часть 1. колыбель

От ветра стекло дребезжало, это всегда немного раздражало, сбивало с толку, когда набирал воздуха побольше в грудь и собирался сказать что-то важное, да так и не решался – отвлекался на окно, разглядывал старые дождевые разводы на стекле, пыльные потёки, грязный свет. Или на что-нибудь на улице. Тут ни для кого не секрет – что угодно может отвлечь: пролетевшая мимо птица, издалека знакомая фигура, вблизи оказавшаяся неизвестным человеком, бьющаяся о стекло оса, воробей, уместившийся на внешнем подоконнике, – что угодно, лишь бы в какой раз не делать вид, что всё нормально и всё у них будет хорошо. Наруто сделал, как всегда – вдохнул глубоко, перевёл взгляд на мониторы, рассмотрел ножки койки – сначала одной, потом и второй, задержался на них, сбивая себя с мысли, почему же в их госпитале никто не придумал койки-каталки на колёсиках с фиксаторами. Очень ведь удобно: поставил её, где нужно, а случись что – достаточно нажать на какую-нибудь кнопку, и можно везти пациента в операционную или реанимацию. Или куда там возят таких, как они. Наруто неуверенно поднял глаза, посмотрел на спящие лица, опустил плечи и признался – не получается. Он отогнул пальцы, рассмотрел ладонь, расчерченную линиями-отпечатками, посчитал: раз, два, три, четыре, пять – одной руки не хватило, чтобы посчитать месяцы, сколько он сюда приходит. Второй у него уже не было. Тяжело, но начал: – Бабуля Цунаде сказала, что для того, чтобы стать Хокаге, я должен учиться. Меня вернут Ируке-сенсею, буду ходить к нему два года, а потом получу ранг джонина. Наруто поёжился, постарался не смотреть на окно – вид там был неприятный – ненадолго замер, остекленело пялясь перед собой: а что, если и через два года ничего не изменится? Спокойно, сказал он себе, врачи говорят, что они должны знать, как их тут ждут и любят. – И у меня будет собственная команда, представляете? – Наруто натянуто улыбнулся, почесал затылок, сделал голос жизнерадостнее. – Теперь не я у кого-то в команде, а у меня! Ну, как вам такое? Команда Наруто! Они бы порадовались. Наруто представил свою фантомную команду, каких-нибудь нерадивых чумазых генинов, только вышедших из Академии, представил другую, предыдущую, и улыбнулся уже по-настоящему: они бы точно были за него рады. Почему так получилось, не знал никто. Как-то всё неправильно идёт, они с Саске ещё тогда должны были это понять. Уж не знал он, как там Саске, а себя Наруто винил будь здоров: первое время он и не понял, что что-то не так – он про них забыл. Он не вспоминал о них час или ещё больше. Теперь, когда всё давным-давно известно, тот час тянется для него в воспоминаниях непростительно долго, пусть теперь уже и не вспомнишь отчётливо, чем ты занимался, кому пытался помочь, с кем говорил, что обсуждал, куда пошёл вместо того, чтобы искать их. Да, всё верно, ему бы стоило забеспокоиться чуть раньше, сразу спросить: а где Сакура и Какаши-сенсей? Но Наруто о них не вспомнил. Чем думал Саске, Наруто так и не узнал. Никто его, разумеется, ни в чём не обвинял. И у самого Наруто это уже плохо получается: доказательства вины изъелись пылью, факты стрёлись временем; осталось одно глухое – ты виноват. Оно, и редкое чувство, смутное ощущение упущенного момента. Страшного момента, когда можно было повернуть в другую сторону, спасти чужую жизнь, принять другое решение, а не сделав, бесконечно себя обвинять. Никакого беспокойства, мандража, волнения, надежды – и той уже не осталось. А вина – всегда тут. И тупая боль в груди. Бабуля Цунаде сказала не только то, что он должен учиться, но и то, что он повзрослел. Не знаю, – огрызался Наруто сам про себя, – разве чтобы стать взрослым, нужно просто чувствовать себя виноватым? Наруто пытался себе ответить, разглядывая спящее лицо Какаши-сенсея – у него, пожалуй, вины столько, что попытайся Наруто её взвалить на себя, хотя бы представить её масштабы, тотчас бы сложился пополам. Хотя сначала, конечно, никакой вины не было. Они ведь просто уснули. Тревогу начали бить в ноябре спустя три недели после возвращения домой. Наруто и те дни уже помнит плохо. Помнит собственную палату, стерильность помещения, тусклый свет сквозь прикрытые шторы, немеющую боль в культе, суматошное чувство после сна, когда хотелось пошевелить пальцами, а шевелить толком было и нечем, но ни единой мысли ни о Сакуре, ни о Какаши-сенсее. Никто не волновался и не беспокоился, просто отвечали на вопрос: ну что, пришли в себя? Нет ещё, – был ответ. Наруто понимающе кивал и забывал о них ещё на несколько суток. Перед выпиской, прекрасно зная, как забьётся палата другими людьми, он сам сходил сначала к Сакуре, потом и к Какаши. Толком ничего сообразить и не смог, поглядел на мониторы, прикинул, стоит ли игра свеч, если вот сейчас он стянет простынь с лица сенсея и узнает ответ на самый долгий, мучительный вопрос всей его жизни. Сил у него тогда не нашлось – культя заныла и внушила вернуться к себе. А потом уж как-то и не до этого стало. Как выглядит Какаши, Наруто до сих пор не знал. Просто подумал, что если он вот сейчас всё разузнает, отогнёт уголок простыни, посмотрит на его лицо хотя бы одним глазком, сенсей никогда уже не проснётся. Договор с самим собой и с судьбой был заключён строжайший, Наруто его беспрекословно соблюдал. По всем показателям они были здоровы. Если долгий сон Сакуры ещё могли объяснить Цукуёми, в которое она попала благодаря Саске, то почему не просыпается Какаши, не мог понять никто. «Просто уснули», – отвечали все Наруто. «Так бывает», – добавляли потом. Наруто эти ответы толком ничего не объясняли. Он видел, прекрасно понимал, что как не пыталась Бабуля Цунаде подстроиться под общую волну «так бывает», получалось у неё с трудом – ей тоже было беспокойно. Про Сакуру она ничего не говорила, над Какаши первое время даже шутила – ну ты посмотри на этого лентяя, так увиливать от работы – какой-то невероятно профессиональный навык – заснуть на целый месяц, во даёт! Шутки повторялись в октябре, периодически проскальзывали в ноябре, вспомнились на новый год парой добрых слов и тостом за выздоровление. К февралю уже стало не смешно. В марте ждать Наруто надоело. От стыда он пытался отделаться целый месяц, но в конце концов принял – от того, что он тогда натворил, никуда уже не убежать. Что сделано, то сделано. Хорошо даже, что она ни о чём не узнает. Плохо, что она ничего знать не будет. Ему бы так было легче, просто по-человечески легче стало, если бы она вдруг тогда проснулась, открыла широкие глаза и оторопело спросила, чем он тут занимается, почему злится, почему плачет, где его рука, где она сама, что случилось. Сакура не проснулась. Даже судорог никаких не было. Никакого намёка, что она его слышит. Начал он уже расстроенно, за себя в первую очередь, всего скорее. Ему тогда вдруг вспомнилось, как раньше, ещё до того, как появилось надрывное отчаяние, он приходил сюда с надеждой, с мыслью, что скоро, вот ещё чуть-чуть, и всё станет, как прежде, очнётся Сакура, проснётся сенсей. А потом, когда потеплеет, они вместе вытащат Саске. Уж не знает, как, но вместе они обязательно справятся. Потому что без них Наруто никак не справляется. Он вспомнил свою надежду, вспомнил эту несмелую, наивную мысль, и вдруг не стал себя жалеть – стал злиться. Ведь жалел он себя ещё днём, а вечером никакой жалости не осталось, он ей за эти полгода пропитался, хочешь – выжимай – там одни слёзы. Ведь днём он ещё присел рядом с её койкой, несмело пошутил, что она так проспит свой день рождения, потупил взгляд, посидел ещё немного, разглядел до мельчайших деталей букет, который ей оставили родители, оглянулся на пустую тумбочку Какаши-сенсея – цветы ему иногда заносил Гай, но совсем редко, у него все деньги уходили на лекарства. У Наруто были только пустые карманы, да и сейчас не сезон, ещё почти ничего не расцвело, а как расцветёт, так он и Какаши, и Сакуре нарвёт по огромному букету. Тогда-то он и понял, что спать они ещё будут долго. Понял, что совсем не факт, что они когда-нибудь проснутся. И что всё будет, как прежде. А что делал потом, говорить Наруто вовсе не хочется. Остается только надеяться, что она всё-таки ни о чём не узнает. А если вдруг узнает, то его простит. Когда Наруто сдавал и ловил себя на том, что он немного сходит с ума – представляет, как они ему отвечают, что говорят на всё, что с ним происходит, ведут с ним диалог, когда он о чём-то подумает – Наруто утешал себя мыслью, что, в конце концов, никто не умер. Они живы, просто долго спят. Следом за ней приходила другая, совсем отчаянная мысль – уж лучше бы они умерли. Тогда ему не пришлось бы себя терзать, возвращаться к ним каждый день, не понимать, что происходит и когда всё наладится, тогда он бы знал, что всё уже закончилось, и они в каком-то другом месте, в чистом мире. Бабуля Цунаде вспылила, когда он с ней этим поделился, Шикамару повёл бровью и пробурчал «ну уж не знаю», старик Теучи подал бесплатную порцию лапши и не нашёл, что сказать, Ирука-сенсей уклончиво согласился. Больше Наруто ни к кому с этим не пошёл. Хотя он часто болтал с родителями Сакуры, находил это занятие каким-то отчаянно-губительным для себя. Они свой позитив тоже не сдавали до зимы, а теперь, весной, Наруто всё чаще видел тётю Мебуки дёрганно-тревожной, а Кизаши Харуно – молчаливым. В остальном же он обнаружил, что стал совсем нелюдим и одинок. Подумаешь, пустяк какой, – наверняка болтали люди, – сокомандница и сенсей, никто ж не умер. Никто не умер, они живы, просто долго спят, но уж лучше бы… Уж лучше бы Наруто уснул вместе с ними.