2 сентября, суббота, чуть позже

Минское метро всегда было для меня чем-то вроде погружения в коллективное бессознательное. В эту субботу оно было особенно тягучим. Кое-как балансируя без поручня, я стояла у самого выхода и глядела в окно напротив. Через него ничего не было особо видно, только тёмное мерцание и блеклое отражение пассажиров. Люди смотрели сквозь друг друга, как будто каждый из нас был антуражем чужой жизни. Но как хорошо, что никому нет дела до того, что происходит в моей жизни. Это какой-то сюрреалистичный бред, который возможен исключительно у нас дома. Вот почему мы должны с Давидом смотреть на то, как папа рыдает по какой-то маргинальной художнице, а мама его ещё при этом ободряет и предлагает ему горячительные напитки? Даже от мысли, что для любого другого человека — это абсурд, а для нас — типичная суббота, просто хочется куда-то уползти и сгинуть. Лучше бы папа уполз с этой художницей. Она к нам приходила несколько лет назад. Торговаться и выяснять отношения. Папы при этом дома не было. Засцал. Разошлись на том, что мама благословила их «союз души и тела», но при условии, что папа будет жить со своей новой музой. Само собой, он никуда не ушел. Он, как миленький, вернулся в пансионат all inclusive под названием «улица Карла Маркса 50». Ведь его там бы никто не стал брать на полное обеспечение, как моя альтруистичная мама. Конечно, сталинка, в которой мы все живем, принадлежит папе, но всё же. Он — художник. Почти Кандинский. Слава богу не Бальтюс. Хотя, скорее, Малевич, если судить по чёрной дыре в бюджете, которую он стабильно создаёт. Его картины абсолютно никому не нужны. Когда-то он ещё пытался выставляться в галереях, но это было давно, в девяностых, до моего рождения. Создавал коллаборации с белорусскими банками — офисные календари для жадных до выпендрёжа топ-менеджеров. Тогда его ещё можно было назвать околоперспективным. А сейчас? Сейчас у него даже нет материала для новых работ — ни в голове, ни на холсте. Всё, что он делает, это ходит на выставки других художников. И меня он брал на такие выставки, лет с восьми. Причём никогда заранее не предупреждал, куда мы идём. Просто: «Собирайся, пошли», — и всё. Моя учёба и домашние задания никого не интересовали. Я наивно думала, что мы просто идём гулять или в магазин, а оказывалось — в какую-нибудь галерею имени Савицкого или галерею «Ў». Мол, для расширения кругозора. На самом деле — для исполнения роли эмоционального контейнера, группы поддержки в одном лице, но без помпонов. Я таскалась за ним, как на поводке, выслушивала его едкие комментарии про экспонаты и художников. Особенно доставалось тем, кто выставлялся часто. «Бездарность!», «Примитив, халтурщики!» — говорил он так громко, чтобы все слышали, особенно те самые «халтурщики». Но, честно говоря, мне больше интересовало в этом всём не искусство, а закуски. Я помню, как сидела на каком-нибудь диванчике, разглядывая напомаженных ценителей и поглощая канапе с каперсами и лососем. Вот так состоялось моё знакомство с белорусской богемой: иногда в вышиванках, иногда в Kenzo. И уже тогда чувствовалось, что всё это — одна большая бессмысленная игра, в которую папа играет с азартом, но без цели. Ведь, опять же, он потом мило щебетал с этими самыми «халтурщиками», жал им руки и перекидывался любезностями с галеристками. Говорил что-то вроде: «Замечательное чувство формы!». Я смотрела на это, чувствуя одновременно стыд и негодование. А потом, по дороге домой, вся его сдержанность и «замечательное чувство формы» превращались в поток язвительных замечаний: «Ну ты же видела эту мазню? И это они продают!» — говорил он, багровый от злости и бессилия. Я не знала, как ему ответить. Да и что я могла сказать? Угощения были вкусные? И так очевидно, что ему важнее всего не искусство, а возможность почувствовать себя несправедливо недооценённым. На одной из выставок мне перепало впервые попробовать шампанское. Мне было одиннадцать, и я его стянула со шведского стола вместе с какой-то пафосной брускеттой с уткой. Сижу, значит, в уголке, жую, запиваю — никто меня особо не замечает. И тут подходит женщина. Невысокая, морщинистая, с короткой стрижкой и пестрым желтым платком на плечах. Сначала я подумала, что она хочет выгнать меня. Но вместо этого она по-матерински спросила: — А ты что тут делаешь, ma petite? Где твои родители? Говорила она на русском, но с таким акцентом, что я не сразу поняла сказанное. Пришлось повторить. Пока я мямлила что-то про папу, который тут неподалеку, она одним движением отобрала у меня бокал. — Шампанское детям не дают, — строго сказала она, но без злости. Вместо шампанского вручила мне тоненькую книжку. На обложке были какие-то виньетки и слова, которые я не могла прочитать. Это оказалась книжка французских сказок, на французском. Она была с картинками, яркими и такими странными, что мне сразу стало интересно. — Возьми, — сказала она. — Тебе пригодится. И исчезает в толпе. Больше я её не видела, но книжку сохранила. Ну, то есть сохранила бы, если бы не папа. В тот же вечер, когда мы возвращались домой, я не удержалась: — Может, у тебя картины не продаются, потому что ты не рисуешь? Не знаю, что на меня нашло. Может, накопительный эффект от двух глотков шампанского, а может, от его вечного нытья. Он остановился, повернулся ко мне и посмотрел так, будто я дала ему пощечину. — Ты ничего не понимаешь, — начал он, и тут же сорвался на крик. Сказки отобрал, наорал, и больше по галереям я с ним не ходила. Где-то год назад я наткнулась на ту самую книжечку. Искала документы на верхних полках стеллажа, вытянула коробку — и всё посыпалось карточным домиком. Книги, журналы, даже какая-то папка с пожелтевшими листами. Одна дедушкина книга от падения развалилась, и её страницы разлетелись по всему полу. Пока собирала этот литературный хаос, заметила знакомую обложку. Тоненькая, с виньетками — это она. Французские сказки. Листала страницы, как будто встречалась с призраком из прошлого. Иллюстрации, которые я когда-то так же бегло листала, обожгли память. Любопытство пересилило, и я решила погуглить автора — на первом развороте имя было оформлено в готическом шрифте. Интернет выдал, что это та самая французская тётушка с выставки. Скульптор и иллюстратор, оказывается, довольно известная. В тот же день, как будто по воле случая, мне позвонили из деканата. Нужно было подтвердить, какой второй язык я собираюсь учить со следующего года. На китайский я уже записалась. Модный, перспективный, с бешеной конкуренцией. Средний балл у меня подходящий, поэтому сказали, что я прошла. — Мы вас добавляем в группу, — говорила женщина на другом конце провода, рассказывая что-то про расписание, аудитории, учебники. Я крутила в руках французскую книжечку, слушала краем уха, и вдруг меня осенило. — Извините, — перебила я. — А можно поменять? Я бы хотела изучать французский. Повисла пауза. Потом голос в трубке растерянно переспросил: — Французский? — Да, французский, — подтвердила я, как будто это было самое логичное решение в мире. Дальше началось какое-то невнятное отговаривание. Мол, всё уже распределено, группы укомплектованы, китайский язык — выбор перспективный. Я, честно, едва слушала. Сама не знаю, почему решилась. Может, из-за этой книжечки, которая вдруг напомнила мне, что нечто французское в моей жизни уже было. Или просто захотелось выбрать что-то своё, а не модное, не то, что выбрали бы многие. В итоге моё заявление о смене языка приняли, но я до сих пор уверена, что где-то в деканате меня теперь считают слегка тронутой. Честно говоря, я сама удивилась своей смелости. Обычно мне такая решительность не свойственна. Но, наверное, вот этот один порыв — отдать предпочтение французскому — и был моим самым авантюрным поступком за последнее время. А жаль, что только один, потому что сегодня без смелости явно не обойтись. Группа будет совершенно новая. Я там никого не знаю. Не то чтобы я была неразлучна с предыдущей — там особо тоже ни с кем не сблизилась. Но перемены всегда настораживают. Новые лица, старые вопросы вроде: «Ты откуда?» или «А почему ты выбрала французский?». Я не то чтобы совсем нелюдимая, но общительность даётся мне тяжело. Может, для будущего переводчика это катастрофа, но я так и не научилась легко заводить беседы. В моей голове это всегда выглядит как сложная хореография: правильно выбрать момент, интонацию, выражение лица. В жизни же у всех всё проще — люди просто без умолка болтают. Наверное, это звучит ужасно, но мне порой кажется, что мои сверстники — какие-то кривляющиеся дети. С ними я никогда не могу расслабиться. В любых компаниях я всегда чувствую себя сорокалетней тёткой, которая случайно забрела на чей-то подростковый слёт. Их смех, шутки, лёгкость — всё это будто из постановочного. И да, я понимаю, что это больше говорит обо мне, чем о них. Но от осознания легче не становится. Поднимаясь по подземному переходу, я чувствовала, будто выплываю в густой, тёмный океан. Небо висело чернильно-синим куполом, низким и давящим. Казалось, вот-вот разразится ливень, но вместо капель воды на лестницу хлынули студентки. Толпы изящно одетых, тренчи, кристально-белые «нью бэленсы», бесконечное гудение и визг — настоящий рой ос. Я двигалась торопливо, маневрируя между ними, чтобы не задеть кого-нибудь. У главного входа, как обычно, собралась очередь, длинная и шумная. Люди в холле текли непрерывным потоком, заполняя пространство, как река во время половодья. Это лишь подпитывало моё нетерпение и волнение. Наконец, я добралась до нужной аудитории. У двери уже стояли трое: две низенькие девушки в кожаных лосинах и парень в очках в прозрачной оправе, с жемчужным ожерельем на шее. Они молча оценили меня взглядом — вроде не осуждающим, но и не приветливым. Я всё равно сказала: — Привет. Звучало это так, будто я на секунду усомнилась, стоит ли вообще произносить это слово. Они не ответили. Просто стояли и смотрели куда-то мимо меня. Я начала ощущать, как внутри закипает странная смесь раздражения и неуверенности. Может, я выгляжу нелепо? Но на мне ничего вызывающего: пальто, бордовый джемпер, прямые брюки. Да я хоть и не икона стиля, но на цирковой костюм это явно не похоже. "Ну что, я совсем лохушка, да?" — думала я, стоя рядом с ними. Судя по их молчаливому игнору, да. И знаете, у меня не было никакого желания их в этом переубеждать. Постепенно начали подходить остальные студенты. Шум возле кабинета нарастал, казалось, ещё немного, и здесь станет тесно, как в метро в час пик. Я прижалась к стене, стараясь держаться немного в стороне, и с тоской думала о том, что знакомиться с этими людьми мне точно не хочется. — Нийя! — знакомый голос выводит из задумчивости. Это Кристина. Её ни с кем не спутаешь. Простенький шерстяной костюм, запах дешёвых цветочных духов, мягкая улыбка. Она училась со мной в прошлом году — такая, какой была, такой и осталась. Деревенская девочка с круглым добрым лицом, будто созданная для того, чтобы успокаивать чужие нервы. — Привет, — отвечаю я, и что-то внутри разжимается. Ну хоть кто-то знакомый. Она что ли тоже будет в этой группе? — Че, нервничаешь? — подмигивает Кристина, роняя холщовую сумку рядом со мной. — Ничего, я уверена, что наш препод тоже будет нервничать — столько модников-сковородников в одном помещении. Я улыбаюсь. Это её бодрое, хоть и слегка дурацкое заявление, почему-то успокаивает. Минута проходит, прежде чем к нам приближается мужчина. У него в руках стопка книг, а на самом верху примостился маленький магнитофон. Его походка какая-то пружинистая, почти праздная. — Salut, — произносит он и начинает шарить в связке ключей, чтобы открыть аудиторию. Это наш преподаватель. Молодой, худощавый, с влажными, растрепанными темными волосами и двумя неровными следами от порезов бритвы на щеках. Мы заходим в аудиторию вместе с Кристиной и занимаем места где-то в середине. Её легкость уже заразила меня, и впервые за этот день я чувствую, что, возможно, всё будет не так уж плохо. Преподаватель — с едва заметной усмешкой на губах — сразу дал понять, что церемоний не будет. «Если вы пришли сюда за эстетикой Парижа, круассанами и бистро на набережной Сены, то вам не сюда», — заявил он, лениво поправляя стопку учебников. — «Во-первых, Франция не об этом. Во-вторых, наши занятия не об этом». Я уловила, как мой энтузиазм дрогнул, словно натянутая струна. Всё-таки французское кино так старательно внушает нам обратное, что я, возможно, тоже где-то внутри надеялась на большее. Мы начали знакомиться. Группа оказалась куда меньше, чем я предполагала, переминаясь в коридоре. В аудитории нас было семеро, причём троих недосчитались. Тот самый парень, который сначала не поздоровался, как выяснилось позже, говорил на французском так хорошо, что сразу решил оспорить преподавательские методы. В его голосе слышалось ребячество и любопытство, но не воинственная наглость. Их напряжённый диалог длился недолго, прежде чем дверь вдруг распахнулась с резким скрипом. И тогда они вошли. Юля — первая и самая высокая. В её каждом движении было что-то неторопливое, почти царственное, как если бы она заранее знала, что всё внимание принадлежит ей. Медные волосы спадали ровной волной, густая челка закрывала лоб, как у Джейн Биркин, а тонкий шлейф её парфюма, казалось, наполнил всё помещение до краёв. На ней был бежевый тренч, на плече висел шоппер, а массивные кроссовки глухо отстукивали по ламинату. В руке она держала бумажный стаканчик кофе так, будто это был королевский скипетр. Следом за ней вошла блондинка, которая выглядела так, словно вышла из иллюстрации к зимней сказке. Белый короткий пуховик обнимал её миниатюрную фигуру, а розовый шарф, мягкий и пушистый, укутывал так плотно, что из него выглядывало только фарфоровое лицо. Она была настолько низенькой, что казалась почти сказочным существом — будто нарочно созданной для того, чтобы трогательно смотреть на всех снизу вверх. Последней шла брюнетка, повыше. Чёрная дутая куртка обтягивала плечи, а на голове у неё был бабушкин платок, туго завязанный под подбородком. Кучерявые волосы, как непокорная трава, пробивались сквозь узлы платка, придавая её образу что-то восточное. В её руках тоже был кофе, и даже когда она остановилась у двери, чтобы позволить подругам пройти, взгляд её был сосредоточенным и внимательным, будто она уже всё поняла о каждом из нас. Вместе они были как три разные стихии, ворвавшиеся в одну комнату. Никто не двигался, пока они не заняли свои места. Юля прошла мимо нас, небрежно бросив на преподавателя взгляд, который был на грани между равнодушием и вызовом. Кто-то прошептал что-то себе под нос, но никто не осмелился заговорить вслух. В этом молчании, глядя на Юлю и её спутниц, я внезапно поняла: мир может и не делится на королев и их придворных, но здесь всё именно так.