Глава 10

      Он открывает глаза. И сразу же закрывает их из-за того, что свет кажется слишком ярким, и страдальчески стонет. Голова болит, как и спина. Сразу понятно, после удара. Зато сейчас он лежит на чём-то мягком. Если конкретнее, то... на кровати в своей комнате. Он чувствует прикосновение к своей руке, давление чужих пальцев на своей коже и только после этого полностью открывает глаза, частично привыкнув к свету. Перед глазами всё плывёт, но вот лицо своей сестрёнки он видит крайне отчётливо. Она плачет. Или плакала недавно... В любом случае, на её щеках видны мокрые дорожки от слёз, кончик носа заметно покраснел, а нижняя губа подрагивает от волнения. Воскресенье вздрагивает, спешит сесть на кровати, несмотря на то, что голова начинает кружиться ещё сильнее, окончательно добивая вестибулярный аппарат галовианца и пресекая все его попытки понять, что происходит. Девушка сжимает его ладонь сильнее и тянет руку вниз, чтобы он лёг обратно. — Лежи, Санни, не вставай. — Зарянка, я в норме, правда... — его попытки оправдаться звучат так жалко и глупо, что он сам не верит в то, что говорит. — В норме? Это, по-твоему, «норма»?.. Воскресенье. Я не хочу больше пытаться добиться от тебя ответа. Я не хочу заставлять. Но ты вынуждаешь. Видишь? — она обводит взглядом всю комнату, аккуратно касается ладонью его щеки. — Молчание тебя убивает. Ты уже... не понимаешь, насколько оно тебе вредит, потому что привык.       Сандей вроде как начинает видеть более отчётливо, голова кружится не так сильно, и он садится увереннее, поджимая под себя ноги. Он думает, что ответить. Сразу вспоминается видение, которое явилось ему во время пребывания в бессознательном состоянии. Так странно... Возможно ли вообще видеть нечто подобное в обмороке? Нормально ли это? В любом случае, это было. И в видении он дал обещание рассказать обо всём, что его волнует, своей сестре. Пусть та, кому он дал обещание, была частично лишь плодом его воображения, но выглядело это так реально, что если глава Дубов сейчас промолчит, то будет корить себя за нарушенное слово. А это, кстати, тоже своего рода предательство, за которое он себя никогда в жизни не простит. Между тем певица продолжает говорить, поучая его, как маленького ребёнка. — Я... я понимаю, почему ты это делаешь, но не понимаю, зачем. Зачем мучить себя? Зачем заставлять себя же умалчивать абсолютно всё? — Робин замолкает, но за несколько секунд до этого оказывается прекрасно слышно, как дрожит её голос. Девушка опускает глаза, делает глубокий вдох. — Мне больно на это смотреть. — Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь! Ты заботишься обо мне, пытаешься обеспечить мне беззаботную, лёгкую и в целом счастливую жизнь, но о себе забываешь! Это совершенно не нормально! — Маленькая... — Не надо пренебрегать своим здоровьем, своими желаниями ради меня— — Зарянка. Послушай меня сейчас... — он перебивает её в середине фразы, но сам оказывается прерван несколько секунд спустя. Уф, неприятно. — Я уже наслушалась твоих оправданий! Я больше так не могу!..       Воскресенье вздыхает и просто молча тянется к ней руками, чтобы обнять и прижать к себе. Прижать так крепко, чтобы показать всю безграничную любовь к ней и страх потерять. Зарянка лишь замолкает и касается ладонями его спины, сминая ткань его одежды. Она прислоняет подбородок к его плечу, почти выдавливает из себя тяжёлый прерывистый вздох, и юноша чувствует, как на его плечо падают маленькие холодные капельки слёз, поэтому особенно аккуратно гладит её по спине, иногда прикасаясь к волосам, мягким и пушистым, пахнущим новым шампунем с ароматом жасмина. Парень чувствует, как дрожат её руки, и спешит приласкать, нежно шепчет тихое «не плачь, всё хорошо». Робин хоть и отвечает, утвердительно мыча и едва ощутимо кивая, но продолжает тихо плакать, даже не пытается смахнуть слёзы с лица, видимо, потому что понимает, что литься они будут неконтролируемо. Они сидят так ещё несколько минут, до тех пор, пока Зарянка не отодвигается сама и не показывает, что теперь полностью спокойна. Глава Дубов смотрит на её лицо и, нежно улыбаясь, касается её ладони кончиком мизинца. Несколько секунд спустя улыбка постепенно сходит с лица главы Дубов, и до него доходит, на что он подписался. Ему придётся бередить старые раны. Делать то, чего он боялся и избегал всё это время. Зарянка сразу это замечает, но не останавливает, не засыпает расспросами, а просто позволяет ему сказать самостоятельно. — Я хотел рассказать. Ну, о прошлом, — уточняет Воскресенье, и его заметно передёргивает. — Подумал, что время пришло. — Ты сам точно готов?       Хороший вопрос. И его он никогда себе не задавал, следовательно, не находил ответа. Почему-то опирался только на свои мысли о готовности Зарянки и ничем более не руководствовался. А теперь... вот как. Юноша тихо усмехается, понимая, насколько это абсурдно. Задумывается на некоторое время. Певица совершенно его не торопит, ждёт его точного взвешенного ответа. По истечении примерно трёх минут Сандей кивает. — Да... Кажется, готов.       Для того, чтобы начать говорить, он встаёт с кровати и подходит к окну, заведя руки за спину. Он нервно перебирает пальцами, но голос остаётся спокойным. Зарянка, опасаясь за его физическое состояние, всё ещё остающееся не самым хорошим, сначала протягивает к нему ладонь, но после убеждается, что на ногах её брат стоит крепко и относительно уверенно. Юноша не оборачивается, лишь смотрит на ясное голубое полотно неба с маленькими клочками пушистых, будто сделанных из ваты облаков на нём, щурится, когда солнечный свет начинает рябить в глаза, оглаживать ресницы, нос и щёки. Это не помогает Воскресенью сбежать от воспоминаний. — Я не знаю... не знаю нашего отца. Каким он был человеком, как мама с ним познакомилась вообще и всё такое. Помню только, что он исчез сразу после того, как узнал о второй беременности матери.       «Санни, малыш, ты так похож на своего отца... Если честно, мне его не хватает. Но мы справимся, правда?» — звучит нежный голос матери в его голове, раздаётся, словно мягкое журчание горного родника; перед глазами мелькает образ женщины, треплющей сына по голове и с особой осторожностью поглаживающей свой живот, в котором уже начинала формироваться новая жизнь. — Мне было пять лет, когда ты появилась на свет... — Сандей мечтательно вздыхает. В этом вздохе слышится эта ностальгическая печаль, какая свойственна обычно старикам, вспоминающим свою молодость и повествующим о ней внукам. — Это был воистину самый счастливый момент моей жизни. Я вился около тебя каждую свободную минуту, помогал матери выхаживать тебя, боялся навредить с того самого момента, как мне впервые позволили взять тебя на руки.       «Малыш, смотри! Это твоя младшая сестра... Зарянка. Осторожно, держи её крепко, чтобы не уронить. Мои милые...» — Потом... Потом появились Стеллароны. — эту фразу Воскресенье резко выдыхает, чувствуя, как на сердце начинает что-то давить, мешая нормально дышать и перекрывая воздух. — Несмотря на все прочтённые мною молитвы, несмотря на все часы, проведённые мною на коленях перед иконами, несмотря на все мои обращения ко всем Богам Вселенной, она пострадала от Стелларонов больше всех... и скончалась на моих руках. Она всегда любила лезть на рожон. Есть у вас что-то общее, я всегда знал, — парень, тихонько смеясь, прижимает ладонь к груди, вторую сжимает в кулак за своей спиной. Конечно, вскоре улыбка обращается чем-то, лишь отдалённо её напоминающим, и он продолжает. — Тебе тогда был от силы год, может, два. И с этих пор всё пошло наперекосяк.       Робин тихонько вздыхает, так нервно, беспокойно, что по одному звуку становится понятно, насколько она напугана. Она сопереживает и открыто это показывает. Это кажется парню наиболее важной деталью, и он, на несколько секунд прикусив губу, молчит, ожидая, скажет она что-нибудь или нет. Девушка тоже не говорит ни слова, пребывая в смятении и печали. Значит, он продолжит. — Как пострадавших детей, оставшихся без родителей и опекунов в инциденте вследствие распространения Стелларонов, нас направили в детский дом. Там нас пытались поставить на ноги взрослые, хоть и очень нехотя. Словно... из-под палки. Такого наплевательского отношения к судьбе человека я никогда не замечал ни за кем. А дети, о-о-о! Про детей и говорить нечего. Чёртовы отродья смели открыто угрожать твоей жизни, твоему здоровью, выводили меня на агрессию, а потом насмехались над моими жалкими попытками тебя защитить...       «Эй, Воскресенька, ты что? Настолько нежный, что ли? Я же совсем легонько толкнул!» — насмехается какой-то мальчишка, когда снова пинает его в живот, прямо под дых, заставляя шумно втянуть воздух через рот и сжаться в маленький комок, чтобы не получать больше ударов по таким чувствительным местам. «Ты вечно строишь из себя жертву. Отчасти ты прав: жертвы обычно такие слабые, что даже смотреть больно!» — ... Животные, — вырывается из его горла, совсем короткое, но такое злобное и дикое, что Воскресенье и сам пугается. Как бы то ни было, он продолжает. — Я получал не только от других детей, потому что элементарно не могу драться в рукопашную, но и от воспитателей, которым на меня стучали. И отчитывали за то, что я... я-то не умею держать себя в руках. А кто сдержался бы? — голос главы Дубов ощутимо крепнет в моменте, он задаёт вопрос с чувством, с жаром, так, будто перед ним прямо сейчас стоят те дети, осмелившиеся поднимать на него руку в то далёкое печальное время. — Кто смог бы терпеть подобное на моём месте? Совершенно никто! Я бы с удовольствием посмотрел на то, как они мучаются во время нападок кого-то посильнее.       «Воскресенье, ты снова влез в драку! Посмотри на себя, ты и так весь в синяках! Тебе не надоело устраивать скандалы на ровном месте? Чш! Не смей спорить! Настоящие мужчины себя так не ведут,» — отчитывает его воспитательница, игнорируя его попытки объяснить ситуацию и рассказать, как всё было на самом деле. — Я не знаю, помнишь ли ты хоть что-нибудь из тех зверств, которые они творили. Если нет, то это просто прекрасно, и я могу быть относительно спокоен. В любом случае, я осознал, что мы должны бежать оттуда, сразу после того, как моя нога ступила на территорию детского дома. Но... Ты была слишком мала, слаба и вряд ли выдержала бы суровые уличные условия, а я очень не хотел терять единственного родного мне человека так просто. Так что я терпел всё это до того момента, пока тебе не исполнилось пять. Тогда ты уже точно могла хотя бы частично постоять за себя и пережить определённые лишения. Не то, что твой брат... В общем, думаю, ты помнишь, как мы сбегали оттуда. После нашего побега нас подобрал господин Древ. «Ох, малыши... Вы потерялись? Нет? Ах, что же случилось? Ладно, расскажете мне в другом месте. Погода сейчас отвратительная, а вам точно стоит согреться,» — немного грубоватый низкий голос Гофера Древа успокаивает, ему сразу хочется верить. Мужчина стоит под большим чёрным зонтом на обочине дороги, на которой остановился его автомобиль, и протягивает ему, такому маленькому и жалкому, свою тёплую ладонь, приглашая присоединиться к нему. Вокруг раздаётся только шум дождя, стук его маленьких капель, то и дело попадающих детям то на нос, то на лоб, по крышам домов. Совсем юный Воскресенье понимает, что ему не хочется продолжать держать сестрёнку на улице, и он протягивает свою ладонь незнакомому мужчине. Он понимает, насколько рискованный этот шаг, но деваться ему больше совсем некуда. Повелитель Снов удовлетворённо улыбается и позволяет мальчику с его сестрой зайти под надёжный купол зонта, а затем проводит к машине. — Ну... Остальное ты должна помнить, насколько мне известно, — Сандей наконец оборачивается лицом к Зарянке. На его щеках видны влажные следы от слёз, проскользнувших по щекам к подбородку. Они всё не прекращают течь. Лицо юноши не выражает почти никаких эмоций, только глаза поблёскивают в свете включенной для чего-то настольной лампы, отражая сильнейшую душевную боль, которую доселе он старался не показывать любой ценой. Скрываться больше нет смысла. Она знает всё, что ей хотелось узнать. Воскресенье вдруг улыбается, как никогда мягко, нежно и спокойно. — Итак... Это всё, что ты хотела знать, я полагаю. Я рад, что ты была слишком мала для того, чтобы понять хотя бы малую толику происходящего в тот период. И теперь ты, вероятно, понимаешь, по какой причине я... ха-ха-ха, так трясусь за тебя, так опасаюсь за твою жизнь.       Только после этого он осмеливается поднять глаза и взглянуть в лицо сестре. Она тоже плачет. Её глаза до сих пор на мокром месте... Кончик её носа всегда так розовеет, когда она плачет, что глава Дубов невольно умиляется каждый раз. Прямо как сейчас. Кажется, это её совсем не волнует. Певица не держит эмоции в себе, в отличие от него. Воскресенью вдруг становится ужасно стыдно. Стыдно за свою гиперопеку, за желание держать всё под своим контролем, но он не может ничего с собою поделать... Робин встаёт со своего места, которое не покидала с того самого момента, как юноша очнулся, и идёт к нему. Находясь уже в полуметре от него, девушка резко бросается на него с объятиями, утыкается лицом в его плечо. Парень снова чувствует, как она сжимает пальцами его одежду, как она дрожит всем своим телом, сдерживая всхлипы, как то и дело выдыхает жаром, будто вот-вот задохнётся. — Я поняла. Санни... — тут она едва сдерживается, чтобы не взвыть. — Я поняла, почему ты так трепетно ко мне относишься. Прости. Я... Я такая глупая... — Нет, маленькая, ты что? Всё хорошо, я понимаю. Ты не должна просить у меня прощения. — Я очень тебя люблю, братец. — Я тоже очень тебя люблю, родная, — улыбается Сандей и почти неосознанно расправляет крылья за своей спиной, чтобы приобнять ими сестру парой секунд позже. Девушка отстраняется и смотрит ему в глаза, пристально и пытливо. — Я прошу... Пожалуйста, рассказывай мне обо всём. Не надо всё держать в себе. Я же тоже за тебя переживаю... — М-м... — Пожалуйста! — Хорошо. — Ага... Спасибо.       Глава Дубов хочет отшутиться, сказать, мол, «да брось, ерунда», но вдруг случается то, чего он совсем не ожидал. Зарянка тоже расправляет крылья, белоснежные, такие пушистые и красивые, роскошные... и накрывает ими крылья брата, прикрывает его ими со спины. Юноша изумлённо ахает, всматривается в её лицо. Вот идиот. Столько лет он следовал только принципу «защищай младшую сестру, во что бы то ни стало», но совсем не замечал, что она сама уже взрослая. Невообразимо красивая, статная юная леди, способная постоять за себя, защититься в случае необходимости. Давно уже не маленькая беззащитная девочка, которая прямо-таки нуждается в опеке старшего брата. Воскресенье никогда в своей жизни ещё не был настолько горд. Такая умница... Он резко подносит руку тыльной стороной ладони к своим губам и делает характерный длинный вдох, являющийся предзнаменованием взрыва. Робин прикладывает палец к своим губам и тихонько шипит, успокаивая. Она нежно гладит его по руке, а он едва держится на ногах, подкашивающихся от накатившей усталости. Он ощущает желанную поддержку, которой никак не мог ожидать даже днём раньше, и это так непривычно, приятно... Воскресенье счастлив. Зарянка спешит усадить его на кровать, потому что видит, насколько плохи дела, затем позволяет ему себя обнять. Парень просто забывается, целиком и полностью отдаётся чувствам и рыдает. Впервые за столь долгое время откровенно рыдает, спрятав лицо в ладонях и прижимаясь к своей сестре так, как обычно прижимается маленький ребёнок к своей матери. Он дрожит. Руки певицы нежно гладят его по затылку, сама девушка молчит, лишь ждёт, когда ему станет легче и спокойнее, когда он сможет заговорить с ней. Сама она относительно спокойна, только на лице заметно волнение. Всё-таки истерика её старшего брата кажется чем-то сверхъестественным после долгого периода затишья и сокрытия истинных эмоций. Несколько раз Сандей сквозь слёзы пытается произнести слова благодарности, но получается какой-то бессвязный бред, неразборчивое бормотание, так что это попытки приходится оставить до поры до времени.       Глава Дубов плачет навзрыд, так долго, как ему никогда ещё не приходилось. На него навалилось так много в последнее время, что он и сам не до конца понимает, как выдерживает весь этот натиск. Единственной его несменяемой надеждой, ориентиром и целью жизни является Зарянка, её жизнь, здоровье и благополучие. Только благодаря ей парень до сих пор держится на плаву. Ничто больше не оказывает подобного воздействия. Спустя примерно двадцать минут Воскресенью становится заметно легче, он уже не воет, а тихо шмыгает носом, и рук у лица он больше не держит. Робин это радует, она улыбается, поглаживая его ладонью по спине. По прошествии ещё нескольких минут молчание вдруг прерывается. — Тебе стало легче? — спрашивает она почти шёпотом, тихо и осторожно. — Да. Спасибо. Я не могу выразить, насколько я тебе благодарен... — Санни, оставь формальности... — Но это правда!.. — спорит, как ребёнок. Даже губы надувает так же глупо. — Я не знаю, что делал бы без тебя. — Санни... — Понятия не имею! — Хорошо, хорошо, я поняла. Но... ты помнишь, что ты пообещал.       И не поспоришь ведь. В ответ на это напоминание Воскресенье коротко кивает, всё ещё кусая губы, и неосознанно накручивает прядь волос на свой палец, будто задумался о чём-то и мысленно находится где-то далеко-далеко отсюда. Теперь Робин может помогать ему переживать какие бы то ни было тяжёлые эпизоды его жизни, и ему будет гораздо легче справиться с отчаянием и смятением, которые точно будут давить на него в попытках сломать. Нет... Теперь не выйдет. Никак. Он справится со всеми невзгодами и установит Порядок. «Зарянка поймёт моё рвение,» — проносится вполне логичная мысль в голове, и юноша прижимает сестру к себе, обнимая с особой нежностью, словно одно неловкое движение может повлечь за собой её исчезновение. Зарянка обнимает его в ответ. Всё наладилось в один миг. Даже не верится.

***

      Четыре года.       Четыре года он усиленно боролся за Порядок на Пенаконии.       Четыре года никто, кроме самых верных подчинённых, не знал о его намерениях.       Четыре года он сам жил в мечтах об установлении Порядка, о создании идеальных Сладких Грёз.       Один.       Один визит совершенно не вписывающихся сюда непрошеных гостей заставил его планы рухнуть.       Один визит Безымянных оставил его в одиночестве у разбитого корыта, и теперь ему никто не поможет.       Крылья.       Как же ему было больно.       Когда замысел главы Дубов раскрылся, его сразу заключили под стражу, и как Зарянка не пыталась вести переговоры, всё никак не выпускали, считая опасным для общества, больным психом, который сам давно перестал осознавать разницу между сновидениями и реальностью, который лично стёр грань между грёзами и реальной жизнью. Отчасти это было так, но свободы он желал всё же больше. Единственным решением сестры Сандея оставалось... освободить его посредством лишения крыльев и последующего изгнания. Зачем было лишать крыльев? Неясно. Того потребовали вышестоящие люди. Возможно, они увидели в этом некоторый символизм и посчитали, что это будет повеселее изгнания без каких-либо зрелищных представлений. Когда приговор был оглашён, бывший глава Дубов невольно вспомнил наставника, оставившего их. Он точно сказал бы, что Воскресенье своей выходкой нарушает все планы Семьи... и что изначально он вырос бескрылым.       Приговор был исполнен в здании Большого Театра — там же, где сам Воскресенье устроил самое масштабное представление своей жизни. Это было... мучительно больно. Казалось, будто крылья не отрезают, а жгут огнём. Основания крыльев горели, пылали от боли, которую он испытывал. Единственным напоминанием о крыльях остались маленькие бугорки на лопатках и иссиня-чёрные перья, кругом лежавшие около него на сцене. Он кричал, стенал, рыдал, задыхался, захлёбывался слезами, дрожал всем телом, пока люди с верхушки хладнокровно отрезали крылья так, будто всего лишь обрезали только что распустившийся розовый бутон. Юноша мог потерять сознание от боли, но то ли излишняя гордость, то ли нежелание показаться слабаком остановили его, и он остался один на сцене Театра, стоя на коленях, окропляя своими слезами шершавый сценический линолеум и размазывая по нему же мелкие капли собственной крови. Спустя, по ощущениям, полчаса попыток успокоиться и дождаться того момента, когда боль хотя бы немного притупится, Сандей осознал, что рядом с ним правда больше никого нет. Даже Зарянка покинула концертный зал... Её можно понять. Она не могла игнорировать эти крики, просто терпеть, глядя на то, как страдает её брат. Да. Он не злится и не обижается. Он сам в этом виноват.

***

      Бывший глава Дубов серьёзно готовился к тому, что ему предстоит покинуть Пенаконию, это прелестное государство, ставшее ему родным, любимым, самым милым сердцу. Время поджимает, и ему уже нужно уходить. Куда? Одному Богу известно. Спина всё ещё болит так, будто лопатки кто-то беспощадно кромсает ножом. Парню неудобно в его привычной одежде, потому что даже лёгкая ткань ощущается на обрубках крыльев болезненно и крайне неприятно. Долгое время он ходил взад-вперёд по своей бывшей спальне. Вдруг остановился у зеркала и взглянул на своё лицо. Уставшее, заспанное, ещё более бледное, чем обычно. Он выглядит, как воплощение самой Смерти: пугающе, но при этом так жалко. Огонь в золотых глазах давно погас, в них нет никакого желания не то что двигаться дальше, а просто продолжать жизнь. Неудача заметно подкосила не только его психическое состояние, разбила его, но и физическое здоровье, и с этим ничего сделать нельзя. Никакого Порядка. Никакой Гармонии. Бред. Просто чёртов бред. Взгляд Воскресенья плавно скользит к его груди, стянутой бинтами. Он поворачивается к зеркалу полубоком, чтобы рассмотреть себя со спины. На бинтах видны блёклые коричневатые пятнышки крови, лопатки немного саднят. Парень вздыхает, опуская взгляд. Вдруг он слышит стук в дверь, а вслед за этим голос сестры. — Санни... — она робко зовёт его по имени, даже не заходя в комнату. При виде того, с каким разочарованием Сандей разглядывает себя в зеркале, на лице певицы вырисовывается невообразимая печаль. — Ты снова?.. — Да. Не могу совладать с собой. — Прости меня, пожалуйста... — Нет, Зарянка, ты не должна извиняться. Ты не виновата, — он качает головой, закрывая глаза. — Ты не должна брать на себя вину за моё искупление. — Мне ужасно жаль. — Зарянка, брось— — Я помню, как тебе было больно, когда твои крылья обрастали перьями, когда они вытягивались и полноценно формировались, — девушка не хочет даже слышать его, просто говорит, что думает. — Зарянка, — голос звучит резко, словно он родитель, собирающийся делать выговор своей дочери. — Я помню, как однажды в этот период ты даже потерял сознание от боли. — Пожалуйста, прекрати... — но теперь он снова жалок, как маленький ребёнок. — Я помню, как испытывала то же самое. Как видела и слышала, что ты молил Самих Шипе избавить тебя и меня от этого, чтобы никто из нас больше не испытал ничего подобного! — Робин повышает голос, заставляя брата затихнуть и выслушать её наконец. — И что в итоге? Из-за меня ты снова переживаешь всё это! — Хватит! Я больше не могу это слушать! — он тоже срывается, круто поворачивается и спешит отойти подальше, чтобы у его сестры не было возможности коснуться, удержать подле себя. — Мне просто... — Тебе тяжело. Ужасно тяжело. Из-за меня, из-за моего решения. — Прекрати винить в этом себя. — И ты перестань! Ты не виноват ни в чём!.. — она задумывается на мгновение. — Возможно, установление Порядка было не самой лучшей идеей. Не спорю! Но... Никто не знал, что так обернётся. Ты хотел как лучше. — Я больше не могу. Довольно. — Санни, я— — Довольно! — повернувшись к ней лицом, Воскресенье больше не может скрывать свои терзания. Душа плачет. Она рыдает. И глаза бывшего главы Дубов тоже на мокром месте. — Хватит говорить об этом. Хватит вообще со мной разговаривать. Выйди, это ради твоего же блага. — Ох, Санни...       Зарянка игнорирует его просьбу и подходит ближе, осторожно обнимая за пояс. Она старается не касаться его спины, чтобы не причинить боль своими неосторожными прикосновениями. Сандей не может ответить. Ему тошно от самого себя. Ему хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть на веки вечные. Куда ему идти? Где он может найти свою землю обетованную? Где сможет обрести счастье и желанную свободу?       Увидятся ли они когда-нибудь ещё?       Эти вопросы остаются висеть в воздухе без ответа. Он не может подобрать ничего достойного. Одному Богу известно, что с ним будет дальше.