в их общей комнате, сказала:       — Знаешь, хоть я и скучаю по Касуми и Каччану, но раньше у меня почти каждый день был грустный, а теперь это не так. Я чувствую себя легче, — она прикоснулась к своей груди, — вот здесь.       Не стоит и упоминать, что Хаото почувствовала, как у нее от этого разговора сжималось сердце.       Только застарелая мудрость в глазах показывала, насколько они стары на самом деле. Но в то же время младшая носилась по коридорам крепости, заливисто смеясь; рассматривала каждую картину крепости, будто видела ее впервые и все с тем же энтузиазмом рисовала свои собственные. А старшая все так же притворялась, что ненавидит читать и как бы нехотя бралась за новую книгу, коих, рукописных, было в этом веке немного. Она все еще любила спускаться к подножью Олимпа и проводить время, плавая в Эгейском море. И садилась за инструменты, предлагаемые Герой, и любопытства ради занималась игрой на них. Младшая тоже очень в этом помогала — дочь Бога искусства схватывала любое творческое ремесло за возмутительно короткие сроки.       И в какой-то момент даже стало забываться, что имена их — Харона и Иоанна — не их имена на самом деле. И если когда-то раньше они в своих личных покоях обращались друг другу по старым именам, то в какой-то момент перешли к выдуманным. И как-то незаметно начали стираться некоторые моменты уже далекого прошлого из памяти. Вроде расписания школьных уроков, которые и так не держались толком в памяти. Забылись глупости вроде того, куда положили запасные ключи от квартиры, Хаото поняла, что забыла пинкод от своей банковской карты. Инори моргнула, удивленно спросив у Хаото, было ли правда лето, когда они уходили в свое путешествие.       В общем да. Многое мелкое и неважное стало стираться, потому что это заменяли новые, более яркие и счастливые воспоминания.       Харона однажды спустилась к Эгейскому морю совершенно одна. Иоанна осталась рисовать в общей комнате с Герой, а никого больше никого, кроме титанов, охраняющих Олимп, там не было.       Так что девушка спустилась на берег совершенно одна. Она села у самой воды, чтобы только ее босые стопы омывала вода. После стольких лет нахождения в этом месте, Харона прекрасно чувствовала Посейдона каждый раз, когда ее ног касались волны. Ей казалось, что он тоже ее чувствует. Она никогда не пыталась найти какую-то связь с ним, в отличие от Иоанны. Заходя в воду, девочка часто сразу начинала улыбаться, бормотала что-то сама с собой и будто находилась на прямой волне с владыкой морей.       Стоило только Хароне погрузиться в свои мысли, как сзади послышались шаги. Она сразу же развернулась и замерла, затаив дыхание.       Перед ней стояла самая прекрасная девушка, которую Харона когда-либо видела. У нее были прекрасные золотые кудри цвета солнца; загорелая, как теперь у Иоанны кожа и прекрасные голубые глаза, в которых отражалось бескрайнее безоблачное небо. Внешне она была совсем юной — старше Иоанны, но младше Хароны, лет тринадцати-четырнадцати на вид.       Она с любопытством склонила голову, рассматривая Харону в ответ.       — Привет, — мягко сказала незнакомка.       Харона поняла, что не чувствует от нее никакой Божественной ауры. Это был человек. Человек на острове Олимпа, который посещали только лишь Боги и полубоги.       — Привет, — заторможено ответила Харона, тряхнув головой, чтобы сосредоточиться.       — Ты не знаешь, где я оказалась? — Спросила девушка, медленно приближаясь к ней.       — Ты на Олимпе, — ответила Харона уже менее медленно, поднимаясь на ноги. Оказалось, что девушка была почти на голову ниже ее. Глаза незнакомки широко распахнулись. Она казалась искренне потрясенной. — Олимп? — Пропищала она с сильным шоком. — Священная Божественная гора? — Да, — медленно протянула Харона.       Девушка обняла себя за плечи и начала бормотать себе под нос:       — Это сон, это просто сон. Мамочка не умирала, папа все еще хороший, Авксентий не приходил, все хорошо. Это сон.       Харона посочувствовала. Звучало как весьма дерьмовая ситуация.       — Это не сон, — ответила Харона. Девушка стиснула свои плечи руками и зажмурилась, стараясь абстрагироваться. — Как тебя зовут?       Она вздрогнула и вдруг с новым удивлением стала рассматривать Харону.       — Постой, но если я на Олимпе, то ты... Получается, что ты...       Харона усмехнулась.       — Да, я. Богиня царства мертвых.       Девушка бледнеет и сглатывает. Кажется, она пытается найти, что сказать, но не может вымолвить ни слова.       Харона в общем понимает, почему она так напугана. В их первую встречу с Герой и Аресом она тоже чувствовала долю трепета и страха, хотя сама на тот момент являлась Богиней.       — Как тебя зовут? — Повторяет с любопытством Харона, вновь рассматривая девушку. Она все еще выглядит чертовски красивой, как будто тоже дочь Аполлона или, может быть, Афродиты.       — Я Александра, — она колеблется под конец, как будто хочет вставить уважительное обращение, но Харона успевает раньше нее.       — Я Харона, — говорит она.       Александра кивает нервно.       — Приятно познакомиться.       Харона вновь садиться на песок, ибо нависать над испуганной девушкой ей не особо хочется. Та замирает рядом, не зная, оставаться ли ей на ногах или тоже опуститься на песок. Харона приглашающе указывает рукой на место рядом с собой и Александра садится.       — Расскажешь, что произошло перед твоим попаданием сюда?       То ли не смея перечить Божеству, то ли желая сбросить с души этот камень, Александра сразу и без промедления рассказывает всю историю. О смерти матери, об похолодевшем к ней после этого отце. Об Авксентие — ее женихе. Говорит что ей уже тринадцатое лето минуло, что матушка хотела бы подождать с замужеством еще немного, но после ее смерти перед отцом за нее некому было заступиться, так что он сосватал ее почти сразу после смерти мамы.       — Он ужасен, — уже без былой тряски и нервов говорит Александра Хароне. Как будто они старые подруги. — Мерзкий мужчина, это точно. Он мне никогда не нравился. Мне вообще никто пока не нравиться, но папе было все равно, хотя я ему об этом прямо сказала. Свадьба должна была состояться через три ночи, я уснула у себя в кровати, а проснулась в лесу неподалеку — а потом нашла тебя. — Харона кивает на всю историю, выражает сочувствие, внимательно выслушивает.       Александра, во время рассказа оказавшаяся немного ближе к ней, краснеет. В первые мгновения их встречи ей слепило глаза солнце, после — недолгий страх перед настоящей Богиней, которая вполне могла оказаться к ней не очень добра. Но теперь...       Вылив ей все свои проблемы, которые ей было некому высказать с того момента, как умерла мама, Александра впервые за это время по-настоящему увидела Харону. И она была несомненно самым прекрасным и возвышенным, кого она когда-либо видала. Никогда прежде такие чувства и мысли не появлялись в ее голове. Ну, до этого мгновения точно.       Щеки ее заливает краснотой сильнее, она отводит глаза и слушает, что ей говорит Харона с трепетом, закравшемся в животе.       Они расстаются ближе к вечеру. Харона возвращается домой, благословляя Александру оставаться на острове подле Олимпа сколько ее душе угодно.       Дома Иоанна, дорисовавшая свой шедевр, носиться по дворцу играя в прятки-догонялки с Аресом. Тот ловит ее ровно каждые пять минут, с ухмылкой подкидывает над головой и заставляет девочку хохотать, извиваясь у него на руках. Гера, на чьи глаза иногда выпадало смотреть это безобразие, качает головой и с улыбкой просит их быть поспокойнее — мало ли чего учудят если чрезмерно возбудятся. Эти двое вели себя как перевозбужденные щенки большую часть времени.       Харона в тот же вечер рассказывает про Александру Гере и Иоанне. Первая серьезная, выслушивает и говорит продолжать наблюдать. Иоанна в то же мгновение просит взять ее с собой завтра.       На следующий день они идут к Александре вместе. Через день туда приходит опять одна Харона. А потом она приходит туда вновь. И вновь. И вновь.       Александра похожа на ангела, только характером намного более боевая, чем кажется на первый взгляд. Она легко противостоит ей в спорах, но также прислушивается, даже если не готова отступать. Она веселая и для девушки из Древней Греции у нее потрясающее чувство юмора. Она умеет подкалывать и насмешничать, а еще у нее самая великолепная улыбка на всем свете.       Незримо с каждым спуском Хароны к подножию Олимпа Александра взрослеет. Из тринадцатилетей неловкой девочки она вырастает в потрясающую девушку. У нее и раньше все было на месте, но теперь она совсем взрослая. Ей уже семнадцать и она четыре года как живет на их острове. Хаото где-то далекие столетия назад, когда она только прибыла, тоже было семнадцать. Только исполнилось в конце весны.       Теперь они почти одного роста и ментально вышли на равных.       Провожая закат на семнадцатый день рождения Александры они впервые сливаются в поцелуе. Сначала неторопливом, потом все более жарком и страстном. Они вместе валяться на песок, обе полуголые, как и всегда, а поутру Харона приходит к Гере со словами:       — Мама, как я могу привязать к своей душе смертного?       Гера улыбается со знанием в глазах и показывает как можно Богам благословлять смертных.       С того момента Александра замедляет время своей жизни. Она застывает в своем семнадцатилетнем теле, как Харона. Теперь они будут взрослеть только вместе. И пока душа Хароны поддерживает душу Александры, та будет жить так долго, как ни один смертный до нее не жил.       Иоанна легко одобряет Александру. Несколько раз пытается ее разыграть, задеть, подколоть, но девушка с достоинством проходит все тесты и уходит с печатью одобрения от Иоанны.       Путь на Олимп для небогов закрыт, так что Харона проводит как можно больше времени на земле, не забывая при этом про Иоанну и Геру.       Они и не против. Иоанна в любом случае находит в Гере слушателя на любой случай жизни: "Мамочка, посмотри что я нарисовала!", " Мамочка, я сделала этот букет для тебя. Тебе нравиться?", "Мамочка, погуляй со мной в саду, ну пожалуйста!".       На Геру действовало безоговорочно. Только иногда она ловит Харону, вновь бегущую к своей возлюбленной и просит не забывать о своей матери и младшей сестрёнке.       У Хаото никогда не было мамы, а сестра была только в крошечной младшекласснице, за которой она приглядывала. У Хароны есть любящая матушка, надоедливая младшая сестричка, которую она безоговорочно любит и человек сердца, чью любовь она будет лелеять до скончания веков.       Она больше времени проводит с семьей и находит баланс. У них все хорошо.       А потом обстановка в крепости незримо стала накаляться. Ведь на Олимп вернулся Зевс. Он из тех, кто явно будет не в восторге от неизвестных Божеств, проживающих там без его ведома. Очень и очень недоволен, судя по испуганной реакции Геры, с серьезным видом велевшей никогда не попадаться Зевсу на глаза.       Сначала они бегали и прятались от него, как он появлялся в коридорах. Если и ели раньше, просто получая удовольствие от времени, проводимого вместе друг с другом и Герой, то теперь не могли себе этого позволить. Они все чаще спускались к морю и вместе иногда именно там проводили встречи с остальными своими братьями и сестрами, а также Александрой.       Чаще разного рода родня встречалась именно у подножья горы, чем на вершине. Там бывали в большинстве своем их дважды, а то и трижды удаленные братья и сестры, а также племянники и племянницы. Старшие поколения было почти невозможно застать. Те приходили и уходили, проводя больше времени со своими народами да царствами. А их дети и внуки были не в силах выдержать испытаний при поднятии на Олимп, так что оставались на самом острове.       Но как-то Зевс все же заметил Иоанну в крепости. Та почти скрылась за поворотом, но он ее углядел и был в ярости, узнав о чужих в его доме. Не стал он преследовать ребенка, а пошел сразу разбираться с Гере. Именно та хранила их дом многие десятилетия, а то и столетия, пока его здесь не было. Он был уверен — она точно знает, что это был за ребенок. И он не ошибся.       Харона слышала, как они ругались, пока слушала за дверью. Она сглотнула. Гера яростно боролась за них, особенно за Иоанну, ведь смерть Хароны точно не понравиться его брату Аиду. А вот на младшую таких видов никто, кроме самой Геры, не имел. Ни Аид, ни Аполлон не знали про своих дочерей, но если реакцию Аида предсказать было возможно, то Аполлон явно не будет сильно защищать свою. Тем более сам Аполлон был еще сущим ребенком в глазах других Богов, так что даже реши он немного побороться за Иоанну, его мнение не будет иметь особого веса.       Так что Харона слушала с замиранием сердца то, что Зевс приказал своим слугам с ними сделать, слушала крики Геры, которая за эти годы волей не волей прикипела к ним душой и поняла, что надо действовать. Она, не дослушав то, что приказал Зевс титанам, бросилась бежать по коридору. Ноги у нее были босы и за эти годы она научилась передвигаться абсолютно бесшумно. Девушка распахнула дверь в их покои.       Иоанна стояла у окна в накинутом ей на плечи хитоне и рисовала очередной рассвет, видимый сейчас из окна. Только ее картинные пушистые облака бороздил фрегат, дрейфующий на встречу солнцу.       Девочка даже не обернулась, когда она забежала. Только сказала негромко:       — Привет, Хар. — И продолжила рисовать.       — Ио, — горько сказала девушка и поджала губы. — Боюсь, нам с тобой надо собираться.       — А мы не можем пойти туда, куда ты хочешь, завтра? — Легкомысленно спросила Иоанна, делая мазок кистью. — Просто я уже почти закончила. К завтрашнему утру я хотела бы подарить картину Гефесту. Я знаю, что у них с Герой очень натянутые отношения, но, может, эта картина поможет им стать ближе друг к другу? Искусство сближает.       Харона проглотила ком в горле. Ио явно не сможет больше никогда подарить эту картину Гефесту. Она вряд ли вообще сможет его увидеть.       — Нет, малыш. Мы уходим. В смысле, с Олимпа. Насовсем.       Эти слова наконец привлекают внимание девочки. Кисточка выпадает из ее рук и она резко разворачивается. Ее глаза широко распахнуты, рот приоткрыт.       — Как... — Она запинается. — Как мы можем уйти насовсем?! Что случилось?       — Они хотят нас убить, Иоанна, — серьезно говорит Харона, подойдя к младшей и взяв ее за плечи. — Мы не нравимся ни Зевсу, ни Титанам вообще.       — Но как так? — И ее глаза все-таки наполняются слезами. — За что он так с нами? — Горько спрашивает она, впрочем, не ожидая ответа. А у старшей его и нет.       — Послушай, я знаю, что они скоро будут тут. — Говорит девушка. — Как бы Гера не пыталась их задержать, она не сможет делать это долго. Так что нам надо уходить. Немедленно.       Девочка все еще плачет, но кивает и они вместе выбегают в коридор. Только там уже кое-кто есть.       — Это они! — Кричит один из мужчин, пока второй достает из колчана стрелу.       — Быстрее! — Кричит Харона, толкая младшую в спину в другую сторону от нападающих. Они вместе начинают бежать в заднюю часть крепости. Одна из стрел почти протыкает ей ухо, но девушка наклоняет голову и острие оставляет только длинную царапину в верхней части уха.       Они вместе бегут в сторону окна и легко перепрыгивают раму, оказавшись в саду. Из этого небольшого клочка горы почти никуда не деться, так что они несутся все дальше и дальше от здания. Но их преследователи, конечно, не отстают.       Харона едва успевает поймать рукав Иоанны, прежде чем та бы слетела с обрыва в море.       — Осторожно! — Кричит она.       Иоанна размахивает руками, сбалансировав на самом краю. После того, как сестра дергает ее, она падает той на грудь и они вместе оказываются на траве.       — Что делать, Хар?! — В отчаянии кричит девочка, все еще плача, и оборачивается, видя, как их преследователи выбегают из крепости. — Нам некуда отсюда деться, — тут она разражается рыданиями, — я не хочу умирать, пожалуйста, я не хочу.       Харона резко встает, поднимая младшую за собой.       — Они нас не убьют, ты слышишь?! — Она для достоверности встряхивает сестру за плечи. — Никто сегодня не умрет! Соберись!       Девушка оборачивается, тоже видя, как они приближаются. Потом она поворачивается к обрыву. Сердце подскакивает к горлу.       — Мы прыгаем, малыш, — тихо предупреждает Харона.       Иоанна икает от слез и пытается утереть их, в итоге размазывая все по лицу. Ее глаза распахиваются еще шире прежнего.       — Что? — Шокированно спрашивает она.       — Нет другого выхода, понимаешь? — Стиснув зубы, говорит девушка.       — Но мы сейчас выше небес, мы разобьёмся о скалы внизу! — Истерично выкрикивает она.       — Нас поймают! Нас обязательно поймают. И мы с тобой Боги — мы в любом случае не умрем, может, будем сильно ранены, но не более.. — Она захлёбывается собственными словами, будто больше не в силах говорить. Крики позади становятся громче. — Готовься прыгать насчет три...       — Постой! Подожди!       — Один...       — Пожалуйста, Хар! Мне нужно одно мгновение, чтобы...       — Два!       Девушка резко дергает тело сестры, прижав ее к своей груди, и прыгает.       Пока они падают, сквозь огромное давление, девушка видит почти сразу же слетевший с головы ребенка венок, видит, как ее слезы срываются вверх и ее последние отчаянные крики, едва слышные сквозь непрекращающиеся рыдания:       — Я так и не сказала в последний раз маме, что люблю ее!       Харона успевает подумать только "Александра". А потом думает, что жизнь Иоанны стоит всего.       Потом они с такой силой ударяются о воду, что мир вокруг перестает существовать и их накрывает темнота.