2 сентября, суббота

Поздним утром я проснулась от какого-то странного гула на кухне. Гул, как у пылесоса, но с надрывом и придыханием, словно у него асфиксия. Я зажмурилась, потянулась, и только собралась снова впасть в дрем, как к шуму добавилось пронзительное всхлипывание. Оно было таким пронзительным и человеческим, что сон окончательно вылетел из головы. Дверь моей комнаты тихо скрипнула, и в проёме показалась растрёпанная макушка Давида. На нём была его любимая пижама с динозавриками, которые теперь выглядели слегка усталыми — как и он сам. — Нийя, что такое? — его голос был ещё наполнен сном. — Это твои динозавры ожили, — мрачно отозвалась я, но, заметив, что шутка не удалась, махнула рукой: — Пошли посмотрим. Мы вышли в коридор, и кухня открылась нам как сцена из провинциального театра. Папа сидел за столом, подавшись вперёд, словно раненая птица. Мама стояла рядом, гладила его по плечу, и в её движениях была какая-то усталая обречённость. — Она… она вышла замуж за какого-то алкаша! — простонал папа. Я остановилась на полушаге, интуитивно догадываясь, что перед нами разворачивается что-то грандиозно нелепое. Давид, не понимая ничего, просто теребил край своей пижамы. — Что случилось? — шёпотом спросил он. — Почему папа плачет? — Потому что у него была женщина, — так же шёпотом ответила я. — И эта женщина не захотела быть с ним. Давид медленно кивнул, обдумывая услышанное. — А мама тогда почему его утешает? — спросил он. Я почувствовала, как моё лицо наливается жаром. Ответ вертелся на языке, но, конечно, слово "мазохистка" — не совсем подходящее для семилетнего ребёнка. — Потому что она нас не любит, — выпалила я прежде, чем успела остановиться. Давид замер. Его лицо исказилось, но он не закричал. Он просто стоял, маленький и беззащитный, с глазами, полными слёз. Я, почувствовав, как мир под ногами начинает трещать, обняла его. — Всё, всё, Додя, — прошептала я. — Я просто пошутила. Конечно, любит. Она же мама. Только…только она странная. У неё свои какие-то… динозавры в голове. Давид уткнулся мне в плечо, и я закрыла глаза. В голове крутилась одна мысль: “Хорошее начало дня…”. В своей комнате я накинула кардиган — холод проникал под кожу, как все воспоминания из этой квартиры, от которых не избавиться. Давид сел на мою кровать — его маленькие ноги не доставали до пола. В кармане я нащупала мятый "Цитрон". Я протянула конфету Давиду. — Когда ты вернёшься? — спросил он наконец. Тихо так, будто боялся, что я отвечу неправильно. — Вечером, — говорю. — У меня вторая смена. Давид кивнул, но как-то неуверенно. Сидел, держал конфету в руке и смотрел на неё, как на спасательный круг. Я присела рядом, обняла его за плечи. Он вздохнул, как старик, который знает, что жизнь — штука так себе, но выбора нет. — Знаешь, сегодня я начну учить французский, — сказала я, чтобы как-то отвлечь его. — Буду шепелявить, как Клузо. Круто, да? Он взглянул на меня, не совсем понимая, что тут может быть крутого. И правильно. Тут не Париж и даже не адекватный Минск. Тут кухня, где папа рыдает над своим потерянным шансом, и мама, которая делает вид, что это нормально. — Почему французский? — всё-таки спросил он. — Потому что Франция — это как другая планета, — сказала я. — Там люди пьют кофе на улице, говорят только красивые вещи и не знают, что такое "разморозить холодильник". Додя хмыкнул, но это было больше похоже на кашель. Потом сунул конфету в рот и замолчал. Я смотрела на него и думала, что он пока ещё ребёнок, но скоро вырастет. А потом, глядишь, тоже начнёт искать свои планеты. — Ты вернёшься и расскажешь про французский? — спросил он, уже с набитым ртом. — Конечно, — сказала я. — И про Париж расскажу. Только держись тут, ладно? Он снова кивнул, а я подумала, что держаться нужно нам обоим.