часть 20. как ты выглядишь

Выглядишь неважно, всё репетирует она его слова, бредя по пыльной утренней дороге до ворот. Он так и скажет, когда её увидит, – она себе так говорила. Выглядишь неважно, и дни до встречи летели плавно и незаметно. Выглядишь неважно, и Сакура едва поняла, что наутро ей нужно отправляться с Какаши в дорогу. Она неважно выглядела, неважно себя чувствовала и предельно-важно впадала в Город, не могла из него выбраться, тонула в его стенах, в одинаковых улицах и одинаковых людях без лиц. Когда она пришла в себя после важного дня, оказалось, что прошла всего лишь ночь – ничего страшного и непоправимого. Ничего не изменилось и не распалось. К обеду даже жуткое видение качающейся жёлтой каюты отпустило, куда-то ушло и в Город обратно не вернулось. Сакура взбивает пыль носком сандалии. По утрам жарко и сухо, пыль густо оседает в воздухе. Это пока так – но вскоре циклоны сменят друг друга и пойдёт дождь. Сакура хочет под этот дождь, пусть выглядеть важно он ей не поможет. Выглядишь неважно, звучит в голове его голос коротким хмыком. Что ж, она всё сама прекрасно знает. Ей хочется, чтобы впервые в жизни опоздала она. Чтобы она увидела его силуэт у ворот, и блёклое солнце пёстро двигало его длинную тень. Чтобы она подошла к нему, подняла голову, и он снисходительно пробормотал, как неважно она выглядит. Сакура опаздывает, длинная тень бледно рябит на пыльной дороге, но когда она задирает голову, Какаши ничего не говорит. В самом деле, она этому вовсе не рада – ему не рада. Уже – нет. Была рада ещё неделю назад, но после важного дня вся радость исчезла. Громко будет сказано – но исчезла будто бы сама жизнь. Что ж, неважно ты, дорогая, выглядишь. – Пойдём? – говорит он вместо этого. Сакура кивает головой, делает шаг в сторону. – Не выспалась? – говорит он вместо этого. – Вроде того, – отвечает она. *** Когда она вновь попала в Город, почувствовала в себе странные изменения. Их было несколько, и почувствовать их в себе разом оказалось крайне сложно. Во-первых, она всё помнила. Она помнила, кто она такая, почему она попала в Город, что такое этот Город, и вид на его стены открывался иной, совсем новый. И помнила, как качалась каюта внутри неё. Во-вторых, никакой каюты, разумеется, не было. Пропало даже зеркало в ванной, исчез подвесной шкафчик, и в доме не осталось ни одного отражения, даже окна покрылись какой-то странной матовой плёнкой. Зачем людям без лиц отражения, задался закономерный вопрос. В-третьих, Сакура начала ощущать, как теряет лицо. Странное дело – иметь память и не иметь лицо. Раньше лицо её существовало, но стоило только оказаться в Городе, все ощущения умирали. Теперь же были ощущения, все её чувства, но лицо как-то медленно исчезало, растекалось, сливалось одним ровным полотном. Сакура пыталась найти отражения, хотя бы лужу на дороге, металлическую вилку или что-нибудь в таком роде. Но вилки все как назло стали из странного материала, а дождей в Городе не было никогда – в Городе всегда ясно и светит несуществующее солнце. Она вернулась на работу в первый же день. Кое-как съела приготовленный безвкусный завтрак, что-то пролепетала Какаши и быстро с ним попрощалась. Тогда она ещё не знала, что в Городе теперь так будет всегда, и зорко оглядывалась по дороге, пытаясь запомнить каждую мелочь. Чтобы потом, когда исчезнет Город и она вернётся в реальность, понять и подумать, что делать дальше и как выбраться из этого Города навсегда. У администратора в парикмахерской, как оказалось, тоже не было лица. Наверное, никогда не было, Сакура просто не обращала внимания. Как оказалось, в парикмахерской было только три помещения: приёмная, её кабинет и процедурная. Она поглядела на дверь процедурной в узком коридоре, обернулась на администратора, подумала, насколько странным будет, если вдруг она в неё заглянет, и не решилась открыть дверь. Это – потом, ещё успеется. В конце концов, можно задержаться и дождаться, пока администратор уйдёт. Здесь всё было странным. Даже это: ну зачем ей кабинет в Городе, в котором даже нет собак? С отсутствием собак ещё можно смириться, но с наличием кабинета – уже тяжело. Сакура поставила сумку на стол, обошла его, села в кресло и так и не смогла определиться. Она проверила первый ящик, она помнила – в первом лежали ежедневник и скрепки, попыталась найти ручку или хотя бы карандаш, хоть какую-нибудь письменную принадлежность, но ни в ящике, ни на столе, ни в сумке ничего не нашлось. Зато на столике у подоконника стояла кружка и миска леденцов в цветных обёртках. Она взяла кружку, вышла из кабинета, сделав вид, что набирает воды из кулера, и оглядела стойку администратора и тоже – ничего. Ежедневник был пустой. Скрепок целая горка. Сакура повертела одну в руках, разогнула залом проволоки, царапнула по чистой странице ежедневника и отложила в сторону. Во втором ящике лежал конверт. Она не сразу его взяла – в прошлые разы его здесь не было, она его не помнила. Ежедневник и скрепки – да, а вот конверт она видела впервые. Пусть правильнее будет сказать, что конверт она видела впервые в Городе. Конверт этот ей знаком, она однажды уже держала его в руках, бросила вглубь коридора и ждала, пока стемнеет, чтобы больше не видеть его никогда. Это в нём ей заплатили за подставную миссию Какаши. Она раскрыла его, достала пачку купюр и пересчитала – всё в точности до каждого рё, всё совпадало. Она знала, что впереди ещё целый день. Знала, что впереди целый день, за который она не найдёт ни одного ответа и сделать ничего не сможет. Впереди целый день, после которого она вернётся обратно к нормальному Какаши, к нормальному течению жизни, и даже там будет абсолютно беспомощна. Целый час она потратила на обыск кабинета, изучила каждый угол и каждую трещинку в потолке, посидела в приёмной и попыталась ещё поговорить с администратором. Та отвечала односложными загадками и никакой ясности не вносила. А после Сакура решилась зайти в процедурную, только дверь её оказалась заперта. – Здесь закрыто, – сказала она, следя за интонацией – должны были выйти одновременно и вопрос и утверждение. – Закрыто, – ответила администратор. – Вам туда зачем? – Да так… Всегда она закрыта? – Если Городу потребуется, он откроет дверь. По спине у Сакуры потянулись липкие, мёрзлые мурашки. Жуть какая. Она состроила добродушную, понимающую гримасу и ретировалась обратно в кабинет. Ладно, администратора она хотя бы знала, безвредная девчонка, кажется, ничего такого. Но что с остальными? Стоит Сакуре сунуться не туда, на неё сразу будут пялиться пустые лица, и Город решит, что элемент она нежелательный и опасный. Звучит, кажется, хорошо и благоприятно, – она, всё же, только этого и добивалась – но что в самом деле может сделать с ней Город, Сакура никак знать не может. Она кое-как досидела до конца рабочего дня, закрыла кабинет, попрощалась с девочкой, а после привычного поворота к дому забрала совсем в другую сторону. Она просто пройдёт лишний круг, ничего криминального. Задумалась и свернула не туда – с кем не бывает? Но в Городе так не бывает – человек шагает, Город направляет. И тут же появились они: неодобрительные полые лица людей без лиц, их отсутствующие выражения, ничего не означающая пустота взглядов. Сакура прижимала плотнее сумку к себе и перебивалась быстрым, торопливым шагом. Она по этой улице впервые шла, впервые её видела, впервые тут была, пусть от других её вряд ли отличишь: те же дома, та же дорога, те же люди в одинаковых одеждах. Она не удивилась, если бы вдруг оказалось, что даже трава на придомовых участках одной длины. И в сортирах этих домов одинаковое количество туалетной бумаги. Точно Город внутри себя крутит шестерёнки одинаковой жизни и все дружно подчиняются единому, слаженному механизму. После ужина её ждал сюрприз. Приятный он или нет – Сакура судить не могла. Какаши убрал тарелки, приглушил свет на кухне, закрыл дверь в свой кабинет, а в спальне, проследив, как неуверенно она снимает с себя одежду, пригласил её в постель. В прошлые разы им явно было не до этого – но вот время пришло. Пришло время серьёзно поговорить. Он прижал её к себе тесно, скользнул лицом к шее, она почувствовала холод его кожи, дрожащее прикосновение. Почувствовала, как несмотря на всё, по низу живота разлилось тепло, и как дрогнули колени. А когда он впервые в неё вошёл по-настоящему, Сакура не смогла оторвать взгляд от окна. Оргазмы, сначала первый, а следом второй, когда он перевернул её и поставил на колени, оказались странно-смазанными. Будто не с ней это всё происходило, будто этой неведомой силой её выталкивало в пласты космического пространства, и весь пульс вселенной собирался, колотился внутри неё, все его звёзды, все его червоточины, горячее дыхание и бесконечный, необъятный холод. *** Просыпается Сакура у порога его комнаты. Сердце ещё стойко, забористо стучит в груди. Она смотрит на свои ладони и опирается спиной к стене. Она не помнила, как она проснулась, как поднялась с футона, как до сюда дошла, едва ли помнила минувший день. Зачем вообще сюда зашла и что от него хотела. Просыпается Сакура глубокой ночью. Из полуоткрытых окон влажно толкается душный ветер. За стеной Какаши наверняка спит и ни о чём не подозревает. И что же ей от него нужно? Что она от него хочет? Как она зайдёт к нему и что предложит? Чем оправдает свой ночной визит? Сакура прикрывает глаза, цепляет руки на коленях, пытается глубоко надышаться спёртым воздухом, утирает локтём испарину со лба. Она помнит, как нерасторопно, но очень долго они шли. Как он почти с ней не разговаривал, а если и заводил разговор, тот иссякал слишком быстро. Она едва ли могла и два слова связать. Они пришли сюда под вечер. Спала она всего-ничего – часа три или четыре. Кое-как осилила приготовленный им ужин, приняла душ и бестолково посидела с полчаса на энгаве. Какаши сунул ей ещё какую-то пачку документов, Сакура пролистала её, ничего нового для их дела не нашла и отложила в сторону. Он снова завёл короткий разговор, что-то про лодки и быстрое течение в местных реках, попытался ещё немного – про рыбу, но заметив её тоскливое, обречённое состояние, наконец отстал и ушёл к себе. Сакура просто не могла его слушать, не выносила его присутствия. Только бы знал он – почему. А ведь в самом деле, она только и делала, что на него глазела. Впитывала каждое его слово, впечатывала в себя его образ, чтобы после, в ночи, прикрыть глаза и под закрытыми веками рассмотреть его лучше, прокрутить в голове все те бессмысленные разговоры и пережить их ещё раз. Вряд ли они будут ближе когда-нибудь ещё, чем на этой короткой миссии. Может, через год или через полтора у него вновь появится дело и он к ней обратится. Может, нарисуется какой-нибудь новый проект и ей, как главе госпиталя, придётся тесно с ним работать. Может, он когда-нибудь сможет на неё посмотреть иначе, по-другому, не как Какаши-сенсей. Может, когда-нибудь она увидит в его глазах ту позабытую, бездонную, печальную любовь. Сакура толкается к закрытым сёдзи, ведёт плечом, чуть ли его не выламывает, чувствует, как горят щёки и как ей хочется и не хочется одновременно, чтобы он не спал, чтобы он её почувствовал и тихо спросил, что случилось. Как бы он приоткрыл проход, молча рассмотрел её, такую безнадёжно сидящую у его порога. И сам бы всё понял. Ничего из этого не происходит, и она опять опускает затылок к стене, старается надышаться, себя пересилить, сделать нужное движение и наконец либо отпустить, либо пойти к нему навстречу. Какаши-сенсей, проговаривает она про себя. Какаши-сенсей, повторяет она. Какаши. Сакура шатается вперёд, поднимается на ноги, держится ладонью за стену и валко отходит в сторону. Утром, только земли касается желтоватый рассвет, он стоит в проходе энгавы и хмуро перечитывает какое-то послание. Сакура подходит к нему со спины, смотрит, боясь поднять на него глаза, смотрит, как сокол, подобрав крылья, гнёт голову, разглядывая Какаши. – Принеси ему что-нибудь, – говорит Какаши. – Не отстанет. Сакура забирает с кухни оставшуюся с вечера рыбу, бросает птице и решается посмотреть на Какаши. Он хмуро перечитывает послание, сворачивает его и глухо поднимает взгляд на сад. – Что-то случилось? – решается спросить она. Он ведёт головой, скашивает на неё взгляд и ей явно представляется, как под маской плотно смыкаются его губы. А ведь будь всё иначе, он бы смог ей улыбнуться, посмотреть по-доброму, по-другому, и сделал бы ещё что-нибудь такое, что представляя сейчас, Сакура готова распасться на части. – Новости из столицы, – отвечает он. – Ничего такого, но и не вовремя. – Опять сын даймё? – М? Ты знаешь? Я и забыл, – говорит он. – Да, он. Не забивай себе голову, впереди долгая дорога. Он собирается развернуться и уйти в дом, но Сакура невесомым движением тянется к его локтю, не осмелившись дотронуться, и останавливает его. – Какаши-сенсей… Скажите, Конохе что-то угрожает? – Нет, – отвечает он и едва улыбается. И Сакура видит – врёт. Она согласно кивает, опускает руку, прощается с его фальшивой улыбкой, досматривает, как жадно птица раздирает клювом рыбу, пока Какаши скрывается в кухне и чем-то там гремит. Ей не по себе, но если признаться честно, она сама не знает, зачем спросила про Коноху. В самом деле, судьба Конохи её слабо волнует. У рыбы тонкие кости, и как те хрустят в птичьем клюве вовсе не слышно. Зато она слышит, как движется птичья туша, как птица перебирает когтями по траве, как рвётся рыбье мясо, и всё не может понять, неужели любовь внутри пересилила всё остальное, неужели за такой короткий срок смогла выбить из Сакуры всю её личность и всё, ради чего она жила до этого. В самом деле, такими категориями Сакура о себе не думает давным-давно. Неужели одна лишь единственная любовь на такое способна? Он – на такое способен? И почему ради Саске она была готова быть всем и сразу, но ради Какаши – единственное, на что она способна, – быть никем? *** К обеду они добираются до речного порта и нанимают катер, чтобы сократить путь. В лодке её сразу укачивает, клонит в сон. Сакура может собрать чакру по телу и контролировать своё состояние, но скользит взглядом вдоль Какаши, расположившегося на противоположной скамье, и лучше бы ей не видеть его вовсе. Всё дело в том, как он сидит, – закинув локоть на борт, и быстрый речной поток ветра взлохмачивает его волосы. Ему приходится чуть щуриться, как бы защищая лицо от случайных брызг воды. Он смотрит вперёд, расслабленно держа ладонь на колене, и Сакуре кажется, что вскоре он поймает её с поличным, всё заметит и всё узнает – увидит нездоровый блеск в её глазах. Конечно, увидит. Он сможет подумать, что ему показалось. Сможет подумать так раз или два, быть может – три. Но Сакура смотрела на него так намного, намного чаще, и вскоре Какаши всё поймёт. Заподозрит неладное. И что произойдёт следом, Сакуре страшно представлять. Потому что представлять тут и нечего: он закроется, прекратит любые попытки бестолковых дружелюбных разговоров, отвернётся от неё и близко к себе не подпустит. Она опускает взгляд на свои колени, обхватывает их пальцами, крепко сжимает. А когда от качки начинает убаюкиваться рваным, слабым, мирным сном, вновь проходит по прежнему кругу – всё вспоминает: как он на неё смотрел, как был рядом, как видел её, как один взгляд на неё потрошил его душу, как ему хотелось к ней вернуться, и как он ловил каждое её движение, как завороженно заглядывал прямо в неё и что там находил – и как любил то, что находил. Урывками всплывает город – по одной сцене или движению. Он медленно тянул с её плеч блузку, неторопливо, едва тёплыми пальцами расстёгивал пуговицы. Гудит лодочный мотор и слышно, как ветер пробирается, пробирается и вылетает вновь через корпус катера. Он оглаживал ключицы, вычерчивал их линию, и от буйного течения лодка подпрыгивала на волнах. Он горячо целовал её шею, горячо дышал, и кожа покрывалась мурашками от контраста его кожаного прохладного лица. Лодка тормозит перед крутой излучиной, гул мотора разрастается, через полупрозрачную пелену век сонно проглядывает его силуэт. И когда он наконец поставил её перед собой, и в голове её прозвучали слова, которые проговорить он никак не мог, Сакура может увидеть его глаза – их бездонную печаль, смертельную тоску по ней и по тому, как качалась каюта, и как блестело, отражая поверхность их маленького мира, крошечное зеркало. Лодка плохо вписывается в поворот, Сакура просыпается и долго не может сообразить, не привиделось ли ей это: когда она открыла глаза, Какаши на неё смотрел. Смотрел очень внимательно и мимолётно, отвернулся, уткнувшись в свою книжку, почти тут же. Только взгляд его Сакура поймала и хорошо запомнила – будто был у неё секрет, и он теперь его знает. Она поднимается, приглаживает волосы и оборачивается на капитана – капитан её секрета не знает, всего лишь безразлично ведёт лодку и рассматривает поток реки. – Сколько нам ещё ехать? – спрашивает она не своим голосом. – Полтора часа. Ты спала минут двадцать. – Да уж, – выдаёт она и неуклюже тянется к рюкзаку за бутылкой воды. Движение выходит слишком неуверенным, рваным, сонно-суматошным, таким нелепым, что Какаши приходится вновь на неё посмотреть. Взгляд на книгу он опускает только когда Сакура, рискуя свалиться со скамьи, перевешивается вниз и цепляет лямку рюкзака, тащит его к себе по полу. В самом деле, какие у неё шансы его заполучить? Обратить на себя его внимание? Просто одна нелепая девчонка, ничего выдающегося. И он – Хокаге уже. Сам он не сообразит, но если и должной устойчивости не проявит, старейшины быстро подыщут ему подходящую невесту. Какую-нибудь из очень богатой семьи, согласованной с даймё, может, из семьи самого даймё, чтобы урегулировать назревающий конфликт со столицей. Так и будет ведь, и будет так лучше всего. И Какаши, преследуемый долгом, преследуемый деревней, сделает для неё всё. В самом деле, это всё, что он ещё способен любить. Сакура жадно глотает воду, и чувствует, как сдавливает горло и к глазам подступают слёзы. Сама придумала – сама обиделась. Так в её стиле, стиле бестолковой девчонки. На неё Какаши посмотрит в последнюю очередь. Она злобно, исподлобья, поднимает на него глаза. Он читает свою книжонку и ни о чём не подозревает. А ведь несколько месяцев назад он оторваться от неё не мог, он себя от неё с мясом отдирал, только чтобы ей не навредить, только чтобы не вернулось то неведомое нечто, что гнило вместе с ним и его любовью. Подумать только: всего несколько месяцев назад. Сакура старается не вспоминать, старается отринуть прошлое, если и позволять Какаши быть в мыслях, то быть только в Городе, пугать её там своим отсутствующим лицом. Она хмуро опускается обратно, откидывается на спинку скамьи, укладывает локоть на борт и устало чешет глаза. Терпеть его ещё полтора часа, терпеть его ещё день, ещё два или три, терпеть ещё целую жизнь, быть рядом и видеть этот безразличный взгляд. Она и злится и перестать думать о нём не может – куда там, когда так рядом. Хватит пары движений и протянутой руки, нескольких фраз и сильно выразительных взглядов. Он и поймёт и не поймёт одновременно. Он заметит и не увидит ничего. Он почувствует, и слабый пламень далёкого воспоминания, дрогнув, потухнет. Сакура отворачивается к борту, к волнениям реки, к полосе берега, всё удаляющегося и мельчавшего от близости устья и вязкой заболотости. Нарастает ветер, учащается гул, в сон клонит мирный и спокойный, только слишком холодный и какой-то одинокий. Она скупо поджимает губы, мажет взглядом по густой пене из-под борта лодки, скучающе разглядывает водные брызги. Она знала, что так будет. Когда он только обозначил, когда только рассказал. Она знала, что всё так и случится. Что это будет невыносимо, отвратительно – невыносимо-отвратительно на него смотреть. Она знала об этом тогда, когда выбегала из клиники в стране Молний и неслась по узким улицам подальше от страшного будущего, его безразличия и мучительных воспоминаний – и прямо к ним же и угодила. Теперь, спустя несколько месяцев. Впрочем, что будет дальше, Сакура знает тоже. *** Вместо него появляется что-то иное. Что так получится, Сакура, конечно, знала. Она поэтому и прогоняла его всё это время и не хотела с ним говорить. Потому что стоит вместо него появиться нечто иному, она тут же вспомнит, как было тогда, как было раньше, и что всё встанет на свои места. Вид у него совсем другой. Не тот, к которому она успела привыкнуть – в зрачках слабо плещется муть забытых воспоминаний. Она свыклась с обычным Какаши, безразлично глядящим сквозь неё. Теперь в отражении его хрупко возрождается забытая, глубокая печаль. Глубина её низкая – Сакуре по колено. Но даже такого погружения ей хватает, чтобы не суметь от него отвернуться. – Вы решили прогулять свой день рождения? – спрашивает она, когда он подходит ближе. Для середины сентября привычно жарко. Солнце истерично жарит землю, от ветра с деревьев валятся крупные каштаны, у реки прохладно свежо. Она знала, что он сюда придёт, что сбежит со своего праздника и пойдёт её искать: то, что раньше казалось невозможным, втайне желаемым, теперь – самая большая вероятность на свете. – Почему-то за меня самостоятельно решили этот вопрос, – говорит он, перешагивая на её камень. – А я даже и не вспомню, когда праздновал в последний раз. – Самое время наверстать, – отвечает она, отворачиваясь. Теперь её очередь делать вид, что он ей безразличен. Ей слишком нравится, как волнуется, трепещет та зыбь забытых воспоминаний. – Я побуду тут немного, ты не против? – перебивает её Какаши и садится рядом. Она знает, что в резиденции его ждут часам к шести. Пока что только четыре, и он может никуда не торопиться. Вряд ли бы Какаши в принципе куда-то торопился, тем более по такому поводу. Тем более, когда нашёл её. Признаться в том, зачем она сама сюда забрела, у Сакуры сил не хватит. Но себе она признаётся, и признание это слишком приятно укладывается у неё в голове. Она вспоминает, как было тогда, когда ещё был прежний Какаши, пусто глядящий сквозь неё. Как каждое её движение было сделано специально, направлено только на него, как он этих движений не замечал и обрывал всё одним своим безразличным видом. Как позволял ей на себя заглядываться, не отрывать взгляда, как трепетало слабое сердце. И как теперь ей незнакомо отдаётся новое ощущение – неведомой, сомнительной силы. – Делайте, что хотите, – говорит она равнодушно. Она ловит его странный, осторожный взгляд, недоумённое молчание после. Она знает почему – тон у неё был неоднозначной частоты. Ещё парочка таких фраз и он решит, что она с ним заигрывает. Она чуть мнётся на месте, поджимает колени, опускает взгляд на воду, пережимает ладони между бёдер. – Кстати, – говорит Сакура. – Поздравляю. – Спасибо. – Подарка нет. – И не нужен. – Правда нет. Я даже забыла. – Хорошо. Ничего страшного. – А Наруто придёт? Приглашение мне не присылали, но если будет Наруто, может, я могу зайти? – Ты можешь зайти, конечно, – отвечает он, – но насчёт Наруто я не уверен. – Тогда и смысла нет идти, – вздыхает она. – Наверное, – отвечает он. – Нет, наверное. Разговор их замирает, и она чувствует, как нечто неясное, нечто иное пытается к ней дотянуться. Сакура задерживается в этом моменте, оборачивается на него и понимает, что запомнит его таким навсегда. *** Вдоль дороги тянется пейзаж. Пейзаж как во сне: с правой стороны луна-парк, с левой – банановые плантации. Из окна виден бедный изгиб чёртова колеса, старые, покачивающиеся кабины. Они добрались до места только вечером, и на аттракционах уже слабо мигают огни. Она устала за день, и узкая ванная комната казалась сильно привлекательной, пока она не увидела вид из окна кухни. Какаши не совсем понял, почему Сакура попросила идти его первым, хотя пару раз за дорогу недовольно вздыхала, вечно чесала шею, поправляла волосы и протирала тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Здесь жарко. В воздухе стоит странный запах: душный, солёный, раскалённый. Сакура плохо представляет, что здесь происходит летом, но сейчас вечером на улице за весь день становится немного прохладно. Она выгибает руки на тонких кованых перилах, поднимается на носочках, вглядывается в дорогу снизу, вспоминает, что когда-то он рассказал ей о пачке сигарет: докурю, и тут же тебя забуду. Она где сейчас, интересно? Он нашёл её в своём кармане и не понял, что та там делала? Или для него в этом не было ничего из ряда вон выходящего? Он тоже, увидев этот пейзаж, задумается о сигаретах? Сакура смотрит вперёд – да, в этом внеземном, ирреальном пейзаже не хватает только сигареты. И его ленивой, согбенной, босой походки, которую она вот-вот почувствует за своим плечом. Она вдыхает здешний, странный запах и, крепко держась за перила, проваливается внутрь себя. В Городе высокие стены. В Городе одинаковые дома и одинаковые люди, в Городе она не делает ничего. В городе был Город. Наутро Сакура понимает, что её так смущало всё это время. Наверное, подозревала она и до этого, но и сравнить было не с чем – в обычной жизни она не видит из окна луна-парк и банановые плантации – пейзаж из сна. Пейзаж во сне оказался немного иным. Точнее – иным полностью. Одновременно и пейзажем из сна, одновременно и из другого пространства. Странным всё было с самого начала, с самого утра. Она проснулась раньше Какаши. Мёркло просачивался бледный рассвет сквозь занавески. Наверное, это ей только казалось – струящийся по полу свет был внятно ярким, совсем дневным. Она попыталась найти часы, но ничего из того не вышло – часов в Городе не существовало. Она подумала, что они проспали, но такого никак не могло произойти: всё это время Какаши, как заведённый, вставал вовремя. Она думала его растолкать и разбудить, попробовать узнать, быть может он понимает, как изменилось течение жизни в Городе сегодня, но посмотрела на его мерно поднимающуюся спину, на безмятежный силуэт в слабой темноте и решила на спешить. Всё же, когда ещё она такое увидит? Быть может, сегодня у неё получится разгадать секрет его безвкусного завтрака? Разгадать, конечно, не вышло. Оказалось, что в доме у них нет никакой еды: все полки в ящиках, в холодильнике были абсолютно пусты. Даже посуды она не нашла. С вечера изменилось кое-что – дверь в кабинет была немного приоткрыта. Сакура заглянула внутрь, она знала, что это за место – место, вход в которое ей запрещён. Она знала, что ступать в него нельзя, что есть там что-то, что стёрло его лицо, что скрывает Город, что ей нельзя видеть, и если вдруг она в него зайдёт – Город обязательно узнает. Сакура заглянула внутрь, аппарат с громкими клавишами стоял у стены, шумно работал, что в тишине остального дома казалось, будто своим громким гулом он вспарывает холодную, утреннюю тишину, экран его светил в темноту комнаты, и клавиши – клавиши стучали сами по себе. Она видела, как нечто невидимое нажимает на кнопки, прерывается, продолжает по ним стучать, и по экрану то торопливо, то совсем медленно ползут невнятные строчки. Наверное, поняла она их звук только потому, что привыкла понимать, что говорит Какаши, когда говорить он физически не мог. Наверное, поняла она их потому, что так захотел Город. Звуки клавиш переливались, выбивали чёткий ритм, сплетались звуками и словами. Всего двумя словами. Неважно выглядишь, сказали они ей.