Эпилог

      Они далеко не впервые делили свое пространство друг с другом. Столько лет вместе сказались на них, и Хаото теперь всегда понимала, чего хочет Инори, даже с полуслова. А Инори всегда легко определяла чувства Хаото, которые никто другой никогда не понимал.       В квартире девочки было две спальни: ее и отцовская. В ее собственной была только крошечная розовая кроватка, в которую она сама скоро перестанет помещаться, шкаф, стол и стул.       Хаото, впервые увидев ее комнату, присвистнула и прокомментировала:       — Ничего себе. Прости конечно, мелкая, но комната выглядит так, будто тут живет пятилетний ребенок.       Инори соглашается. Здесь ничего не менялось как раз с того момента, как ей было пять. Когда она в последний раз видела его.       Отцовская комната была неприкосновенна сама по себе. Инори строго-настрого запретила даже дышать в сторону двери в эту комнату, так что этот вариант отпадал. Так и получилось, что Хаото спала чаще на диване, смотря телевизор, а особо тяжёлыми ночами ходила в крошечную детскую и, сворачиваясь рядом с Инори на крошечной скрипящей кровати, шептала что-то. Инори, никогда не спящая в эти моменты, слышала только слово "малышка Ио".       Малышка Ио. Так она называла ее там, где у них были огромные покои, кровать, больше чем вся ее нынешняя комната и мамочка. А у Хаото там была Александра. Она называла ее так, когда Инори была чрезвычайно любопытной, или когда она говорила она какие-то взрослые комментарии, которые сама не понимала. Еще она так ее называла во время разных встреч, когда все остальные их родственники смотрелись настоящими гигантами по сравнению с маленькой Иоанной.       Инори в такие моменты всегда делала вид, что спит. У нее не было моральных сил на этот разговор. И вряд ли когда-то эти силы появляться.

***

      Теперь Инори стала больше курить и часто лазила по карманам своей подруги в поисках новой пачки. Сидела у открытого окна в гостиной или выходила на общий балкон на лестничную клетку. Она сидела там много часов, крутя в руках очередную пачку и читала все эти глупые предупреждения о мертворождении и раке легких. Когда она была одна, редко хотелось именно курить. Она часто просто зажигала сигареты и крутила их у носа. Они пахли как Хаото. Как она пахла даже там, где сигарет еще не существовало. Этот запах был на девушке всегда, он въелся в кожу и когда они с Инори обнимались, девочка вдыхала никотин и мягко улыбалась.       Только когда сама Хаото возвращалась домой под утро, она брала сигарету и они курили ее одну на двоих.       Иногда в карманах Хаото были не сигареты, а шприцы, бутылочки с таблетками и разные пакетики. Их она никогда не трогала.

***

      Инори привыкла не спать по ночам, хотя раньше уделяла привычные пять-шесть часов сну, хотя бы до пяти утра. Но теперь, с Хаото в доме, она не могла спать, пока та не вернется. Хаото работала по ночам и Инори прекрасно знала об этом. Поэтому она сидела у порога, или на диване перед телевизором, или в подъезде на поручнях балкона и ждала.       Всегда, сидя на пороге, Инори вспоминала то время семь лет назад. Как папа потрепал ее по голове и бросил это: "Скоро вернусь". Она тогда села на пороге и уставилась на дверь. И ждала. И ждала, ждала, ждала...       Когда дверь, наконец, открылась, Инори так давно не ела, не пила и не спала, что не могла встать из-за того. Даже глаза открыть нормально не могла.       Она до сих пор помнит обеспокоенные красные глаза, нежные руки, которые подняли ее на руки и то, как шевелился чужой рот в быстрой неразборчивой речи. Только она ничего не слышала. В ушах стоял громкий звон, а все, что она видела перед собой — это приоткрытую дверь, за которой никого больше не было.       Она первый и последний лежала в больнице, под капельницей. Каччан не отходил от нее все это время. Папа так и не пришел.       И хотя эти воспоминания всплывали в ее голове, когда она сидела на пороге в ожидании Хаото, было все-таки одно значительное отличие.       Ее сестра всегда возвращалась.

***

      Как бы они не пытались жить дальше и нормализовать свои графики, они постепенно погружались в меланхолию. Хаото больше не так активно бегала на свою ночную работу, в школу вообще едва тащилась, круги под глазами становились все темнее, несмотря на нормальное количество сна, а черных синяков на локтях и предплечьях становилось все больше и больше, и Инори замечала, что Хаото все чаще становилась апатичной и иногда по многу часов не реагировала ни на что. А потом она блевала в ванной, ее трясло как от лихорадки, а в глазах лопались капилляры. После она совсем скоро вновь шла за дозой.       Сама Инори теряла интерес ко всему, что раньше хоть чуточку ее развлекало. Она не спешила хвататься за краски и кисти, ведь больше не видела ничего красивого вокруг, что надо было бы запечатлеть. Прогулки, воровство в магазинах и лазанье по крышам стали слишком тяжёлыми, хотя она была в лучшей форме, чем когда-либо до этого. Касуми все чаще проводила ее обеспокоенными глазами в школе и постоянно спрашивала, что случилось.       Возможно они вдвоем так и потонули бы, если бы однажды не принесли из школы два бланка.       Летний лагерь. Для старших — зачет по всем предметам, если поедут, для младших — все бесплатно. И у обеих отмена уроков на две летние недели.       Инори смотрит на свой бланк, после чего переводит взгляд на Хаото, сидящую за столом со сложным выражением лица. Она осторожно трогает старшую за плечо. Та вздрагивает и оборачивается.       Инори протягивает свой бланк.       — Подпишешь? — Робко спрашивает она.       Хаото слабо ухмыляется и берет бумажку из ее рук.       Им определенно нужно отвлечься.