часть 2. я тебя видел

Первой очнулась Сакура. Стояла июльская жара. Давно обещали дождливый циклон, и воздух уже накопил в себе тучную влажность, сделался тяжёлым, тугим, потливым. Наруто как раз вернулся с миссии, но в больницу теперь не спешил – наблюдал весь июнь, во сколько приходят родители Сакуры, чтобы с ними сталкиваться по минимуму. Хотя если бы знал, кинулся сразу в больницу. Пусть говорить, что Сакура очнулась, и не совсем корректно: проснулась – да, но не очнулась. Это всё равно ничего бы не изменило – хватило трёх дней, чтобы это понять. Но факт остаётся фактом – у ворот ему никто ничего не сказал. Никто его не встречал, никто не бежал к нему с ошеломляющими новостями, даже записку в почтовый ящик никто не сунул, хотя Наруто, прежде чем вернуться к миссиям, предупредил и Цунаде, и Шикамару, и Ино даже зачем-то сказал, чтобы если вдруг, то хотя бы в ящик положили что-нибудь. Ящик Наруто никогда в жизни не проверял, о том, что нужно какие-то счета оплачивать, узнал только через три года после смерти Третьего – просроченных квитанций оказалось на полгода, там же два проигнорированных извещения и постановление об отключении всего, что на его жалком чердаке ещё можно было отключить. Но стоило сенсею и Сакуре уснуть, Наруто стал проверять почтовый ящик после каждой миссии. И квитанции оплачивать вовремя, разумеется. В то утро в ящике валялась только какая-то бесполезная рекламка деревянной мебели. Наруто поворчал, сунул её в соседский ящик и поднялся к себе. Он принял душ, нашёл на щеках первую жёлтую – не этот беззубый пушок, стоит заметить – щетину, побрился, неторопливо позавтракал сендвичем, даже омлет себе пожарил, глянул две серии какого-то дрянного унылого сериала про любовь, под гомон телевизионных голосов собрал мусор в пакеты, начал протирать пыль, разделался с кухонным гарнитуром, со столом, со стеллажом в спальне, но добрался до подоконника и плюнул – между рамой и стеклом нашлось слишком много пыли, тряпка была уже вся чёрная – лучше потом закончит. Он проверил холодильник, составил список продуктов, спустился до магазина, закупил еды на два тяжёлых пакета, которые одной рукой нести оказалось невозможно, призвал клона и столкнулся на выходе с шиноби, имени которого не знал. Просто увидел форменный жилет и состроил извиняющуюся, игривую гримасу – совсем забыл про отчёт. Пришлось возвращаться и быстро писать, как добрались до заказчика, отдали ему какой-то супер важный свиток, повернули назад, переночевали в плохой гостинице – в таких даже Джирайя в своё время не позволял себе оставаться – и вот вернулись к утру. Когда выходил из дома и закрывал дверь на ключ, когда ключ щёлкнул в замке, что-то щёлкнуло и у него внутри. Мысль смутная, но такая навязчивая, что у Наруто не получилось от неё отделаться. Он решил занести отчёт чуть позже, просто на секундочку забежать к Сакуре и Какаши, быстро проведать, а потом дальше пойти по своим делам, чтобы, окончательно освободившись, навестить их по-хорошему. Он успокаивал себя, что никакое это не провидение, а просто странное желание. Назойливое и неугомонное. Ничего необычного – Наруто часто ими заражается, ещё чаще не может им отказать. Говорить себе, что всё оказалось простым совпадением – его жажда их навестить, душная жара, это утро, незаметно ставшее днём, – стало совсем невозможно в больничном коридоре, вдруг суетливом, беспокойном, не полусонном, как обычно, несобранном, хаотичном. И что сердце в груди забилось чаще и шумнее не просто так – тоже. А потом Наруто обо всём забыл. Она сидела на кровати, широко открыв глаза. Не шевелилась, смотрела в одну точку, моргала, как обычный человек. Кизаши Харуно сидел на стуле, уперев локти в ноги, иногда поднимал голову, начинал что-то ей говорить. Сакура не реагировала, молчала, не повернув к отцу даже головы, и моргала с той периодичностью, с которой моргают обычные люди. Наруто хотел обрадоваться, даже улыбнулся, но так и замер со своей улыбкой, остекленело смотря на Кизаши. – Врачи говорят, – поведал Кизаши, – что она не очнулась. Тело проснулось, но мозг ещё спит. Ни на меня, ни на мать не реагирует. Ни на кого вообще. Цунаде-сама тоже приходила. Наруто сражался, честно боролся сам с собой, но одного взгляда на Кизаши хватило, чтобы во всём сознаться – Наруто хотелось сбежать. Обернуться, вылететь из палаты и бежать, покуда хватит сил. Не оборачиваться, ни с кем не говорить, не пытаться даже. Он сглотнул, сделал три шага к её койке, присел на край, протянул руку к её раскрытой ладони, несмело взял за холодные пальцы. – Сакура… Ты меня узнаёшь? Сакура моргнула. На него даже не посмотрела. Моргнула ещё раз. Страшно, подумал Наруто, – во взгляде Кизаши Харуно не было даже и намёка на надежду. Он вздохнул, как-то странно хмуро на него посмотрел, никакого «я предупреждал». Больше Наруто пытаться не стал. Он пересел к Какаши, взглянул один раз на сенсея. Будь всё, как обычно, он бы рассказал про миссию, жутко скучную и унылую; как иногда при беге почему-то тянет руку, и что прототип протеза уже начали подготавливать. Может, через год или через два он вернёт себе руку. Может, к этому времени он вернёт себе их. Всё вернёт. Но здесь сидел Кизаши, и что сказать другого, чтобы не оголяться совсем, Наруто не знал. Хотел бы спросить что, но ведь и Кизаши стал подобным ему – молчаливым, не говорящим лишних слов. Наруто плохо теперь помнил родителей Сакуры по-настоящему, в одном он был точно уверен – раньше всё было по-другому. И родители у неё были другие. К примеру, Наруто не припомнит, чтобы при виде Мебуки Харуно ему ещё отчаяннее хотелось сбежать. Не помнит, чтобы когда Мебуки обращалась к дочери, у него душа выворачивалась так, что выть хотелось. Не помнит, чтобы когда Мебуки пыталась что-то ей втолковать, Наруто начинал дрожать и хотел плакать крупными детскими слезами. Как он оттуда ушёл, Наруто забыл в тот же самый день. Это продолжалось три недели, к августу Сакура вновь уснула. Просто так, молча и ни на кого не реагируя, закрыла глаза и уснула. Медсестра нашла её в том же положении, в каком её оставили за двадцать минут до этого, – сидя; а когда вернулась, голова уже упала на грудь. Она ещё пыталась её разбудить, но голова безвольно мотнулась из стороны в сторону, да так и не поднялась. К обеду был готов результат исследований – теперь и тело её, и мозг спят, как спали до этого. Следующий на очереди был Какаши. О том, что сенсей очнулся, Наруто доложили сразу. Наруто настолько устал ждать, что даже фыркнул на фразу патрульного у ворот: «говорят, Хатаке Какаши пришёл в себя». «Говорят, что кур доят», – чуть не сказал он в ответ, отмахнулся, поставил форменную подпись в журнале и направился к себе. До дома Наруто не дошёл пару шагов, глянул на лестницу, на лоснящийся от жирной грязи голубой почтовый ящик, на очертания почтовых конвертов за отверстиями у низа, ключи звякнули брелком в кармане, подошва сандалии подозрительно шаркнула по пыльной дороге. «Жрать охота», – лениво подумал Наруто, почувствовал странный давящий ком в горле, сжатого стыдом, ещё раз неуверенно посмотрел на лестницу и сорвался с места. Сенсей действительно очнулся. По-настоящему. Глаза у него были тёмные, ясные, добрые, радостные его видеть. Наруто обомлел, даже не сообразил, что сказать, о чём поговорить, с чего начать. Земля под ногами поплыла, он сам чуть ли не ввалился в палату и глупо и широко открыл рот, уставившись на Какаши. – Сейчас в обморок упадёт, – радостно сказал Гай. Какаши неудобно опустил глаза. О том, что рядом в паре метров всё так же спит Сакура, они вспомнили минут через десять. Так громко, как за те короткие, мимолётные совсем десять минут, они больше не говорили. *** – Цунаде-сама, – попросил он после формального «как себя чувствуешь?» – Можно меня выписать? Цунаде рассчитывала на быстрый, укоризненный взгляд, но пришлось смотреть на него долго, чтобы наконец дошло. Такой наглости она не ожидала. Какаши и сам от себя её не ожидал. Мда-уж, он сразу знал – разговор будет не из приятных. – Конечно, нет. Тебе на пальцах всё объяснять? – недовольно спросила она, когда заметила, что её ответ он исчерпывающим не находит. – Не все результаты анализов пришли, тебе нужно долгое восстановление, ты должен быть под наблюдением врача. – Да, я понимаю, – он сказал, опустил голову и почесал шею, – но ведь я могу и приходить на них? Дома мне будет лучше. – Исключено. У тебя весь день на это уйдёт. Утром процедуры, капельницы, забор крови, тебя от головы до пят нужно исследовать, и это я не говорю про умеренную физическую нагрузку под присмотром врача. Исключительно под присмотром врача. – Я обещаю, что… – Мы чуть вас не потеряли, Какаши, – сказала она, тяжело сглотнув, в голосе дрожала истерика. На Сакуру Цунаде старалась не смотреть. – Не знаю, что будет с Сакурой. Никто не знает. И что с тобой было бы, мы тоже прогнозов не ставили. Ты хороший шиноби, Какаши, верный и преданный деревне, но, честно говоря – да ты и сам это знаешь, пациент ты отвратительный. Я не могу тебя потерять только из-за того, что ты хочешь лежать дома, а не в больнице. Мы не можем. Представь, каково Наруто – он всех потерял за один день. Возражать Какаши было нечем – Цунаде знала, куда надавить. Да и давить-то толком не пришлось – та боль Наруто, измолотившая его за этот неполный год, – пухлый гнойник – одного косого взгляда достаточно, чтобы он лопнул. – Можно тогда вас попросить… перевести меня в другую палату? Цунаде выплыла из своих мыслей, встрепенулась, непонимающе на него обернулась. – Просто родители Сакуры приходят почти каждый день, и мне, знаете, неловко. Я понимаю, что она их дочь, и что это вполне нормально, но мне тяжело с ними. То есть, тяжело видеть, как они смотрят на меня. Будто я… виноват. – Ах, да… – Цунаде несколько раз моргнула, попыталась воссоздать его стеснение, медленно закивала, подобрала планшет с бумагами с колен, – конечно… Понимаю. Спрошу у Шизуне о свободных палатах. Когда она ушла, и палата стихла, Какаши, не двигаясь, рассматривал узор покрывала, которым был накрыт. Петлял по строчкам узора, молча жал губы. За окном сгущались тучи, намечалась тёплая, душная, августовская гроза. Какаши упал на подушку, подобрал её под себя, повернулся на бок и взглянул на Сакуру. Что творилось в том взгляде, не смог бы описать даже чуткий до любых человеческих эмоций Наруто. *** Назад тянуло жутко. У него от этого ощущения развилась зависимость. Какаши толком не мог сформулировать, от какого именно, и куда именно его тянуло. Он одно знал: не здесь он должен быть, не здесь он должен находиться. Будто где-то в прошлом осталось что-то важное, что-то ему необходимое, чего он сам себя лишил. Отказался, избавился. И чем глубже тянулся календарь в август, тем крепче становилось это ощущение. Целый их набор – и потери, и сожаления, и вины, и пустоты в груди, рвущего лёгкие вакуума в месте, где должно быть сердце. Какаши щупал грудь, укладывал ладонь на рёбра, чувствовал, как с другой стороны что-то гулко стучит, бьётся; понимал – совершенно пустое. Раньше там что-то было, что-то жило, чем-то жило. А теперь тупо гоняет кровь по телу, выполняет все свои функции и, бывает, болит, надсадно ноет. И как бы хреново не было, как бы паршиво не становилось, от одного пробирало до дрожи – чувство это было неправильным. Его тяга к прошлому, к тому, что он потерял и никак не мог сформулировать, – запретна и незаконна. Было в ней что-то такое, что его, Какаши, человека, нелюбимого судьбой, отвергаемого смертью, несчастного с самого первого дня жизни, пугало, завораживало. Как перед гибелью гипнотизируется человек, не сумевший оторваться от того, что его обязательно убьёт. Иногда Какаши просыпался в холодном поту, одежда липла к спине, воздуха не хватало, попискивал прибор в палате, он хватал ртом кислород, не понимал, где находится, терял любую связь с реальностью, а потом, когда успокаивался, когда со свистом успокаивал дыхание, холодел от ужаса, как близко оно, это ощущение, сумело к нему подобраться, как почти убедило его, что вернуться к нему, ощущению, жизненно-необходимо. Какаши засыпал долго, давил в горле ком, жмурил веки, лишь бы не расплакаться, а днём, пока никто не видел, пока он мог побыть наедине с ней, соглашался – назад ему действительно нужно. В этом механизме всегда был изъян. Он одновременно был и ошибкой, и спасением. Молчаливое одиночество на двоих рано или поздно заканчивалось, появлялись люди – сидеть до бесконечности Какаши там не мог. Кто-то постоянно приходил, нарушал их спокойствие. Могла заглянуть медсестра, каждый день приходили её родители, её друзья, Цунаде или Наруто. Наруто – вообще сама непредсказуемость. Иногда он заваливался рано утром, иногда тянул допоздна, что его совсем пускать не хотели, иногда пропадал на несколько дней, иногда врал, что не приходил, потому что был на миссии. Какаши поначалу думал, что то, что чувствует Наруто, как-то должно совпадать с тем, что чувствует он. Какаши думал, что вот он ему признается, всё расскажет, и сразу станет легче, Наруто всё терпеливо выслушает, кивнёт, поймёт, и это жрущее, жадное чувство его наконец покинет. Какаши не решался, всё также просыпался мокрый от пота, беззвучно глотал слёзы, сам себя душил, а утром вставал, крался в чужую палату, чтобы никто не заметил, и сидел, пока кто-то не спугнёт, а потом, когда этот кто-то появлялся, когда раздавались чьи-то шаги по коридору и чувствовалась чья-то чакра, Какаши испарялся и волосы на голове рвать хотел, ощущая мерзость от самого себя. Он – вор, он – преступник. Паршивая ненормальная чокнутая дрянь, он и одного взгляда её не достоин. Да он должен разыскать судьбу и на коленях её благодарить, что она их когда-то вместе свела, познакомила. Кто вообще решил, что ему позволено было с ней говорить, общаться, находиться в одной команде? После всего, что он сделал, после того, что натворил? Как он смел её руками касаться, руками, которые чужие сердца испепеляли? К вечеру Какаши удавалось себя успокоить, решить, что все эти мысли немного… гиперболизированы. Что не такой уж он и плохой человек, что всё, что им сделано, сделано не со зла: от злого рока, от одиночества, несчастья. В конце концов, всё, чего Какаши когда-либо хотел – защитить друзей и быть преданным деревне. Но ночью всё повторялось, возвращалось во сне, в нём никогда нельзя задержаться надолго, это важный, мимолётный, неуловимый сон, завораживающий и обманывающий сон, который вот только наступил, вернул к жизни, но быстро оборвался, давил горло, вспарывал грудь и заставлял задыхаться от того, что ты что-то потерял, и что никогда уже не вернёшь. Потому что там он видел её. Потому что она была там. И он когда-то – тоже.