Эпилог

***

— Э-эй, Воскресенька, проснись и пой! — раздаётся звонкий голос Первопроходца, который ещё умудряется беспощадно трясти его, касаясь плеча. В полубессознательном состоянии Сандей поднимает голову с подушки на отведённом для него диване и, недовольно мыча, медленно садится на нём же. — Я же просил меня так не называть... — парень подносит ладонь ко рту, чтобы прикрыться, пока он зевает, затем усиленно трёт глаза рукой. — Да ладно, раз в году можно, — посмеивается Келус, наконец отпуская бедного галовианца. — Вопрос на засыпку: что сегодня за де-ень, а?       Этот вопрос немало озадачивает. Воскресенье прекращает все попытки продрать глаза после долгого сна, устремляет взгляд на пол, а тремя секундами позже уже кусает щёку изнутри и сводит брови к переносице, сосредоточившись на переборе всех возможных вариантов. Келус закатывает глаза и вздыхает. — Ну-у-у! — Я не знаю... — жалобно хнычет беглец, снова поднимая взгляд на Первопроходца. Только сейчас он замечает, что, помимо человека, виноватого в его раннем пробуждении, здесь... весь экипаж Звёздного экспресса. До сих пор что-то не сходится... — Постойте. Мы совершаем прыжок или что-то в этом роде? Или... мы уже его совершили, и мне нужно... ну, выполнить первопроходческую миссию?       Келус недовольно выгибает брови, глядя так, что его взгляд можно перевести примерно как «И что ты тупишь?»; к такому Воскресенье уже привык. Это же буквально гиперактивный ребёнок в теле... не сказал бы, что взрослого, но всё же человека. Март Семь, стоящая рядом, в поисках какой-никакой помощи со стороны старших оборачивается на мисс Химеко, с умилением рассматривающую сонного Воскресенье, будто котёнка. Её смешит, что до него до сих пор не дошло. Дань Хэн уже успевает дать своему другу подзатыльник (видимо, от большой любви), чтобы он не буравил беднягу настолько злобным взглядом. Господин Вельт Янг молча наблюдает за всей картиной, словно отец следит за своим семейством. В какой-то момент он аккуратно поправляет очки на своей переносице и улыбается чуть-чуть шире, качая головой и намекая на то, что стоит подумать ещё немного. — Нет, правда, я понятия не имею... Что случилось? — Может, всё-таки не стоило так резко будить... — бубнит себе под нос Март, прибиваясь ближе к мисс Химеко. Келус только шипит на неё, а затем поворачивается обратно к Сандею, чтобы всё же ответить на его вопрос. — С днём рождения.       Он не понимает. Какой сегодня день? Юноша подозрительно вглядывается в лицо Первопроходца, пытаясь считать насмешку, издёвку, но всё же тянется к своему телефону. Ах, да... Сегодня правда его день рождения. Воскресенье не помнит, когда в последний раз его праздновал. А тут... Телефон снова оказывается подле дивана, экраном вниз, и только сейчас парень замечает, что в руках у Март какая-то коробка с пушистым бантом. Неосознанно он начинает улыбаться, так широко и радостно, что вслед за ним улыбается и весь экипаж. Они дружно, слаженно скандируют «С днём рождения!» ещё раз, девушка протягивает подарок, а Сандей замирает на мгновение, потому что ему кажется, что он слышит что-то... знакомое, но совсем не вписывающееся сюда, в атмосферу этого места. Он берёт коробку в руки, ставит на свои колени и уже готовится было распаковывать, но вдруг прижимает ладони к своей груди с каким-то странным неспокойным вздохом. — Ну, что вы... это было совсем лишним. Мне хватило бы только поздравления, и... — а, дошло наконец. Беглец приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать. С сильнейшим подозрением осматривает экипаж, каждого его члена с ног до головы. — Откуда вы узнали? — Секрет, — вместо обычной речи из груди Первопроходца доносится какое-то вкрадчивое мурлыканье, и подозрения только усиливаются. — Нет, правда, откуда? Я никогда не рассказывал вам об этом, пароль на моём телефоне никак не связан с датой моего рождения... Да... Даже если ты рылся в моих личных вещах, в моём дневнике об этом ничего нет! — Тебе правда важно это знать? — внезапно подаёт голос Дань Хэн. Он не упрекает, отнюдь нет, лишь интересуется, правда беспокоясь о его состоянии. — Ну... да. Мне уже страшновато, если честно. Это странно... — галовианец сжимает ладони в кулаки и с немой мольбой глядит в лицо каждому по несколько секунд. Дань Хэн кивает и поворачивает голову в сторону Вельта. Мужчина кивает уже своему последователю и делает многозначительную паузу. — Мы кое с кем посоветовались. — С кем? В смысле «посоветовались»?.. — Воскресенька, слишком много вопросов! — Келус снова не может совладать с эмоциями, поэтому перебивает и господина Янга, и Воскресенье. — Вот так. Связались, спросили, когда день рождения, что дарить, как праздновать, — вот и всё. — Келус, пожалуйста... умерь свой пыл, — Вельт делает замечание. Всё ещё мягко и так особенно, по-отцовски. — Тот, у кого мы уточняли... точнее, та... — Прямо здесь.       Голос.       Чей? Чей?       Знакомый. Родной.       Он очень соскучился по звучанию этого голоса.       Зарянка. Заряночка, милая!       Сандей с некоторой тревогой смотрит туда, откуда послышался голос его сестры, потому что боится, что ему просто показалось, а это — всего лишь глупый и очень жестокий розыгрыш. Нет. Она правда стоит здесь. Улыбается ему... словно их и не разлучали никогда. Экипаж расступается перед ней. И правильно, потому что ровно в это мгновение беглец подрывается с места и почти врезается в сестру, сжимая в своих объятиях так крепко, как ещё никогда. Девушка радостно смеётся, обнимая его в ответ, аккуратно целует в висок, а затем снова прижимается, укладывает подбородок на его плечо. — Санни... — Господи, Боже правый, Заряночка, моя маленькая, моя любимая... — вскоре он затихает, но губы ещё шевелятся, раз за разом произнося её имя. Голова начинает кружиться от волнения, захлестнувшего большой волной с ног до головы. В какой-то момент ему даже кажется, что это просто сон или очередное странное видение, но всё это абсолютно реально, иначе он не обнимал бы свою сестру, не мог бы ощущать тёплые касания её рук, не мог бы слышать её голос настолько отчётливо и живо. Вскоре до Воскресенья наконец доходит, и он отстраняется, пытливо глядя девушке прямо в глаза. — Как ты сюда попала? — А, точно... — певица тихонько смеётся, словно её уличили в каком-то мелком проступке. — Безымянные связались со мной месяц назад. Спрашивали о тебе, потом, когда узнали, что скоро твой день рождения, уточняли твои предпочтения. Я предложила такой расклад, чтобы мы могли встретиться лично, и... вот. — Да, Воскресенье, — Март Семь тоже посмеивается, немного неловко, однако. Сандей поворачивается к ней лицом, пытаясь понять, что она хочет сказать. — Сегодня утром мы снова были рядом с Пенаконией. — Маленькая... — юноша смотрит на сестру с некоторым волнением и недоумением, сразу после начинает засыпать вопросами: — Как много ты работаешь? Тебя не заставляют делать ничего из того, что ты не хочешь делать? Никто не покушается на твою жизнь и здоровье? Никто не распространяет слухи о тебе? — Санни, успокойся, всё хорошо. Я в полном порядке. Без тебя только очень, очень тоскливо... — Прости. Я... — с губ срывается тихий вздох. — Я не хочу, чтобы ты закончила, как я. — Если это означает становление членом экипажа Звёздного экспресса, одной из Безымянных, то я точно не против, — Робин выглядит так, будто говорит со всей серьёзностью, абсолютно не присущей ей обычно. Парня передёргивает от необъяснимой смеси страха и зарождающегося отчаяния. — Нет. Не смей. — Воскресенье, я же шучу... — Я переживаю. Пожалуйста, пиши мне. Звони. Да хоть как, главное, связывайся со мной... Хоть на пять минуток. А то от тебя несколько месяцев ни слуху, ни духу, — под конец фразы он переходит на недовольное квохтание, с которым родители отчитывают своих повзрослевших детишек, погружённых с головой в работу, поддержание порядка в семье и прочих вещах, определяющих их благосостояние. — Хорошо, я постараюсь. У меня всё-таки дел стало гораздо больше после того, как ты... ну... — её губы сжимаются в тонкую полоску, девушка пытается подобрать слово. — Ушёл. Концерты смешались с моими жалкими попытками вникнуть в политику, ха-ха... Ты был в этом лучшим, как-никак. — Брось, маленькая, мне ещё есть, куда расти! — Ох, кстати, постой... Я же не могла прийти на твой день рождения с пустыми руками.       Зарянка опускает взгляд на свою сумку, начинает активно копаться внутри, чтобы что-то достать. Сандей заинтересованно склоняет голову набок, но вдруг вспоминает, что вокруг тоже есть люди. Однако они не мешают. Мисс Химеко и мистер Янг наблюдают, не смея встревать в разговор воссоединившихся брата и сестры. Заметив на себе взгляд нового пассажира, Вельт кивает беглецу, намекая на то, чтобы на него внимание вообще не обращали. Дань Хэн куда-то ушёл, Келус от скуки ковыряет пальцем диван, с которого встал несколько минут назад Воскресенье, причём ковыряет так, будто пытается проделать в обивке дыру; Март сидит рядом с ним, но её внимание целиком и полностью обращено к Зарянке и её непутёвому брату. В это время галовианка наконец застёгивает сумку, и в её руках уже находится маленькая книжонка, не то альбом, не то скетчбук, плюс ещё одна книга... о которой, признаться честно, бывший глава Дубов грезил раньше, но всё никак не мог приобрести и прочесть. — Вот. Я помню, как ты говорил мне, что хочешь почитать эту книгу. Это... эм... Новое издание, твёрдая обложка, как ты любишь.       Книга несколько секунд спустя оказывается в руках галовианца. Он разглядывает обложку, переплёт, маленькие иллюстрации. С осторожностью приоткрывает и касается страниц, проверяя, насколько они тонкие и качественные. Бесспорно, это она. Но у Зарянки в руках до сих пор лежит ещё одна книжка. — А это от меня... напоминание. О детстве, юности, пережитых потрясениях и прочем. Ты не успел забрать его, потому что тебя стремились выпроводить как можно быстрее, — она протягивает парню альбом. Юноша открывает его на первой попавшейся странице и видит маленькую птичку из тонкой нежно-розовой бумаги. На её крылышках видны маленькие пятна от чернил, но это делает её только красивее. Расправив бумажную фигурку, Сандей поднимает взгляд на сестру на пару секунд, печально улыбаясь. Затем взгляд цепляется за фотографию, где они, маленькие и ещё совсем неопытные, играют в саду Резиденции. Господин Древ постарался, распечатал фотографии своих преемников, которые у него только были... Будто прочитав мысли брата, Робин продолжает мысль. — Пришлось покопаться немного в вещах господина Древа, иначе я не нашла бы его. — Маленькая... — А? — Я тебя люблю. Не знаю, как без тебя тут буду. — Я тебя тоже очень люблю, братец. Э-эй! — девушка мягко касается его ладоней, легонько сжимает. Его руки снова холодные, и она пытается их согреть. — Я же буду тебе писать, звонить! Иногда буду вот так заявляться. Так что я всё равно, так или иначе, буду рядом. — Я понимаю. Понимаю, — Воскресенье вздыхает и чувствует неприятные покалывания в области сердца. В подсознании начинают всплывать знакомые образы из его отрочества, которые его добивают. — Я буду скучать... — Я тоже, Санни. Только не плачь, пожалуйста. Улыбайся больше! Ты очень красиво улыбаешься, братец. — Ага... — беглец нервно жуёт нижнюю губу, когда поднимает глаза к потолку и начинает моргать чаще. Зарянка это, конечно, замечает, поэтому сразу же обнимает крепче. — Ну же... Всё хорошо. Я рядом. — как чудесная мантра, эти слова действуют просто потрясающе. Некоторое время спустя галовианка начинает поглаживать его по волосам, тихонько напевая одну из своих песен, чтобы его успокоить. — Всё будет хорошо. Ты молодец. Ты заслуживаешь всего самого лучшего.       Воскресенье понимает, что не сможет держать себя в руках достаточно долго, но всё же старается, чтобы не показаться остальным каким-то уж слишком чувствительным. Он укладывает свой подбородок на её плечо, жалко сутулясь, что не соответствует его образу высокопоставленной особы. Члены экипажа не вмешиваются, лишь наблюдая со стороны. Да, они обсуждают какие-то вещи друг с другом, возможно, даже обсуждают внезапный эмоциональный взрыв Воскресенья, но в их тихих голосах не слышно ни капли осуждения, лишь понимание и принятие его природы. Прикосновения умиротворяют. Нечто подобное он ощущал очень и очень давно, ещё когда мать была жива. К сожалению или к счастью, галовианец помнит эти эпизоды отчётливо. Они греют душу, вселяют веру, но вместе с этим колют сердце языками пламени, плавят, стремясь не оставить ничего. Задушевная песня льётся из уст Зарянки, и Воскресенье верит, что у них всё будет хорошо. Что у них получится сделать всех счастливыми.       Что они воспарят.       Вместе.