часть 19. как ты оборачиваешься

– Мы переживаем, – говорят по ту сторону мира. Это говорит Мебуки Харуно, уже сумевшая довести себя до истерики. И, чтобы обозначить свою значимость, добавляет: – дочка. Сакура её не слушает – по ту сторону мира. В нём Сакуре сказали, что хотят на неё посмотреть. – Что же они с тобой сделали, дочка?! Разве можно так? Я знаю, ты – куноичи, мы сами были шиноби, но никто, да и никогда не делал с нами… такое! Они же твои наставники, учителя! Он ставил её на ноги, проходился по её бёдрам широкими ладонями, пока за его спиной мерцал жёлтый свет и дрожал корабль на зимних морских волнах. – Куда же Цунаде-сама смотрит? А Какаши-сенсей? И оба – Хокаге! Что же с тебя возьмёшь, моя бедная девочка? Ты только посмотри на себя. А ты… ты куда смотришь? Не видишь разве, во что ты превратилась? Сакура смотрит, во что она превратилась, – она как раз вышла из душа после рабочей смены. Какаши как раз приготовил ужин, опять еда без вида, вкуса и запаха. Да и Какаши – без Какаши. Сегодня Сакуру это, однако, не волнует. – Что ты-то с собой сделала? Разве можно так с собой? Ты же знаешь, что с тобой происходит. Почему не обратишься ни к кому, не пожалуешься? Что ты, зря спину рвала, жизнью своей жертвовала? Молчишь? Молчи! Сама с ними поговорю. Ничего сделать не можешь, как вперёд лезть – так пожалуйста, а как о себе побеспокоиться, то к маме. Мама им всё выскажет, можно разве так с моей девочкой? – Хватит, – говорит она. Сегодня её это не волнует, потому что завтра – важный день. – У меня всё нормально, – продолжает Сакура. – Последние дни тяжёлые. Но я справляюсь, ничего не поделаешь, работы много. Мам, правда, – говорит она, подняв взгляд на Мебуки, – всё хорошо. Просто устала, Цунаде-шишо и Какаши-сенсей здесь не при чём, не нужно к ним ходить. – Сакура, – роняет Мебуки. Ей тяжело, и Сакура старается её понять. Но завтра у неё важный день. – Ты хоть к нам с папкой заходи. Знаешь, как порадуется? Он ведь обижается на тебя, между прочим. Говорит, совсем забыла, не приходит, не вспоминает. Приходи на ужин, ладно? Тут вот перекуси, я тебе принесла. К семи, хорошо? – Хорошо, – обещает Сакура. – Приду. Здесь только закончу. Она готова пообещать матери всё что угодно, лишь бы поскорее оказаться в одиночестве. Завтра у неё важный день. Только когда Мебуки наконец уходит, оставляя после такой мягкий материнский запах себя и еды, что у Сакуры скулы сводит, – она ведь когда-то обожала это ощущение, всё хотела скорее к маме, всё думала, как окажется в её объятиях, обижалась, устраивала истерики, рыдала во весь голос, если у той не получалось уделить дочери внимание. А сейчас что? Что случилось сейчас? Хотя бы, Сакура знает, куда она хочет теперь. Она прикрывает глаза, с окна тянет весенний, лёгкий воздух. Везде всё цветёт и пышет, вычурный закат лоскутом накрывает поляну перед госпиталем. Она могла бы послушать мать и выйти на улицу, пройтись по деревне, оставить бумаги на завтра – перебери Сакура их сейчас или завтра, ничего не изменится. Она отмажется от Какаши, сказав, что забыла. Даром, что Какаши ничего предъявлять ей не будет, – он сам забыл, ему не до этого. Но завтра важный день – завтра понедельник. Расписание Сакуру не щадило, Цунаде, кажется, канула в небытие, Шизуне не выпускали из резиденции, её стандартный график давно извратил сам себя. Сакура работала десять дней в неделю и тридцать часов в сутки. Её предупреждали, ей говорили, она делала вид, что понимает, но в самом деле была отсюда далеко, в городе с высокими стенами. В городе высокие стены, в городе одинаковые дома и одинаковые люди, в городе она не делает ничего. В жизни Сакура делала всё, стены были валкими и шаткими, люди и дома – чёрт пойми какими, и всё шло кувырком, и не существовало никакого порядка. В городе был Город. И важный день. И ещё нечто важное, что она видела, стоило только прикрыть глаза. Она пыталась бороться со сном и Городом, пыталась не спать, и как-то сама не поняла, как оказалась в этой тугой петле: Цунаде исчезла, Шизуне помочь не могла, госпиталь остался сам по себе, и все дружно, как по мановению, повернулись в её сторону. В Городе была совсем другая жизнь. В самом деле, ни черта Сакура не делала. Она только собирала тонну бумаг по кабинетам, запиралась у себя, скидывала это всё на стол, открывала окно нараспашку, падала в кресло и закрывала глаза. Только ждала, пока всё само развалится, пока в хаосе порядок отыщется сам, пока кому-нибудь другому это не надоест, найдётся крепкая рука и возьмёт всё в свою жилистую ладонь. Сакура смотрит на свои ладони, раскрывает пальцы по очереди. Из пакета Мебуки чем-то вкусно тянет, наверняка контейнеров десять притащила. Или, как вариант, продолжает думать Сакура, её не вызовут на ковёр. К Какаши-сенсею. И может быть тогда он посмотрит на неё по-нормальному. *** Завтра важный день. Они долго его ждали. Какие эмоции испытывает Какаши по этому поводу, Сакуре не известно – на его лице нет эмоций, на его лице нет лица. Ей только хочется думать, что он в самом деле рад и ждёт этого так же, как она. Не зря в Городе это самая особенная процедура, самый важный день в жизни. Важнее, пожалуй, только те дни, что наступят после. Возможно, в будущем настанет очень много важных дней. Сакура ничего об этом не знает, она всё хочет спросить у администратора в своей парикмахерской для собак, только постоянно забывает. И вид у той совсем не располагает к вопросам – совсем не похоже, чтобы Город разрешил ей через это пройти, это испытать, этим стать. Единственное, что знает Сакура – администратор живёт в Городе дольше неё, и знает больше неё. Возможно, она даже видела Город, когда тот стоял здесь голый, обнажённый, не обнесённый стенами, не укрытый от неизвестного мира. В конце концов, она была единственной, кто вообще хоть когда-нибудь заговаривал с Сакурой. Взять даже Какаши – он ведь не сказал ей ни слова. Ничего Сакура так от него и не услышала. – Почему же так? – спрашивает она у администратора. – Кто знает, – пожимает плечами девушка, – почему-то Город решил забрать его голос. – А лицо? Почему у него нет лица? Мне ведь это не кажется? Как мы сюда переехали, его лицо исчезло. Девушка замолкает, Сакура не видит её взгляда, но ощущает на себе: долгий, протяжный, даже в чём-то надменный. Будто это Сакура сошла с ума, и всё, произошедшее с Какаши, – само собой разумеющееся. – Это всё, что тебя волнует? – спрашивает девушка. – В первую очередь. Он, всё-таки, мой муж. Я не понимаю, за что его лишили лица и голоса. – Улицы Города расходятся, – ответила она. Это означало: «никто не знает, что задумал Город». Ещё они говорили: «за углом не видно дороги», «под фонарём не узришь небесного светила», «человек шагает, Город направляет», «ветер в руку не поймаешь», «за стенами ничего нет», «всё», «хочу на тебя посмотреть», «завтра важный день». Завтра важный день, вспоминает Сакура, заканчивает разговор и удаляется в свой кабинет. Почему-то здесь, в этой парикмахерской для собак, тяжелее всего держать мысли в порядке. Она смотрит за окно – знакомый вид, тот же самый, что и вчера, и позавчера, и каждый день тому назад, не меняющаяся погода, статичный воздух, картинка, прилипшая к миру, как древняя гора. Важный, напоминает себе Сакура. Собирается с мыслями, концентрируется в одной точке, не позволяет векам тяжело упасть, не позволяет себе увидеть за ними жёлтый, тёплый свет, покачивающуюся каюту на мерных волнах. Завтра всё наконец закончится, начнётся что-то новое, грандиозное, всё изменится, наступит много важных дней, незабываемых дней. Завтра ей наконец установят влагалище. *** Просыпается Сакура под пять утра. Уже почти рассвело, розовые всполохи первого солнца ещё держатся в далёких углах, в тенях на земле, но с окна влажно, тепло тянет свежим воздухом. Она просыпается в ворохе бумаг и недолго держит сон в голове. Она только первые мгновения глупо улыбается, что в другом мире, где-то там далеко, в глубине её подсознания, существует некий Город, отбирающий у своих граждан функцию к деторождению и выдающий её только по своим, неизвестным рассуждениям. Далее Сакура начинает воспринимать это за чистую воду – ну, подумаешь, отобрал Город её влагалище, что же тут поделаешь? Важный день, да, напоминает себе Сакура. И решает с ним не тянуть. В самом деле, она не вспомнит, чем закончилось вчера. Когда ушла мать было около пяти-шести часов вечера. Сакура пообещала прийти к ней на ужин, у неё остались неразобранные документы, кажется, она что-то ещё обещала какому-то пациенту. Но если с ужином и бумагами ещё можно разобраться, вспомнить имя пациента уже невозможно. Сакура решает, впрочем, что и с ужином, и с бумагами делать, в общем, тоже ничего не стоит. И оставляет всё, как есть: ходила ли она к родителям, она уже не вспомнит, что делать с этими бумажками – тоже. Родители стерпят и переживут, кому нужны эти бумаги – она и понятия не имеет, но если вдруг кому-то нужны, он сам придёт. Так всё в жизни устроено – ничего никому не нужно, а всё, что нужно – обман. Сакура поднимается с кресла, хоть что-то она не забыла, скидывает халат, бросает его на спинку, думает, неплохо было бы сполоснуться перед важным днём. Проблема обнаруживается спустя минуты две – она понятия не имеет, куда забросила ключи от квартиры. В ней Сакура не была… дня три? Она не знает. Она куноичи – она могла бы и взломать дверь, но после придётся объясняться с хозяйкой, менять замок. Какой толк, если через неделю или две она вновь их потеряет? Зато у неё есть другие ключи. Кто это придумал, ей неизвестно. Знает Сакура одно – где-то в столе валяется огромная связка ключей от личных ящичков. Содержимое стола она не трогала, он ей достался от Цунаде – у неё есть небольшой шанс их найти. И ещё Сакура знает, что некоторые медсёстры приносят чистое бельё, чтобы помыться после смены. Сакура знает, что негигиенично, некрасиво, попросту подло, но всяко лучше, чем пытаться сейчас найти ключи от квартиры, на минусовом этаже всё равно никого нет, все, полусонные, заспанные, либо торчат в сестринской, либо клюют носом в регистратуре, никто её даже не заметит. Сакура наглеет окончательно: она никуда не прячется, в первом попавшемся шкафчике находит сменное бельё, чистую футболку и прямо тут, в соседнем помещении, принимает душ, не волнуясь, не столкнётся ли она с владелицей украденных вещей или нет. Сакура потом всё вернёт – это и не кража никакая. И вообще, начальству нужно помогать. Ей бы и Цунаде так сказала. Сакура уверена, что узнай Цунаде, в каком состоянии она находится, без вопросов одобрила бы каждое её решение. Так устроено, и так всё решается. Сегодня важный день, решает Сакура, и выбрасывает свой грязный, ношенный бюстгальтер в мусорное ведро. Футболка, которую она стащила, чуть приталенная и облегающая, самое то для важного дня. Заканчивает Сакура к шести утра. На кухне столовой ещё никто не успел проснуться, и Сакура тащит вечерние остатки для ночной смены себе в кабинет. То, что еду матери она даже не открывала, Сакура не вспоминает. Потом доест. Кусок в горло не лезет. Она наливает стакан воды из бутылки, оставленной под подоконником, удивляется странному, чуть скисшему вкусу, выливает оставшуюся часть в цветок, чувствует, как живот начинает мутить, и вываливается корпусом в открытое окно. Ей нравилось так налегать на подоконник, дышать весенним воздухом, закрывать плотно дверь и через неё кричать, что она занята, всех игнорировать, притворяться, что её нет на месте, а после медленно пропадать, проваливаться в иной мир. Он не говорил ей ничего конкретного, ни времени, ни цель посещения. Но Сакура всю неделю вспоминала его слова, его дурацкую улыбку. Он просил заглянуть её в понедельник. Она всё возвращалась к его словам, проецировала его кабинет в своей голове, и образ его, и вид, и голос возрождались в её памяти: в четверг она скромно прикрывала за собой дверь, в пятницу он долго, томительно молчал, прежде чем начать разговор, в субботу он говорил что-то стандартное, про дела деревни, общие цели и планы на будущее, в воскресенье она пошла дальше – и чуткий голос Какаши спросил, почему она так смотрела на него, когда они виделись в прошлый раз, он сказал, что кое-что вспомнил, и не может ли она ничего припомнить из того, что было раньше, он всё сидел здесь, думал, и его прошило насквозь старым дежавю – в похожем баре она уже когда-то на него смотрела, и после он трахал её на раковине в грязном туалете. И вот, наконец, настал понедельник, и либо блажь её фантазий разлетится на части, либо сумасшедшая, бредовая любовь вспыхнет вновь. Либо Какаши останется Какаши-сенсеем и будет говорить о скучных делах скучной Конохи, где даже стены – номинальные, слишком условные. Тогда, рассуждает Сакура, шагая по пыльной дороге, она совсем не против остаться в Городе навсегда. Явно существуют какие-нибудь шинобские примочки, чтобы очутиться там и назад не вернуться. Что-нибудь вроде Бесконечного Цукуёми. По крайней мере, в Городе что-то происходит, что-то случается, дороги его расходятся. – Вам назначено на десять, – говорит секретарша за ресепшеном. Сакура сверяется с часами – только половина восьмого. Не будет же она в самом деле его столько ждать? А как же гордость, чувство собственного достоинства и тот факт, что он даже не предупредил, что что-то там ей назначал. Ладно, решает Сакура, потом разберётся. Она доходит до дивана, тянет носом воздух прохладного, пустого коридора, ёжится от холодной кожаной обивки и возвращается к Городу. Он не всегда был Городом. Он стал таким после того, как Сакура узнала, что и в нём есть важные дни. И с каждым разом, что она оказывалась там, Город начинал обрастать своими странными, причудливыми правилами. Признать даже то, что у Какаши не было лица, – оказалось тяжело. Сначала она просто думала, что он не говорит, что общается с ней каким-то своим, чудаковатым языком, он не говорит ничего – но она всё понимает. Одинаковые дома, одинаковая одежда, одинаковые люди, парикмахерская для собак, которых не существует, – всё было слишком легко не замечать, когда он провожал и встречал её с работы, по ночам ставил перед собой, раздевал догола, говорил «хочу на тебя посмотреть», и мир дрожал и сыпался, заливался тёплым светом, и его горячие широкие ладони скользили по её голой коже, каюта качалась, он сливался с жёлтым сиянием, и ничего не имело значения. Сакура понимает, что начинает дремать. Он не успевает перед ней предстать, она открывает глаза, как только чувствует качку корабля в море, оказывается в прохладном пустом коридоре. Где-то за углом гудит кофейный автомат, она откидывает голову на спинку, вдавливает затылок в стену, просто смотрит перед собой немигающим взглядом. Хочется в Город. Хочется попасть туда и попытаться запомнить, что ей стоит узнать о нём побольше. Если она начнёт расспрашивать всех подряд, не решит ли Город, что она – опасный, неконтролируемый элемент? Быть может, Городу только оно и нужно: чтобы жители слушались его беспрекословно, жили в одинаковых домах, носили одинаковую одежду, не имели лица и голоса, не задавали лишних вопросов. По крайней мере, у неё ещё есть здесь. И она всегда может сюда вернуться. По крайней мере, пока. Быть может, думает она, отклоняясь от спинки дивана, там они видели Город? Сакура думает об этом, не может больше отвлекаться на шум кофейного аппарата, поднимается на ноги и заходит за угол. Она берёт кофе со взбитым молоком, не находит сахар, долго дует на него, всё думает, но думает обо всём и ни о чём одновременно. Если они видели Город, в чём тогда Какаши себя обвинял? Что такого он сделал там, что после чувствовал такую вину, с которой никак не смог справиться, и так разрушительно пал перед ней, что появилась голова? И почему Сакуру так тянуло к нему? Она дует ещё, делает глоток, прохаживается вдоль стены, огибает её, возвращается к дивану. В Городе не было ничего из их общего сна. Думая об этом сейчас, она могла явственно вспомнить, как первое время ходила по Конохе, останавливалась и что-то вспоминала из далёкого, забытого сна, чувствовала на себе прикосновение воспоминаний, ничего конкретного никогда вспомнить не могла, но ощущение это, точно кто-то касается плеча тёплой рукой и ведёт по известным чувствам, – запомнила хорошо. В Городе такого не было. В Городе тяжело было представить себе чувства, ощущения, даже воспоминания исчезали сами по себе со временем, в Городе вообще ничего не было, стерильное, пустое, строгое место. Не было даже его лица и голоса, одно только знание, что она, вроде бы, его понимает. Это единственное преимущество Города – здесь Сакура его совсем не понимала. Ей надоедает ждать, часы возле кофейного автомата показывают только восемь утра. Полчаса – уже слишком. За всю жизнь Сакура ждала Какаши слишком долго и часто, чтобы поторопить его хотя бы один раз. Кофе она не допивает, ставит стакан на неустойчивый подлокотник дивана, поднимается на верх башни и для приличия стучит несколько раз в день. Ей никто не отвечает, Сакура дёргает за ручку. Какаши сидит, опустив голову в какой-то документ, медленно отталкивается ногой от пола, крутится в кресле с неспешным, ленивым вращением. – А, извини, – говорит он, подняв на неё голову, – не хочу кричать, что я на месте. – Вы меня звали. Он о чём-то думает, отведя взгляд в сторону. Ей его взгляд не нравится – он поднимет его и будет смотреть на неё, как на пустое место, как бы сквозь неё, как бы как всегда. – На десять же было? – спрашивает он, сверяясь со временем. – А, ладно, на десять всё равно не получится. – И зачем время ставили, если не получится, – фыркает Сакура. – Тут, оказывается, невозможно составить график, – отвечает он устало. Ей даже не верится, что она когда-то полюбила этого человека, что он когда-то её любил, любил так сильно и безумно, что ему пришлось её забыть. Что в реальном мире у него есть лицо и голос. И ей не верится, что от этого голоса у неё до сих пор поджимаются колени. – Как дела? – почему-то спрашивает он. – Нормально? – Ты садись, не стой там. Она подходит ближе, садится на стул перед столом, немного жалеет, что он пригласил её сесть, – за такой стопкой бумаг видно, пожалуй, только её макушку. – Сейчас, я это уберу. Кошмар какой, и это с позавчерашнего утра. Сегодня ещё столько же принесут, – ворчит он, собирая бумаги и отставляя их в сторону. – Кому оно надо, я так и не разобрался. Откуда столько макулатуры взялось, тоже не ясно. При Третьем я такого не помню. А ты? Сакура пытается вспомнить, ничего не выходит. – Я вообще ничего не помню. – А я помню… Не было. О чём мы там с тобой?.. – спрашивает он в никуда. Сакуру это веселит. Какаши тоже стал рассеянным, невнимательным, не знающим, куда сосредоточить своё внимание. К нему, интересно, приходят образы по ночам, толкают его во внеземное пространство воспоминаний и сумасшествия? Представляет ли он себе, догадывается, чей образ всплывает перед ним от ночи к ночи? – Ни о чём. – Жмёт она плечом. – Вы зачем-то попросили к вам зайти в понедельник. Я пришла. Какаши смотрит на неё так, будто она этот разговор выдумала, будто он об этом впервые слышит, будто он не ждал этого так же, как ждала она, как каждый день представляла, как войдёт в этот кабинет, как он начнёт разговор, о чём будет говорить, как будет на неё смотреть, как будет вспоминать; как однажды потеряет дыхание от странного дежавю, вспомнит, что забыл. – Я тут совсем… Да, в общем, – вспоминает он. – Хотел спросить у тебя… Цунаде вернётся через неделю, она говорила? Сакура отклоняет голову – никто её не посвящал. – И мы думаем, как бы плавно ввести тебя в должность. Тебе вообще там как, нравится? Сакура не знает, что ответить. Она даже не знала, что нынешний бардак – не навсегда, что завершить его сможет только удачный случай, а не вполне запланированное возвращение Цунаде. – Я привыкаю, – отвечает она неуверенно. – Тяжело, но мне ещё нужно освоиться. – Поэтому мы решили ввести тебя в должность в августе, возможно, ближе к сентябрю. Пока побудешь её секретарём, с практикой повременишь, нужно изучить административную составляющую. Обращайся к Шизуне тоже, она с этими моментами лучше знакома. Возможно, даже лучше Цунаде. Это первое. А второе, – начинает вновь вспоминать Какаши, – когда она вернётся, нужно отлучиться в страну Чая. По твоей части, новый договор по медикаментам. У нас есть один со страной Травы, но его пролонгировали год назад на сильно невыгодных условиях. Нужно сравнить старый договор с их предложением, посмотреть на месте на их производства и выбрать, по каким пунктам нам лучше сотрудничать. Справишься? – Это одиночная миссия? – Нет. Со мной. У меня, скажем так, турне по нашим малым соседям. Он продолжает ещё что-то говорить, рассказывать, к каким ещё соседям его вынуждают заявиться обязательства, но Сакура его уже не слушает – в голове звоном отдаётся «со мной». И всё же хорошо, что здесь у него есть голос – вообразить в своей голове, как он это произносит, невозможно. Он говорит что-то ещё, про отдел закупок, старый договор, сколько всего у них будет дней, что им предстоит столько работы, говорит про команду, и очередные контракты на какой-то металл, продажу леса, оружия, деньги. Но Сакура его не слушает, она там, далеко, – «со мной». И всё же: – Вообще, неплохо было бы запланировать встречу в стране Молнии. Райкаге всё хочет похвастаться их медицинскими технологиями. – Это Сакуре приходится выслушать, её пробирает мелкой дрожью. – Тебе понравится, я думаю, – улыбается он, – я о них кое-что слышал, хорошие аппараты. Но это позже, сейчас денег всё равно нет. Ей никто и никогда не говорил такую ерунду с такой улыбкой. Умение Какаши-сенсея смотреть сквозь людей достигло невообразимой, наивысшей точки. Она очень хочет прямо сейчас оказаться в своём кабинете, открыть окно, откинуться на спинку кресла, прикрыть глаза и очутиться там, где она, полностью обнажённая, стоит перед ним, и он, гладя её ладонями, будет говорить: «хочу на тебя посмотреть со мной». Она впервые его увидит, вытолкнет себя из тела, сможет увидеть всё и посмотреть на себя «со мной». *** Ничего не выходит. Нигде она не оказывается, ничего не слышит и ничего перед собой не видит. Когда ей вручили старый договор, Сакура поняла, наконец отчётливо поняла, что именно ей следует изучить, какое дело ей доверили и какую ответственность она несёт. И что нигде оказываться ей нельзя. Лучше всего вообще забыть про Город. И если и спать, если и проваливаться во сны, никакого Города там не видеть. К обеду она заканчивает с бумагами на своём столе. Заканчивает, конечно, сильно сказано, – она цепляется взглядом за первые имена в документах и относит их обратно адресатам, говоря самостоятельно с этим разобраться. Делегация – единственное, на что она может рассчитывать в своём состоянии. Ей приходится выполнить и стандартные свои обязанности, Цунаде оставила ей какой-то список с чрезвычайно важными делами. Сакура проходится по нему, прикидывает, что чрезвычайным вовсе не является, со всем остальным управляется за несколько часов и оказывается готова приступать к поручению Какаши-сенсея. Только всё идёт не по плану – потом заявляется мать, начинает ругаться, что Сакура пропустила ужин, расстроила отца, её расстроила. Сакура совестливо жмёт губы, опускает взгляд в пол, понятия не имеет, что ответить, чем оправдаться, лепечет что-то про обилие работы и, не представляя, как ещё её успокоить, встаёт с места и говорит, что готова идти прямо сейчас. Она не знает, где ей лучше, – в Городе, где она медленно, постепенно сходит с ума, становится зависимой, или здесь, с родителями, которые не могут остановиться в своих упрёках и попеканиях. И радости от возможности наконец видеть собственную дочь. После такого вечера Сакура уверена, что когда она окажется дома, никакое выполнение поручения ей не светит – она без сил завалится на кровать и окажется в Городе. Она просто не сможет ему сопротивляться. Не сейчас. Хотя бы только почувствовать качку каюты, ощутить на себе его горячие руки, его испытующий взгляд и услышать слова. С кроватью выходит накладка. Стоит ей выйти из родительского дома в девятом часу вечера, она вспоминает про ключи. Останься она в здравом рассудке ещё хотя бы день, точно сможет их найти. Но прямо сейчас у неё нет этого дня-здравого-рассудка. Сакура высекает ровный круг в окне Лезвием Чакры, решая, что заменить стекло не так накладно, как менять развороченный замок. Она забывает, как выглядит квартира, какой она оставила её в последний раз. Здесь вообще нет ничего знакомого. Она даже ожидала увидеть их дом в Городе: кухню напротив входа, широкий отворот к столовой, гостиную дальше по коридору, уходящему влево, перемычку между небольшими, жилыми комнатами. Ничего этого здесь нет – у неё вообще одна комната, студия, ничем не разделённая, на диване гора одежды, и грязной и чистой наверняка. Она вспоминает, что утром украла чужие вещи, да так в них и проходила целый день. В холодильнике пусто, над стаканом недоеденной лапши вьются мусорные мошки. – Лучше бы не возвращалась, – бурчит она про себя. Запихивает вещи одним комом в шкаф, вынуждает себя выйти из квартиры и выбросить мусор, сложить грязную посуду хотя бы в раковину, протереть потёки со стола, и, максимально приглушив свет, чтобы комков пыли повсюду было не так видно, взяться за договор. *** Льющийся витиеватыми линиями развод на поверхности стола. Между зазубринами, покрытыми лаком, тянутся невидимые потоки реки – это на одном углу. На другом – лабиринт. Она воображает группу путешественников, проходящих через узоры её стола: они вступят с краю, унесутся в древесные берега на хлипкой лодке, растеряются по лабиринту, чудом встретятся вновь и обомлеют на месте – перед ними возникнет непроходимая гора – целая стопка документов. Сакура путешествует вместе с ними пальцем, пытается взобраться на подножье, перебрать первые слои, но бросает эту затею. Прошло три дня. Три дня она не спала – а теперь с ума сходит, полчаса уже разглядывая рабочий стол. И в Город хотелось невозможно. С окна больше не тянуло прохладным воздухом – началась майская жара. Пекло стояло до пяти вечера, кое-как слабело, но к тому времени приходила пора возвращаться домой и выполнять поручение Какаши, и – обязательно – не давать себе спать. Сакура справлялась с этим три дня, три дня послушно работала, никак не могла понять, в чём на самом деле она, её работа, состояла, послушно заканчивала вовремя, уходила домой, готовила ужин. Даже ключи нашла, отнесла ворованные постиранные вещи обратно в шкафчик, вымыла посуду, прибрала вещи на диване, в общем, сделала всё, как надо, по-человечески. Но ничего человеческого в себе так и не почувствовала. Она послушно читала его договор, находила слабые места, пыталась проводить ревизию, выискивая, где бумага расходится с реальностью, делала всё, что положено, чтобы выполнять свою работу. Думала, убеждала себя, что так она станет ближе к нему, что, может быть, это её шанс, возможность найти его взгляд не сквозной, а прямой. Верилось слабо. Она водит пальцем по испещрённым линиям стола, путешествует с несуществующей группой крошечных странников, в остальное время делает всё, что должно, вечерами вычитывает договоры, не возвращается в Город, и всё же – единственное место, где они могут оказаться вместе, – её голова. Сакура поднимается к спинке стула, невидяще смотрит перед собой, тупо повторяет про себя – голова. Когда-то Какаши рассказывал, что когда разум его пропадал, и телом владела голова, он оказывался в комнате. Тёмная комната, без единого просвета, понятия света там не существовало в принципе, у него не было ни одной возможности увидеть свет, увидеть, что находится в той комнате, его организм как бы не обладал такой функцией – знать – вовсе. Зато когда он пытался объяснить Сакуре, что такое голова, он сказал, что она знает, что внутри той комнаты. Сакура теперь, кажется, знает тоже. Она моргает, наваждение не пропадает: внутри качается каюта. Она поднимается из-за стола, понимает, что уходить ещё рано – нет и четырёх вечера. Но пройтись всё же стоит, взять кофе, влить себя в разговор в сестринской, спросить хотя бы, как у кого дела, сделать вид, что она всё ещё тут присутствует, забыть о голове, о Городе. В комнате качается каюта, в комнате нет ничего. Только бы не спать. *** Когда он приходит в следующий раз, она уже как-то свыкается с его существованием. Приходит он необычно, так, будто она и не рассказывала ему ничего вовсе. – Я долго думал, – начинает он. Сакуре не интересно, что он там себе думал: свыкнуться с существованием – не то же самое, что полностью разделить его чувства. – Но так и не решил, как могу тебе помочь. Ты была права, – пытается улыбнуться, неловко посочувствовать он, – я здесь бессилен. Единственное, отсрочить твоё вступление в должность, но не то чтобы кто-то о нём заводил хоть какую-то речь. На самом деле, он ей даже день портит. Она наконец выбралась из палаты, сбежала в парк неподалёку, нашла денег в сумке, только что съела порцию мороженого, и надеялась чуть разморенная прогулкой вернуться обратно, упасть на койку и погрузиться в глубокий чёрный сон без сновидений. – Это всё? – спрашивает она. Он ничего не отвечает, стучит пальцем по колену, смотрит перед собой. Ещё немного, и ей станет его даже жаль. – Могу с тобой посидеть немного? – Он чуть наклоняет голову, рассматривает её. – Делайте, что хотите, – отвечает она. Он замолкает, Сакура тоже ничего не собирается говорить. С ним всегда было так легко не разговаривать. И к чему привело их молчание. Но всё же – спустя столько времени – как оказывается… странно. Сидеть с ним здесь и молчать. Она знает, что простит его через неделю. Может, через две. Стоит прийти ему ещё раз или два. И она всё забудет. Она знает, что думает так только сейчас. А потом всё начнётся вновь и вернётся на круги своя, вернутся воспоминания, вернётся страх, вернётся понимание, что ничто не подвластно её контролю, вернётся боль, глодающая её душу. Ветер шелестит листьями, щёлкают цикады. В парке никого нет – разгар рабочего дня. Почему он пришёл, Сакура старается не думать. Свистят птицы, трели несутся по тропинкам, колено его качается чуть в сторону и замирает недалеко от неё. Это первые разы, когда он не смотрит сквозь – смотрит на неё, видит её перед собой. Но никакого значения это уже не имеет: взгляда, который она пыталась в нём найти, уже не существует. *** Операцию назначают на час дня. Формально, ей сказали явиться в больницу к восьми утра. Она сильно волновалась и вся перенервничала, перепутала халат и ночнушку, взяла только халат, а когда увидела других пациенток, – таких же женщин с одинаковыми причёсками, без лиц, молчаливо ожидающих своей очереди, поняла, чем халат отличается от ночнушки, поняла, зачем попросили взять именно её. Женщины, то ли из-за халата, то ли из-за чего-то другого, синхронно поворачивают к ней головы, когда она входит в палату. Она бормочет какое-то неуверенное приветствие, волнуется ещё больше – никогда она не видела столько людей в одном месте, и все без лиц, и всем почему-то Город разрешил иметь особенные дни. Дни с влагалищем. Сакура знает, что женщины не отрывают от неё глаз. Глаз, конечно, не существующих, но если эти люди без лица как-то умеют передавать мысли друг другу, все они будут крутиться вокруг неё: и причёска у неё другая, и лицо есть, и влагалище ей тоже разрешили иметь, и появилась в городе она недавно. А если вдруг узнают, что именно она стрижёт собак – с ума сойдут одномоментно. Сакура пытается отвлечься, пытается вспомнить, есть ли у администратора их парикмахерской лицо. Ничего не выходит. Но как-то же она с ней говорила. Сакура отворачивает голову к окну, что-то там разглядывает. Её пробивает странным ощущением, только она никак не может понять, каким именно. Странно просто, и всё. Ничего не вспоминается. В коридоре, она слышала, врач спросил у Какаши, стоит ли установить особенную ткань – девственную плеву. Она не знает, что он ответил, но надеется, что отказался. Сил не хватает даже возмутиться – какого чёрта этот выбор предоставляется мужчине? Сакура пытается запомнить вид из окна, чтобы потом, если вдруг решится когда-нибудь, понять, что с ним не так. Смотреть ей, в целом, больше некуда – куда ни глянь, будут эти женщины без лиц, так на неё и смотрящие. Смотрят они исподтишка, держа головы прямо, но взгляды их на себе Сакура чувствует: да, она и впрямь странная – и волосы у неё розовые, и лицо есть, и через пару часов будет у неё влагалище, особые дни, много особенных дней, и работа её – стричь собак. А ещё – Сакура может выходить из Города. Только об этом, она надеется, никто не догадывается. Операция проходит стандартно. До часу дня она сидит, как на иголках, боясь шевельнуться и посмотреть в сторону женщин. Когда её уводят в операционную, она ещё видит Какаши, – он машет ей рукой и кивает головой. Она чувствовать ничего не должна, она останется в сознании, и как только врач приступает к её телу, внизу живота она ощущает терпкое тепло. Её слепит свет, в руке горячо колет от капельницы, другое предплечье сжимает аппарат – им, кажется, измеряют пульс. В таких делах устанавливают сначала матку. Конечно, чтобы поместить её в полость живота, требуется отверстие, но это ещё не полноценное влагалище. Матка, бормочет врач, пытаясь что-то ей объяснить, – начало всего. Из матки он выводит маточные трубы, из них – выделяет яичники. Он спрашивает, как Сакура себя чувствует, и Сакура, дурная в эйфории, отвечает, что ей щекотно. И правда, соглашается врач, это может быть щекотно. Возвращаясь обратно, он затягивает матку шейкой. Почти готово, говорит он. Ну, по моей части, добавляет следом. Причудился ли ей этот разговор или нет, Сакура не понимает. Она в сознании, но чувствовать ничего не должна. Она не чувствует ног, забывает про колени, не знает, правда ли она сейчас пошевелила пальцем, или это остаток импульса в мозге. Врач приступает к последнему – по его части осталось только само влагалище. Пытаясь представить, как же оно образуется, Сакура воображает себе трубу, вылепленную кусками глины. В трубу накладывают пласты, распрямляют их, выделывают, проводят рельеф, создают из глины мышцы и слизистую. Ей видится, в слепке света слепок другой – её влагалища. Сакура моргает, пытается стереть видение, но когда цепляется разумом за происходящее, врач заканчивает. Появляется другой – он продолжает наружную работу. Тоже, как из глины, выводит природные складки кожи, наружные органы. Тут работы всего-ничего, и стоит пару раз задать форму глиняной коже: малые и большие половые губы, клитор, аккуратный вход, может, ещё какие отверстия, – Сакура в этом слабо разбирается. В промежности, кажется, всё застывает. Будто там ей зацементировали самый центр мира. Будто там у неё теперь неподъёмная ноша, и сама вселенная собралась у неё между ног. Сакура смотрит в слепящий свет, и чувствует, как её давит и разрывает космическими взрывами. В себя она приходит ближе к вечеру. Она так и не смогла ничего сказать врачам. Она лежала, опустошённая и безмолвная, и всё пялилась в потолок. К ней приходил Какаши, его мыслей она больше не слышала, он издавал какие-то звуки, пытался привлечь её внимание, но ей, на самом деле, было вовсе не до этого. Её как наркотиками накачали, и она чувствовала, как весь мир, его субстанция, толкается теплом у неё в животе. В потолке она видела отражение его всполохов. – Это нормально, – объяснил врач Какаши. – Скоро пройдёт, не волнуйтесь. Сакура прикрывала глаза, поддавалась космическим волнам, и видела мириады звёзд, рассыпанным по её мясистому, бледно-розовому и девственному влагалищу. Через несколько дней единственное, о чём она могла думать, – прохладная ванна. Ничего её более не интересовало, не осталось никаких звёзд, космических вселенных, даже наваждённое очарование и странность города исчезли – осталась одна саднящая боль. Будто ей не из новой кожи выводили все эти органы, а вырезали из её собственного тела. Будто матка – лишь вырезанный кусок мяса в её животе, влагалище – тоже лишь одно отверстие. Обезболивающие уколы ей кололи, но к ночи боль возвращалась, и Сакура жмурила глаза изо всех сил, чтобы вновь хотя бы на момент приблизиться к звёздам. И почему – только почему – Город отобрал влагалища, но оставил половой член? Им даже можно было заниматься сексом. Да, только анальным, но всё же все свои функции он сохранил. Несправедливо, думала Сакура, сцепив зубы от боли. И самое главное – от Города сбежать не получалось. Как бы она не изогнулась, не изощрилась, не зажмурилась, выхода из Города не осталось. Прошёл первый день, второй, третий, она думала, что уйдёт из Города, пропадёт ненадолго, а когда вернётся, всё уже пройдёт, и будет она полноценным человеком. Ничего не проходило, своим чередом шли только дни и приступы боли. Какаши помогал ей, обхаживал, приносил еду в постель, затевал разговоры, мысли которых она постепенно теряла, не могла разобрать, что же он говорит. Он даже бросил работу, и Сакура потеряла всякую надежду узнать, чем же на самом деле он занимается. Он читал ей книги, молча смотрел с ней телевизор, заводил бессловесные разговоры, она лежала в постели, ощущая в себе пульс вселенной, – очень странный, болезненный пульс. Всё зажило через неделю, ещё через одну влагалище было полностью готово, и начался отчёт. Отчёт особенных дней. Целый год особенных дней. Перед началом этих особенных дней ей невозможно хотелось выбраться из Города хотя бы на момент. Она лежала в кровати без сна. Какаши изо всех сил пытался с ней разговаривать, не пропадая из мыслей. Безмолвная речь его обрывалась, тонкая, беспокойная мысль не продлевалась, путалась, повторялась по нескольку раз. Он, в конце концов, сдался и уснул. Сакура продолжила смотреть на потолок. От уличных фонарей из-за плохо закрытых штор по потолку тянулись разводы света. Пульс вселенной в животе постепенно смолк, сердце вселенной перестало биться. Сакура почувствовала что-то иное. Она уже могла вставать с кровати, ходить, сама могла умыться и налить себе воды. Даже мылась несколько раз, обходилась без прокладок и могла помочиться, не плача от боли. Но выхода из Города всё ещё не ощущала. Кажется, она здесь застряла. Отчего-то отчётливее ей представлялась её настоящая, реальная жизнь: госпиталь, бессонные ночи, предвкушение будущей поездки. Она уже не помнила, какой именно, забыла за этими бесконечными звёздами, но в груди ещё теплело от воспоминаний – да, она очень ждала этого момента, представляла себе что-то, и это что-то невозможно тянуло её назад, в настоящую жизнь. Город никак не отпускал. Она моргнула, узор на потолке поплыл, завился дрожащими разводами. Лабиринт, точно вспомнила она, потёки деревянной реки, крошечных путешественников. Отчего в голове такие мысли? Она всмотрелась в потолок, не нашла никаких ответов, повернулась к Какаши. На его месте оказалась лишь одна бледная тень. Она поднялась, добрела до ванной. И кто бы её ещё предупредил, что жизнь с влагалищем – такая ноша. Сами посудите – ничего не изменилось: что говорил Какаши, она начала разбирать ещё хуже, лица у него не появилось, особенными днями и не пахло, еда осталась такой же безвкусной, где-то через несколько улиц её ждала работа и парикмахерская для собак, но там, где жизнь в Городе была несколько волшебной, нереальной и как бы не существующей на самом деле, появилось то, что о реальности Города её переубедить никак не могло – боль влагалища. Ей захотелось вырезать его обратно, выгрести его из себя, выскоблить и матку, и шейку, и выдрать к чертям маточные трубы с яичниками, оторвать половые губы, вырвать клитор. Она соскользнула на пол, ничего под рукой не оказалось, кроме его бритвы. Зачем человеку без лица бритва, проскользнуло в её разуме. Не имело никакого значения. Она подползла к раковине, нащупала маленькое зеркало, задрала подол ночнушки. Теперь она точно знала, почему нужна именно ночнушка. Тело протестовало, ноги сводило судорогой, в животе отчаянно, отчётливо застучал пульс. Сакура ощупала пальцами грудь – вот там, с левой стороны, бьётся её настоящее сердце. Никакого иного не существует – это всё Город. Город, наполнив её тело вселенной, удерживает её в себе. Это всё иллюзия, безобразные проказы. Не будет влагалища, не будет и Города. Она оставит его и наконец очнётся. Зачем она позволила себе заснуть? Когда она заснула? В тот же самый день? Она дождалась пяти, сбежала с работы, кто-то у неё что-то спросил на выходе. Она могла остаться, могла не делать вид, что у неё какие-то другие чрезвычайно важные дела. Она ещё зашла в магазин, купила продуктов на вечер, взяла несколько кассет в видеопрокате. Где они теперь? Сколько она здесь проторчала? Сакура подалась вперёд, подставила зеркало к промежности. Пусть даже этой бритвой – она выберется из Города. Пульс забился крепче, она чувствовала в себе теперь два сердца: своё и чужое, инородное, иноземное. У этого второго пульса было всё: и разум, и чувства, и голова. Пульс говорил с ней. Сакура расслабила бёдра, её заставили это сделать. Низ налился жаром, пульс дрожью пробежал по позвоночнику. Она поняла наконец, что чувствует теперь. Ей это чувство впервой. Никогда она не встречала его в Городе. У неё пропустило дыхание – возбуждение. Она поджала колени, сунула руку себе между ног, перед глазами поплыло, и белый кафель ванной залился странным, неразборчивым светом. Ничего перед собой она не видела, только слепые белые пятна. Она наощупь раздвинула складки, скользнула ко входу, липко мазнула по клитору и обомлела. Горло задрожало, сдавило грудь, тёплый, отчётливый пульс бился внизу живота. Сакура поднесла зеркало к промежности, зрение прояснилось на момент, и бритва выскользнула из её руки – из мясистой темноты влагалища струился жёлтый, тёплый свет. Качалась каюта. Широкие горячие ладони держали её лицо, неестественно изогнув шею, заставляли смотреть её на себя. Нам надо поговорить, отчётливо открылся рот на бледном лице.