-7- О бессонице, маленьких пчелках и золотом браслете

"Nemo potest personam diu ferre." — Никто не может долго носить маску. (Сенека)

Каракалла распластался на покрывале, раскинув руки и ноги в стороны, смотря в ночное небо. Луна была удивительно красивой и выразительной в эту ночь, щедро освещая пространство под собой. Молодому императору снова не спалось; в ушах звенело от изматывающей бессонницы, однако на свежем воздухе становилось немного терпимее. Свет от принесённых слугами фонарей становился всё слабее, но всё ещё был достаточным для комфортного пребывания в саду. Лёгкий ветер доносил ароматы цветущих магнолий и лаванды, нежно окутывая его и принося ощущение умиротворения. Пустой бокал из-под вина валялся во влажной от росы траве. Каракалла разогнал прислужников, дабы те не раздражали своим присутствием, хотя они вынужденно оставались чуть поодаль в тени, ведь не имели права оставить правителя совсем одного. Он был уже изрядно выпивший, и скука постепенно наполняла каждую клеточку тела, вот только на активные действия совсем не осталось сил. Каракалла неспешно поднялся с покрывала, но, слишком уверенный в своих движениях, промахнулся мимо и босая ступня с заметным плюхом угодила прямо в лужу прохладной ночной росы. Парень поморщился, словно его укусило невидимое насекомое, и встряхнул мокрой ногой, нелепо пытаясь сохранить равновесие на другой. Со стороны это выглядело весьма забавно, словно неуклюжий танец перед спящими цветами сада. Но слуги, хоть и сдерживали улыбки, оставались настороже, готовые к любой реакции своего хозяина. Зависнув с приподнятой ногой, Каракалла замер, вглядываясь сквозь мрак. Внезапно его взгляд упал на мерцающий огонек, укрывшийся за пышными кустами. Он пытался сфокусировать свой пьяный взгляд, колеблясь на месте, как будто этот маленький свет мог ответить на все его вопросы. — Эй, вы видите, что там? — спросил Каракалла, возвращая себе равновесие, но все еще стоя неустойчиво. Тишина стала его единственным ответом. Слуги, словно статуи, затаили дыхание, опасаясь даже шелохнуться. Их страх был вполне обоснован: император любил играть с ними в жестокую игру — велел сохранять молчание, а затем неожиданно задавал вопросы. Тот, кто осмеливался ответить, неизбежно получал наказание. Для Каракаллы это было развлечением. И вот сейчас, хотя он и приказал им уйти,точно знал, что все остались на месте.Не было никакой уверенности, что это очередная проверка, или император действительно ждал ответа. — Да я же знаю, что вы тут, — рассмеялся Каракалла, его голос звучал почти дружелюбно, но сквозь улыбку проглядывала угроза. — Отвечайте, глупенькие, — продолжил он, и слуги почувствовали, как воздух вокруг становится еще более напряженным. — Если вы имели в виду свет вдали, то да, мы его видели, мой император, — наконец, собравшись с духом, тихо произнес один из слуг. — Правильно! Да! — воскликнул Каракалла, всплеснув в ладоши. — Разве там может быть кто-то в такое время? — Обычно так поздно в саду бываете только вы, мой император. — Я хочу посмотреть,— решил он. Каракалла едва не ступил вновь на холодную траву, но в последний момент остановился. Он медленно повернулся к месту, где, по его мнению, должен был стоять слуга. — Вы действительно ожидаете, что я буду ходить босиком? — спросил он, голос его дрожал от капризного раздражения и явного недовольства. Из тени немедленно появился один из прислужников, который торопливо подбежал к императору, поднял сандалии, валявшиеся рядом, и начал обувать своего господина. Как только Каракалла был готов к движению, он направился к фонтану. Вся свита поспешила следом, стараясь шуметь как можно меньше. Внезапно Каракалла остановился, склонил голову и задумчиво усмехнулся, после чего грубо засмеялся, звуча неприятно и холодно. — Кто из вас отважился заговорить, когда я задал вопрос? - повернулся он, окидывая слуг взглядом, полным презрения. Мальчик лет тринадцати, дрожа от страха, вышел вперед. Он быстро признался и склонил голову в ожидании наказания . — Молодец! Большой молодец, — издевательски протянул Каракалла, пристально глядя на юношу. — Остальным - по пять ударов плетью завтра, — произнес он с ядовитой улыбкой, прежде чем отвернуться и продолжить свой путь. Слуги, ошеломленные и наполненные молчаливой ненавистью, последовали за своим императором, каждый со своими мыслями о грядущем наказании.

***

Он заметил её издалека, как только фонтан оказался в поле зрения, и это несмотря на рассеянный взгляд, вызванный выпитым вином. Незнакомка сидела спиной к нему, опустив ноги в холодную воду фонтана. Вода мягко омывала её ступни, а лунный свет играл на поверхности воды, создавая иллюзию танца теней и света. По всей видимости, она не ощутила его приближения. Желая напугать её, Каракалла выбрал идти по мягкой, устланной росой траве, где его шаги становились практически неслышными. Он жестом остановил прислугу, молчаливо приказав им остаться у начала дорожки, ведущей к источнику воды. Таким образом, он смог приблизиться к незнакомке, не выдавая своего присутствия до последнего момента. Подойдя достаточно близко, Каракалла пытался выдумать самые пугающие вещи, на которые был способен. Однако, оказавшись прямо за её спиной, его вдруг охватило непонятное чувство тревоги. "Какова вероятность, что это не сон?" — задумался он, не уверенный в реальности происходящего. Возможно, он снова оказался в кошмаре, не осознавая, что скоро страх захлестнет его снова. Так и оставшись за спиной незнакомки, молодой император погрузился в собственные мысли. Он разглядывал, как лунный свет переливался на ткани её туники, создавая иллюзию живой воды. Кожа девушки была невероятно светлой, несвойственной для женщин Рима, что добавляло сомнения в реальность происходящего. — Я думал, что один не сплю по ночам, — все же переборов внутреннюю тревогу, произнёс Каракалла, его голос звучал чуть ниже обычного, возможно, от волнения. Девушка резко обернулась, не вынимая ног из прохлады фонтана. Её глаза были широко распахнуты, демонстрируя испуг и замешательство. Она уставилась на мужчину перед собой, пытаясь узнать его черты в тусклом свете. — Я была уверена, что одна в саду, — негромко сказала девушка, приподнимаясь, тем не менее не покидая фонтана. — Мой император? — добавила она, её голос звучал неуверенно, словно она все еще сомневалась, действительно ли перед ней стоит Каракалла. Каракалла расслабился, осознавая безопасность происходящего, и подался чуть вперед, решив игнорировать вопросительную нотку в её голосе. — Почему не спится? — продолжил он, делая шаг вперед и попутно разглядывая незнакомку. Она была красива, но не так, как нравилось Каракалле. Тёмные волосы слегка растрепались, видимо, из-за ветра, а лицо казалось бледным, словно мрамор, с резкими, почти острыми чертами. Глаза, напротив, не слишком выделялись, но всё же завораживали — словно притягивали какой-то неведомой глубиной. А взгляд… Взгляд был мягким, как лепесток розы, упавший на ладонь, но с намёком на что-то неуловимое . — Слишком много мыслей, — честно ответила девушка. — Они не пускают меня в сон. — В саду приятнее коротать ночи, — задумчиво проговорил Каракалла, делая ещё один медленный шаг вперёд. — Это правда, — кивнула она, не растягивая времени, и тут же спросила: — А вы почему не спите? Императору вопрос пришёлся не по душе. Ему показалось, что она и без слов знает, почему его мучает бессонница, и просто издевается. В её мягком голосе слышалась насмешка, или, возможно, это была лишь иллюзия его уставшего сознания. Каракалла задержался с ответом, медленно переваривая её слова, и это молчание стало тягучим. Девушка, видя, что он не спешит с репликой, перевела взгляд на свои ноги, вдруг осознав, что всё ещё стоит в фонтане. Вода, раньше успокаивающая, теперь казалась колючей и слишком холодной. Всё положение стало вызывать дискомфорт, словно она оказалась в замкнутом пространстве — в ловушке. Она помялась немного, выжидая, но, так и не услышав от Каракаллы ответа, решила покинуть воду. Попытка оказалась неудачной. Слегка оступившись, девушка почувствовала, как теряет равновесие. Она растерянно замахала руками, отчаянно пытаясь удержаться, но её ноги скользили по мокрому мрамору. Ещё секунда — и стало понятно, что избежать падения уже невозможно. Осознав это, она решительно оттолкнулась от дна, сделав, пожалуй, самый нелепый прыжок в своей жизни, и с характерным "плюхом" перевалилась через бортик фонтана, приземлившись прямо на влажную траву. Тишина, повисшая на мгновение, внезапно была разорвана громким, неудержимым смехом Каракаллы. Он запрокинул голову, смеялся так, что его голос эхом разлетался по саду, а плечи тряслись от удовольствия. Рыжие волосы слегка растрепались, когда он, всё ещё согнувшись от хохота, вытер рукой выступившую от смеха слезу. Каракалла буквально задыхался, хватаясь за живот, его смех звучал настолько громко и искренне, что казалось, он полностью забыл обо всём на свете. Девушка, мокрая и сбившаяся с дыхания, лежала на траве, исподлобья наблюдая за императором, который не пытался скрыть своё веселье. Её вид — нелепый прыжок и комичное падение — продолжал вызывать у него приступы смеха, которые никак не утихали. — Как твоё имя? — отдышавшись, спросил император, утомлённый смехом. Он опустился на бортик фонтана, лениво глядя на незнакомку. — Лукреция, — представилась она. Девушка чуть неуклюже поднялась, стряхивая с себя травинки и капли воды, а затем, пытаясь вернуть себе достоинство, направилась в сторону рыжего. Её одежда была мокрой и прилипала к телу после падения, но тёплый летний вечер позволял остаться на улице без угрозы замёрзнуть. Каракалла невольно залюбовался её стойкостью. Несмотря на позорный прыжок и явно неудобное положение, она не старалась убежать, не отворачивалась и даже не пыталась скрыть смущение. Её спокойствие — или его видимость — оставляло впечатление, что ей было всё равно, как она выглядела в глазах императора. — Прошу прощения за... — Лукреция обвела руками пространство, как бы описывая весь хаос, произошедший минутой ранее. — За всё это, мой император, — закончила она и аккуратно присела рядом с ним на бортик, словно дожидаясь разрешения уйти, но не решаясь сделать это без его согласия. Так они и остались сидеть — не совсем рядом, но в пол-оборота друг к другу. Каракалла смотрел прямо перед собой, словно на мгновение забыл, что находится не один. Паузу нарушал лишь тихий шум воды, капающей с её туники на мрамор. Когда молчание стало слишком долгим, он вдруг повернулся к девушке, его взгляд стал оценивающим, почти изучающим. Теперь, с близкого расстояния, он мог разглядеть её куда лучше. — Твоё имя, — задумчиво протянул он, почти как бы пробуя его на вкус. — Твоё имя совсем тебе не подходит, — подытожил Каракалла, не отводя от неё глаз. Он уловил лёгкий аромат, исходящий от неё, терпкий, с едва уловимой сладостью. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на непослушном вьющемся локоне, который выбился из причёски и болтался возле левой брови. Локон раздражал — хотелось убрать его, заткнуть за ухо или даже вырвать к чертям, чтобы он больше не отвлекал. — У меня есть ещё одно, — с лёгкой улыбкой парировала Лукреция, с интересом наблюдая за выражением его лица. Ей не хотелось защищаться, несмотря на инстинкты, кричавшие об осторожности. Братья были совсем не похожи друг на друга, как ей показалось. Гета, по её ощущениям, напоминал льва или другую большую кошку. Его намерения были читаемы: раздражение или угроза становились очевидными, как будто он заранее предупреждал, что собирается напасть. Каракалла же казался ей скорее змеёй. Никогда нельзя было угадать, проползёт ли он мимо, словно тебя не существует, или внезапно укусит. А может, даже обовьёт кольцами тело, медленно ломая кости и душа внутренности. Однако лицо императора, сидящего перед ней, казалось мягче и юнее, чем у его брата, несмотря на то, что они были двойняшками. Тем не менее, Лукреция была наслышана о вкусе рыжего, который, как говорили, превосходил Гету в жестокости. Её предупредили и о его наклонностях в сексуальном контексте, пусть и не по её воле. Недавняя знакомая, почти подруга в свете последних встреч, Цезеллия, оказалась страстной любительницей сплетен и неугомонно делилась ими с вдовой. "— Поговаривают, что император Каракалла устраивает оргии прямо в своих покоях, — заговорщически улыбаясь и понижая голос до шёпота, сообщила Цезеллия. — Благодаря тебе я знаю о личной жизни людей, с которыми даже никогда не встречалась, — спокойно отозвалась Лукреция, без тени укоризны в голосе. — О, прошу тебя, не делай вид, что тебе не любопытно, — с притворным раздражением произнесла подруга, показательно закатывая глаза. Лукреция хмыкнула, сощурив глаза, словно соглашаясь. Ей действительно было любопытно — это лежало в её натуре, пусть она и не демонстрировала этого открыто. На самом деле, вдова годами избегала светской жизни. Немногие люди из высшего общества, с которыми она поддерживала отношения после первого брака или во время второго замужества, не были склонны к сплетням подобного рода. А вот интереса к политическим играм она никогда не испытывала, не желая быть вовлеченной в интриги, лишь старалась быть в курсе происходящего в самых общих чертах. Ей хотелось дышать свободой, как когда-то в глубокой юности, но став заложницей обстоятельств, Лукреция смирилась и терпеливо ждала возможности снова управлять своей судьбой.Как оказалось даже после смерти второго мужа, оставаться просто вдовой - не так уж и просто. Цезеллия, с её искрящейся энергией и лёгкостью на подъём, была полной противоположностью. Молодая девушка, наслаждаясь привилегиями выгодного брака и доступностью роскоши, постепенно знакомила Лукрецию с обратной стороной жизни уважаемых сенаторов, "глубоко религиозных" патрициев и прочих интересных личностей. Её смех, светлая жизнерадостность и неуемное любопытство заражали вдову. Она даже не пыталась сопротивляться. Эта энергия, исходящая от Цезеллии, помогала Лукреции выбраться из порой накрывающей её меланхолии Встречи на мероприятиях, а потом и вне их, дали Лукреции небольшую надежду на то, что между ними с Цезеллией может завязаться пусть и не слишком близкая, но искренняя дружба. — И что же ещё говорят? — поддавшись общему веселью, спросила Лукреция, не скрывая лёгкой улыбки. — Что он подвесил рабыню за руки и ноги, а потом лил на её тело раскалённый воск от свечи, — всё так же заговорщически шепнула Цезеллия, слегка подавшись вперёд. Лукреция вскинула брови в немом удивлении, невольно переводя взгляд на место, где восседали оба императора. Каракалла, энергично жестикулируя, звенел золотыми браслетами на запястьях. Его одежда казалась излишне пышной для, по местным меркам, обычного ужина, а крупный венок, украшающий его голову, выглядел неестественно тяжёлым. Но, похоже, ему было всё равно. Императора окружала свита из слуг, рабов и приближённых, а рядом с ним сидел один из сенаторов, с которым он вёл оживлённую беседу. Каракалла выглядел скорее как мальчишка, довольный своим положением, нежели как жестокий человек, способный подвешивать кого-либо к потолку. Многие бы не согласились с её впечатлением, но в её глазах он казался не таким страшным, как о нём говорили. — Да ладно, — нахмурилась Лукреция, задумчиво глядя на рыжего. — Он? — А ты не суди по миловидному лицу, — с наигранной серьёзностью ответила Цезеллия, хитро прищурившись. — Я не говорила, что у него миловидное лицо. — Но ты так на него смотришь, будто все слухи о нём — неправда. — Просто… не так я представляла себе людей, способных на такие извращения, — пожала плечами молодая вдова, возвращая взгляд к подруге. — О! Значит, ты представляла себе таких людей? — Цезеллия не смогла сдержать смешок. Они обе рассмеялись после последней реплики.” Лукреция вернулась из воспоминаний после громкого щелчка прямо перед её носом. — Какое имя ещё у тебя есть? — недовольно повторил Каракалла, сведя брови на переносице. В воздухе вновь ощутимо повисло напряжение. — О, точно, простите. Уже поздняя ночь, я, видимо, задумалась и… — она заметила, как император хмурится ещё сильнее, поэтому поспешила продолжить: — Дарва. Ещё одно имя — Дарва. — Я не знаю такого имени. — Оно не римское. — Так ты, выходит, рабыня? Или была ею? — недобро ухмыльнулся рыжий, с лёгкой насмешкой глядя на неё. — Нет, я никогда не была рабыней, — ответила девушка, выпрямившись чуть больше, словно защищая свою честь. Хотя, если подумать, о какой чести могла идти речь? Она ведь не просто так оказалась в этом саду, да и в этом дворце в целом. — Просто не римлянка. — Это одно и то же, — хихикнул Каракалла, его смешок прозвучал слишком колко. Лукреция почувствовала, как внутри поднимается раздражение, но сдержала себя, не позволяя эмоциям взять верх. Опрометчивых поступков ей и так уже хватало. — Не совсем, но как скажете. Император вспыхнул, его лицо потемнело, но не от ярости, а от недовольства. Напряжение стало осязаемым, словно сгустилось вокруг. — Ты споришь со мной, — его голос поднялся на высокую, почти капризную ноту, что, тем не менее, звучало угрожающе. — Простите меня, мой император, — не медля ни секунды, ответила Лукреция. Она понимала, что нужно срочно разрядить обстановку, но не знала, как это сделать. — Вы напугали меня, а теперь пытаетесь обидеть. Я просто не знаю, как мне реагировать. На этих словах Каракалла прищурился, его взгляд стал немного мягче. — Я не хочу тебя обижать, — серьёзно сказал он и неожиданно протянул руку, чтобы заправить раздражающий локон за ухо Лукреции. Она замерла, растерянно моргая, чувствуя, как её захлёстывает замешательство. Его прикосновение сбило её с толку больше, чем что-либо за этот вечер. — Я напугал тебя? — Вы появились неожиданно, — осторожно ответила она после короткой паузы. — И да, я перепугалась, когда обернулась и увидела вас. На этих словах Каракалла шумно выдохнул, а затем вдруг рассмеялся. Смех был не таким громким и безудержным, как после её падения, но всё равно резким, с какой-то необъяснимой надрывностью. — Я так и хотел, — сказал он, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Лукреция не знала, что ответить. Его поведение выбивало её из равновесия, заставляя чувствовать себя уязвимой каждую секунду. Она смотрела на смеющегося императора, и вдруг сама начала смеяться — коротко, нервно, совершенно не чувствуя никакого веселья. Её смех прозвучал почти жалко рядом с его. Немного похохотав, Каракалла внезапно умолк. Он посмотрел ей прямо в лицо, внимательно, даже слишком пристально. Под его взглядом Лукреция тоже затихла, ощущая, как остатки нервного смеха гаснут где-то в груди. Теперь в воздухе вновь повисла тишина, но отнюдь не умиротворяющая. — Ты странная, Дарва, — протянул Каракалла, словно пробуя на вкус незнакомое звучание её имени. Он медленно проговорил его, растягивая каждую букву. — Что означает твоё имя? Оно ведь что-то значит? Лукреция едва заметно нахмурилась."Странная? Кто бы говорил…"Но внешне осталась невозмутимой. — Оно значит пчела, — спокойно ответила она. — О, так если ты ужалишь, ты умрёшь? Так получается? — Не знаю. Никогда не пробовала жалить кого-то. — Пчела умирает, если кусает. — Выходит, вам нечего бояться, — парировала Лукреция, чуть приподняв бровь. Вновь воцарилось короткое молчание. Они по-прежнему не отводили взглядов друг от друга. Глаза молодого императора сверкали, напоминая чистое, безоблачное небо, но в них мелькало что-то беспокойное. Лукреция смотрела на него, пытаясь сопоставить его внешний вид — почти мальчишеский, с этим венком, звенящими браслетами и рыжими волосами — и то тёмное нутро, о котором ходили слухи. Она чувствовала эту тьму теперь сама, едва уловимую, но настоящую. — Тебе снятся кошмары? — неожиданно спросил он. Лицо Каракаллы вытянулось, напряжение снова стало почти осязаемым. Было ощущение, будто он ждал положительного ответа. — Редко, — ответила Лукреция. — В детстве бывало гораздо чаще. Она разглядывала его как никого прежде, испытывая странную смесь эмоций. Ей вдруг стало жаль его, и это чувство было пугающим. Он излучал опасность, но в то же время манил. Его тьма словно просила, чтобы её коснулись — из любопытства или безрассудства. — Хотите, я расскажу вам совет моей бабушки? Он помог мне справляться с плохими снами, — продолжила девушка, стараясь звучать спокойно. Каракалла чуть наклонил голову и неуверенно кивнул. Это движение выглядело настолько неожиданным, что Лукреция почувствовала некое тепло внутри. Видя его согласие, она опустила взгляд к его рукам, заметив тонкий золотой браслет на запястье. Пусть и было принято снимать украшения на ночь, одно кольцо всё же осталось. — Можно? — спросила она осторожно, указывая на браслет. Получив разрешение, она мягко обхватила его запястье, аккуратно убирая руку Каракаллы с его колен и держа её в своей ладони, как будто удерживая что-то хрупкое. — Не снимайте браслет, когда ложитесь спать. Если сон будет плохим, просто посмотрите на запястье. В кошмаре браслета не будет, вы сразу поймёте, что это сон. Каракалла долго смотрел то на её лицо, то на свою руку, а потом, словно проверяя реальность, постучал пальцем по золотому ободку. Этот жест показался Лукреции таким странным и детским, что в её груди разлилась новая волна жалости. Затем его ладонь пришла в движение. Он обхватил её руку, не отпуская, пальцы осторожно, но настойчиво скользнули по её коже. Его прикосновение было изучающим, чуть надавливающим, словно он пытался прочитать её. Лукреция тихо вдохнула, её грудь сжалась от эмоций, которые она не могла разобрать. Это было нечто близкое к трепету, странному влечению, смешанному с опасением. — Очень холодные руки, — заметил Каракалла, не убирая своей ладони. — Но очень мягкие. — У тебя… у вас тоже, — она запнулась, а затем добавила: — мягкие. Румянец подступил к её щекам, и она отвернулась, но он не позволил ей создать дистанцию. Каракалла наклонился ближе, полностью нарушив границы приличия. Его лицо оказалось так близко, что она чувствовала его тёплое дыхание. Он провёл носом по её скуле, а затем медленно, почти лениво коснулся её шеи. — Приятно пахнешь, как сладкий фрукт, — пробормотал он, его голос звучал низко, почти шепотом. Лукреция застыла. Её тело сковал коктейль из замешательства и тревоги. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не поддаться панике, осознавая, что слухи о Каракалле, его непредсказуемости и опасных наклонностях, вовсе не были преувеличением. Он был именно таким, каким его описывали: переменчивым, угрожающим, непредсказуемым. Казалось, он проверял её границы, как будто наслаждаясь её неуверенностью. Внезапно она вспомнила слова Цезеллии о воске и подвешенных людях, и это заставило её внутренне сжаться. Но, несмотря на тревогу, где-то глубоко внутри разливалось странное, вязкое тепло. Её сбивало с толку собственное тело, которое отказывалось подчиняться разуму. Это было неправильно. Это было возмутительно. Она только начала собирать себя после произошедшего с Гетой, а теперь, похоже, его брат, ироничным образом, притягивал её к себе. Пусть это была его инициатива, пусть это было внезапно, почти насильно — но ей было приятно. Она ненавидела себя за это чувство. — Мой император, — подала голос Лукреция, впервые в жизни моля богов, чтобы они помогли ей вырваться из этой ситуации. — Уже довольно поздно, и наш разговор успокоил меня. Я бы хотела пойти спать, если позволите. Каракалла отстранился. В его лице не было раздражения, но на миг промелькнула тень задумчивости. Он перевёл взгляд на их соединённые руки, его глаза задержались на золотом браслете, а затем уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Иди, — коротко приказал он, расцепив пальцы. — Иди, иди. Лукреция, сделав всё возможное, чтобы не побежать, не стала торопиться. Она даже поймала себя на мысли, что боится повернуться к нему спиной, как будто чувствовала его взгляд, впивающийся в её лопатки. Но, пересилив этот страх, она вежливо кивнула, развернулась и стала аккуратно удаляться по садовой дорожке. — Доброй ночи, маленькая пчёлка, — громко крикнул ей Каракалла. — Доброй ночи, Император Каракалла, — ответила она, всё же обернувшись, когда была уже достаточно далеко. Их взгляды снова пересеклись, задержались друг на друге на какое-то мгновение. Каракалла в свете луны выглядел хищным, его рыжие волосы отливали тёплым медным блеском. Лукреция почувствовала, как что-то внутри неё сжалось, и, не сказав больше ни слова, она покинула сад.

***

Каракалла недолго задержался у фонтана. Усталость вдруг нахлынула на него с такой силой, что сопротивляться ей было невозможно. Гул в ушах, который преследовал его весь вечер, неожиданно исчез, и он даже не заметил, в какой момент это произошло. Вернувшись в свои покои, он скинул с себя одежду и опустился на постель, впервые за долгое время надеясь уснуть. В его памяти всплыли слова Лукреции о браслете, и он невольно взглянул на своё запястье. Золотой ободок казался таким простым, но теперь он обрёл какой-то новый смысл. Каракалла усмехнулся и закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Он не помнил, когда именно погрузился в сон, но осознал себя уже с открытыми глазами. Всё вокруг выглядело странно светлым, как будто за окнами палило полуденное солнце. Император приподнялся на локтях, оглядываясь. Фигура в дверях привлекла его внимание. Это была она. Темноволосая пчёлка. Она медленно вошла в комнату, абсолютно обнажённая, с волосами, аккуратно заколотыми так, чтобы ни один локон не падал на лицо. Её острые черты, такие резкие в реальности, здесь казались мягкими, почти идеальными. Она приближалась к нему с плавностью хищника, залезла на постель и, не торопясь, провела ладонями по его ногам, покрытым тонким покрывалом. Её руки двигались вверх, скользя от щиколоток до колен, а затем выше. Каракалла задержал дыхание, чувствуя, как её прикосновения оживают на его коже. Она мягко скользнула телом по нему, обнажённые соски прикасались к его животу и груди, пока она поднималась всё выше. Девушка оказалась лицом к лицу с ним. Её движения были плавными, почти завораживающими. Она мягко провела языком от его подбородка к губам, оставляя за собой едва ощутимый, но горячий след. Затем, взобравшись на него полностью, она приняла сидячее положение, легко устроившись на его бёдрах. Её тело, обнажённое и тёплое, словно сливалось с его. Каракалла медленно провёл руками по её талии, ощутив под пальцами мягкость её кожи. Его ладони скользнули вниз, касаясь молочных, гладких бёдер. Незнакомка начала неспешно двигаться, её бёдра покачивались, создавая лёгкое, но непрерывное трение сквозь тонкую ткань, разделявшую их. Это движение было размеренным, почти гипнотическим, и каждый её жест казался заранее продуманным, как часть какого-то древнего, неведомого ритуала. Он не мог отвести глаз от её лица. Оно вдруг показалось ему самым совершенным из всех, что он видел. Её слегка приподнятые губы дрогнули в лёгкой улыбке, а полуопущенные веки лишь подчёркивали загадочность её взгляда. При каждом движении она выглядела одновременно недосягаемой и удивительно близкой, как воплощение сна, который вот-вот может исчезнуть. Но что-то в этом всём казалось неправильным. Слишком идеально. Слишком светло. Каракалла вдруг почувствовал, как поднимается странное, тревожное ощущение. Его взгляд, словно по наитию, опустился на его запястье. Браслета не было.