-8- О манипуляции, сомнениях и желаниях.

"Alea iacta est." — «Жребий брошен»(Юлий Цезарь)

Едва первые лучи солнца пробились сквозь утреннюю дымку и осветили величественные стены Палатинского дворца, из его ворот выехала закрытая лектрика, увозящая прочь недавнюю гостью императора. Лукреция не сомкнула глаз на протяжении удивительно долгой и странной ночи, и теперь чувствовала себя не только физически вымотанной, но и морально измождённой — в самом неприятном смысле этого слова. Голова была тяжёлой, мысли путались, а сердце будто сжимал невидимый обруч, не давая дышать свободно. Рабов, несущих её планкин, не торопили — их шаг был размеренным и ровным, но молодой вдове путь до дома казался бесконечно долгим. Она жаждала оказаться за стенами собственного дома, укрыться в безопасности привычного уединения. Тем не менее, находиться в дороге было легче — в пути ещё можно позволить тревожным мыслям скользить бесконтрольно, боясь лишь их призрачности. Гораздо страшнее, когда все худшие предчувствия обретают форму и становятся реальностью. Юна, пожилая служанка молодой вдовы, нервно ожидала возвращения хозяйки, накрывая стол для завтрака, будто предчувствовала её приближение. Женщина была твёрдо уверена — зная характер Лукреции, она не сомневалась, что та вернётся вечером того же дня. Настроение госпожи перед уходом не оставляло впечатления, что она собиралась задержаться. Но время текло, солнце сменилось луной, а Лукреция так и не появилась на пороге дома, оставляя прислугу в тревоге и без распоряжений. Юна знала госпожу с её ранней юности, когда та впервые вступила в брак. Тогда Лукреция была порывистой, вспыльчивой, резкой в суждениях и не привыкшей к компромиссам. Тем не менее, несмотря на горячий нрав и склонность к прямолинейности, в её сердце всегда находилось место для доброты. Юна помнила, как первый брак, который скорее походил на сделку, чем на союз, научил её терпению и хитрости — качествам, без которых в Риме не выжить. Второй же лишь укрепил её внутреннюю сдержанность, добавив расчётливости, цинизма и, увы, склонности к одиночеству. Но даже со временем Лукреция не утратила способности отличать слабость от жестокости. Она никогда не проявляла бессмысленной жестокости к тем, кто был беззащитнее или слабее её, и уж тем более не причиняла зла тем, кого в какой-то мере считала близкими.Однако её осторожность со временем превратилась в холодную отстранённость, а сдержанность — в нечто похожее на равнодушие. Оглядываясь на проведённые рядом с хозяйкой годы, Юна не могла вспомнить, чтобы когда-либо прежде видела в её глазах тот странный, тревожащий огонь, что вспыхивал теперь, когда речь заходила об императоре. Для чужаков он оставался незаметным, но те, кто знал Лукрецию хорошо, чувствовали его на уровне инстинктов. Он был пугающим. Будто нечто давно запертое и тщательно подавляемое наконец вырвалось наружу, ломая все возведённые стены. Лукреция часто делилась воспоминаниями о родине, но всегда избегала лишних подробностей. Всем было известно, что её первый брак был заключён в рамках дипломатического договора между Римом и сарматскими племенами, где она стала лишь частью условий. Однако об этом она не говорила. Вместо этого рассказывала о детстве, бескрайних просторах родной земли, о ветре, свободе и о женщинах, которые в её краях были равны мужчинам не только в быту, но и в бою. И теперь, когда эта утраченная искра неожиданно вернулась, это было заметно не только в поведении Лукреции, но и в её поступках. Юна тревожилась больше, чем когда-либо. Ей было достаточно одного взгляда, чтобы понять — что-то изменилось. Госпожа могла бы находиться где угодно, но одно было ясно: ночь, проведённая вне дома, не сулила ничего хорошего. Когда лектрика остановилась у её дома, Лукреция буквально выскользнула из неё, двигаясь куда быстрее, чем подобало римской матроне. Она поспешно скрылась за дверями, оставив охрану и рабов в замешательстве — те не сразу поняли, следует ли им идти за ней или же остаться у входа. Глубоко вдохнув несколько раз, молодая вдова бросила беглый взгляд на собравшихся в атриуме слуг, привлечённых шумом её прибытия. Их взгляды были немыми, но явно вопрошающими. Не удосужившись объяснять своё поведение, Лукреция коротко приказала забрать сундук с её вещами — ещё один подарок-извинение за испорченную за ужином тунику — и отнести в её спальню. Однако сама она туда идти не спешила и, не теряя времени, направилась в одну из свободных комнат, предназначенных для гостей. — Моя госпожа, вы задержались, — с намеренной осторожностью произнесла вошедшая Юна, едва прикрыв за собой дверь. — И почему вы не идёте в свою спальню? — Пока там всё раскладывают. А я просто хочу тишины, — довольно резко ответила Лукреция, опускаясь на стоящее у стены кресло. — Завтрак уже готов? Я ужасно голодна. — О, вы так редко едите в столь ранний час, — с лёгким любопытством заметила слуга. — Проголодалась. — Ужин, я полагаю,не насытил вас? — Не было аппетита. Юна сузила глаза, внимательно изучая явную нервозность в сидящей напротив госпоже. Лукреция избегала её взгляда, скользя пальцами по подлокотнику кресла. — И вина, — вдруг добавила она. — Моя дорогая, солнце едва встало… — Кувшин вина, — твёрдо повторила Лукреция, глядя перед собой. Они обе пристально посмотрели друг на друга, не с раздражением, но с едва уловимым напряжением, скрытым за внешним спокойствием. Лукреция ощущала, как события прошедшего вечера и ночи накатывают на неё тяжёлой волной, оставляя после себя странную слабость в конечностях — словно она слишком долго держала что-то тяжёлое, а теперь, отпустив, чувствовала не облегчение, а опустошённую дрожь в руках. Ей хотелось выговориться, вылить всё, что накопилось внутри, а затем, возможно, закричать, разбить что-то, выплеснуть эмоции наружу, а в конечном итоге, вероятнее всего, даже расплакаться. Не из-за конкретной причины, а от усталости, недосыпа и внутренней паники, вызванной бесконечными размышлениями, не дававшими ей покоя. Юна, внимательно изучив лицо госпожи, лишь кивнула, не задавая лишних вопросов. Затем, развернувшись, она бесшумно направилась за завтраком и вином, зная, что в этот момент молодая вдова нуждалась не в расспросах, а в чём-то, что поможет ей немного прийти в себя. Когда долгожданное вино наконец появилось на столе, а бокал оказался в её руке, Лукреция ощутила некоторое успокоение. Словно только теперь осознала, насколько была истощена. Она молча, но с невиданным прежде воодушевлением принялась за еду — ведь, по правде говоря, не ела со вчерашнего дня. Завтрак обычно не предполагал обильных блюд, но на этот раз всё было иначе. — Неужели, великий правитель империи оставляет своих гостей голодными? — ехидно заметила Юна, не сдержавшись, но только после того, как Лукреция осушила первый бокал вина. — О, я тебя прошу, прекрати, — устало отмахнулась молодая вдова. Её лицо всё ещё хранило следы внутреннего напряжения, но сытость, казалось, немного умерила накал эмоций. — Дитя, ты поглощаешь пищу с жадностью легионера после перехода, а вино пьёшь, не дрогнув. Что мне ещё сказать? — Как насчёт молчания? — парировала Лукреция, слегка приподняв бровь. — Император обидел тебя? — Я похожа на оскорблённую? — Мне сложно подобрать слова, но я хотела бы помочь тебе в твоих переживаниях. — Я пока не знаю, из-за чего переживать конкретно, но, видят боги, день только начался, — с лёгкой усмешкой ответила Лукреция, наполняя второй бокал. Она задумчиво поднесла вино к губам, попутно отодвигая пустую тарелку. Посуда с неприятным звуком заскользила по полированному столу, оставляя после себя лишь мелкие крошки. — Мои поступки… — Лукреция запнулась, но всё же продолжила: — Были крайне неосмотрительны. Я позволила себе поддаться эмоциям и теперь не знаю, к чему это приведёт. Юна, наклонившись вперёд, опёрлась ладонями о колени, выражая всем видом предельное внимание. — Если сказать кратко: между нами случилась ссора… — начала было молодая вдова, но служанка тут же перебила её. — С самим императором?! — голос Юны упал до сдавленного шёпота, а глаза расширились от беспокойства. — Подожди, — резко бросила Лукреция, не желая сбиваться с мысли, и, не дожидаясь слуги, сама подлила себе вина. — Я не смыкала глаз всю ночь, а теперь ещё и вынуждена собирать мысли. Юна прикусила губу, готовая задать новый вопрос, но тут её госпожа вдруг замерла, нахмурившись и сведя брови на переносице. — Поклянись богами, что всё сказанное здесь не выйдет за эти стены, — её голос стал жёстким, а взгляд — испытующим. — Ради вашей чести, госпожа, — слуга запнулась, но, поняв, что спорить бессмысленно, покорно склонила голову. — Клянусь. Лукреция удовлетворённо кивнула, выдохнула и заговорила: — Так вот, если без лишних слов: мы повздорили. И я хочу сказать, что наш венценосный правитель — человек несносный, вспыльчивый и до крайности упрямый… — Она раздражённо махнула рукой. — А затем всё это вылилось в нечто… большее. Он схватил меня, довольно сильно, но я была так зла! Я давно не ощущала подобного… Ты ведь знаешь, что я не из тех, кто не может дать отпор. — Юнона милостивая… — выдохнула Юна, в ужасе прикрывая рот ладонью. — Ты… ты осмелились поднять руку на императора?! — Нет, хотя, мне этого очень хотелось, — Лукреция откинулась назад, словно пытаясь выдохнуть напряжение. — Тогда он ударил вас? — служанка едва не вскочила. — Нет же! — Лукреция раздражённо отмахнулась. — Мы оба горячились, оба поддавались порывам, и… я должна признать, что он красив. Мне было неприятно осознавать, что я что-то чувствую… но так или иначе, случилось. — Вы были с ним? Лукреция коротко щёлкнула пальцами, подтверждая сказанное, и вновь поднесла кубок ко рту. Юна ошеломлённо качнула головой. Страх в её глазах слегка угас, но появилось другое выражение — не то смятение, не то беспокойство. — Столь долго подбирать слова для столь естественного события… — пробормотала она, наконец собравшись с мыслями. — Или сам факт произошедшего нежелателен? — Нежелателен, — призналась Лукреция, покачав головой. — Если о случившемся знают немногие, и это не привело к последствиям, то можно оставить всё на уровне слухов, — рассудительно заметила Юна. — Да, я на это и рассчитываю, — задумчиво ответила Лукреция, водя пальцем по краю кубка. — Однако я не ведаю, что у него на уме. Возможно, получив желаемое, он потеряет интерес. — Вам бы этого хотелось? — Разумеется. — Но прозвучало это скорее как попытка убедить саму себя. Лукреция и сама не могла разобраться в своих мыслях. Пауза, возникшая в её ответе, ясно дала это понять и Юне. Однако та, зная госпожу не один год, благоразумно не стала углубляться в расспросы о её переживаниях. Вместо этого, поразмыслив немного, служанка вдруг улыбнулась, отчего Лукреция настороженно вскинула брови. — Если оставить в стороне всю политику… — протянула Юна с многозначительным видом. — Оставить в стороне? — переспросила вдова, недоумённо качнув бокал, наблюдая, как вино скользит по стенкам. — Как он вам? Лукреция моргнула несколько раз, словно обдумывая вопрос, а затем отвела взгляд. В этом не было ничего предосудительного — с Юной они не раз обсуждали подобные темы в дружеской манере. Слуга была рядом с первых дней её супружества, и если с кем и могла советоваться молодая госпожа, то именно с ней. И всё же сейчас этот разговор внезапно показался неловким. Отчего — она и сама не смогла сказать. — Он хорош, — наконец произнесла Лукреция, задумчиво поглаживая тонкий ободок кубка. — Немного порывист… но это, пожалуй, соответствовало обстоятельствам. И слишком уж самодоволен. — Как и подобает молодому правителю, — сдержанно заметила Юна. — Это ещё не всё, — Лукреция чуть наклонила голову, сжала пальцы на ножке бокала. Она явно подбирала слова. Юна, взбудораженная услышанным, едва заметно ёрзала на своём месте. Ей даже захотелось пригубить вина от переполняющих эмоций, но здравый смысл одержал верх, хотя она знала — госпожа бы не отказала в угощении. — Мне не удалось уснуть после всего произошедшего, — задумчиво начала Лукреция, покачивая вино в бокале. — И я не смогла долго оставаться в любезно предоставленных мне покоях. Потому решила выйти в сад. Она сделала ещё один неспешный глоток, выдержав короткую паузу, прежде чем продолжить: — По счастливой случайности, я оказалась там не одна. Юна внутренне уже приготовилась услышать продолжение о Гете. Но, к её разочарованию, госпожа произнесла совсем другое имя. — Император Каракалла оказал мне честь своим присутствием. Слуга едва заметно вздрогнула. — Боги… — выдохнула она, инстинктивно шепча, словно упоминание старшего брата Геты само по себе могло накликать беду. В её распоряжении было множество слухов, но ни один не рисовал Каракаллу в приятном свете. Он был жестоким, пугающим и, судя по рассказам, испытывал особое удовольствие от насилия. Лукреция уловила напряжение слуги, но спокойно продолжила: — Я бы не сказала, что слухи о нём полностью правдивы. Он действительно внушает тревогу... но ещё... — Ещё? — осторожно переспросила Юна. — Мне его жаль. Служанка недоверчиво прищурилась, но не перебила. Лукреция рассказала обо всём: как нелепо вывалилась из фонтана, как завязался странный разговор между ней и императором, и как долго она размышляла об их встрече. Несмотря на всю разумность предостережений Юны, страх перед Каракаллой, который ещё недавно пронзал её остриём тревоги, постепенно угасал, оставляя место чему-то иному. Разговор коснулся и дальнейших действий, включая тщательно продуманную легенду о событиях, якобы произошедших в Палатинском дворце.

***

Лукреция, наконец, позволила себе расслабиться, наполнив разум хмельной дымкой вина и излив на Юну все тревоги минувшей ночи. Она рухнула в постель с нехарактерной для себя беспечностью, едва коснувшись подушки, и провалилась в долгожданное забвение. Сон накрыл её тяжёлым покрывалом, таким же бархатистым, как тёмное вино в её бокале. Но боги редко давали ей передышку. Настойчивый стук в дверь спальни разорвал вязкую пелену покоя, возвращая её в реальность так же резко, как ледяная вода пробуждает после пира. Глухие удары отдавались в висках. Она сжала веки, надеясь, что прислуга уйдёт, но стук повторился — более требовательный, более настойчивый. — Искренне надеюсь, что у вас есть веская причина тревожить меня, — голос её был хрипловат от сна, но всё же полон недовольства. По ту сторону двери послышался приглушённый вздох, и голос слуги, хоть и с лёгким колебанием, произнёс: — Госпожа… у вас гость. Лукреция застонала, недовольно повернувшись на бок. — Кто? Она резко села, сморгивая остатки сна, и приподнялась на локтях. Слуга на миг замялась, прежде чем, чуть склонив голову, многозначительно произнесла: — Марк Тулий. Лукреция замерла. Она глубоко вдохнула, позволяя себе лишние мгновения, чтобы справиться с внезапной тревогой, прежде чем отбросить одеяло и опустить ноги на прохладный мраморный пол. — Какое сейчас время? — голос её был ровным, но отстранённым. — Все еще утро, госпожа. Сквозь полуоткрытые ставни уже пробивался золотистый свет. День начался, а вместе с ним — новые вопросы, на которые ей не хотелось искать ответы. Лукреция заставила себя подняться и быстро одеться. Однако, уже полностью собранная, она нарочно задержалась в комнате, давая себе ещё мгновение перед тем, как встретиться с сенатором. Спешить значило проявить слабость. А слабость была недопустима. Лукреция спустилась в триклиний только тогда, когда полностью упорядочила мысли и убедилась, что её легенда звучит убедительно. Мысленно она прокрутила её не меньше десяти раз, словно заученный текст судебной речи. Всё должно было выглядеть идеально — даже мелочи. Она трижды сменила наряд, прежде чем вовремя сообразила надеть аккуратный золотой браслет, дарованный Тулием. Пусть этот жест выглядел небрежным, но он был тщательно рассчитан. Марк Тулий ждал её, сидя у стола, и, вопреки ожиданиям, выглядел не разгневанным, а скорее обеспокоенным. Разумеется, слухи достигли его ушей ещё до того, как он переступил порог её дома. В Риме сплетни летели быстрее, чем воробьи над форуми. Но, к её удивлению, он не начал с упрёков. Не прибег к насмешкам или давлению. Это настораживало больше, чем возможное недовольство. Лукреция опустилась на ложе, медленно, без резких движений, словно всё её поведение было продуманной театральной игрой. Она заламывала пальцы, старательно изображая волнение, пока делилась выдуманной историей о событиях прошлой ночи. Говорила тихо, но отчётливо, словно исповедовалась. — Я не могла отказать прямому приглашению императора, — с лёгким вздохом начала она. — Всё случилось так быстро, что предупредить вас, не представлялось возможным… Да и, признаться, я была слишком встревожена. Она бросила на него короткий взгляд, оценивая реакцию. — На самом ужине я чувствовала себя неуютно, — продолжила она, чуть опуская взгляд и придавая голосу легкую дрожь. — Очевидно, что император оказал давление. Она сделала акцент на этих словах, затем ненавязчиво повторила то, что не раз слышала в окружении самого сенатора: — Жестокий. Нетерпящий возражений. Тщеславный. Каждое слово опускалось в воздух, как капли яда. Она видела, как лицо Марка Тулия мрачнеет, его тонкие губы сжимаются в одну линию. Лукреция знала, что её слова вонзаются в него, как тонкие иглы, питающие уже имеющуюся неприязнь. И всё же внутри себя она чувствовала отвращение. Где-то в глубине души было неприятно осознавать, что она сама подбрасывает дрова в этот костёр вражды. — Император предложил тебе стать его любовницей? — голос Марка Тулия прозвучал неожиданно прямо, пока он поправлял складки своей тоги, внимательно наблюдая за её реакцией. — Предложил, — коротко, но без колебаний ответила Лукреция. Она вздохнула, но не отвела взгляда, напротив, прямо и твёрдо посмотрела в глаза сенатору. — Он не был рад отказу. И, если говорить откровенно, я опасалась, что это вызовет у него раздражение. — В твоём положении неразумно заводить подобные связи, особенно учитывая настроение толпы, — сухо заметил Тулий, чуть подавшись вперёд. — Толпа за стенами дворца, а я была там одна, — укоризненно парировала Лукреция. Марка Тулия это, похоже, удивило. Он приоткрыл рот, но промолчал, изучая её выражение лица, словно пытаясь понять, насколько искренны её слова. — Тем не менее, он не стал спорить со мной, — продолжила вдова, выдержав паузу. — Он разозлился, но, видимо, не желая быть отвергнутым публично, распорядился предоставить мне покои на ночь. Больше мы не разговаривали. Сенатор медленно кивнул, скрестив руки на груди. — Это всё? — его голос прозвучал чуть мягче, но напряжение не исчезло. — А вы ожидали более жестокой истории? — уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Милая… — При всём уважении, сенатор, — внезапно официальным тоном произнесла она, впервые столь формально обращаясь к нему. — Вы были правы насчёт его характера. Однако я не стану оговаривать императора. Тулий на мгновение задумался, а затем едва заметно кивнул, словно признавая силу её слов. — Я рад, что всё обошлось, дитя моё. Просто искренне прошу — не принимай случайное везение за реальное положение вещей. Лукреция промолчала, не желая спорить с последними словами сенатора, но, следуя порыву, протянула руку и доверительно сжала его ладонь. Марк Тулий слегка опустил подбородок, глядя на неё из-под тяжёлых бровей, прежде чем заговорить вновь. — Тебе не понравится мой следующий вопрос, но прошу тебя, рассуди благоразумно. Я говорю это не с упрёком, а из заботы. — Я слушаю, — мягко, но с явной настороженностью ответила молодая вдова. Сенатор чуть наклонился вперёд, его голос стал тише, будто он пытался донести до неё нечто важное, но нежелательное для посторонних ушей. — Если бы я мог предложить тебе несколько достойных кандидатов в мужья… — он выдержал паузу, наблюдая за её реакцией. — Это добросовестные, уважаемые мужчины, занимающие своё место в обществе. Каждый из них смог бы обеспечить тебе безопасность и достойное положение. Ты бы хотя бы рассмотрела такую возможность? Лукреция не ответила сразу. Она повела плечами, словно отгоняя невидимую тяжесть, затем скрестила руки и чуть наклонила голову, придавая голосу предельно спокойный тон. — Не думаю, что новый супруг принесёт мне ни радость, ни безопасность. — Лукреция, — с лёгким вздохом произнёс он, — ты молода, но уже пережила слишком многое. А я, напротив, прожил долгую жизнь, и мне неведомо, сколько ещё лет боги отпустят мне дышать воздухом Империи. Тебе нужен человек, который сможет позаботиться о тебе, обеспечит комфорт и защиту. — Сенатор, у меня уже есть и то, и другое. И, прошу заметить, без мужа, — в её голосе проскользнула тень улыбки, но взгляд оставался серьёзным. — Ты должна понять мои опасения, дитя. До определённого возраста в этом городе женщина должна находиться либо под опекой супруга, либо под защитой семьи или покровителя. Если боги заберут меня… — Тулий качнул головой, словно отгоняя дурные мысли. — Тогда я не смогу тебе помочь. Лукреция не моргнула. — Вы говорите мне о своих страхах, о том, насколько непредсказуем император, но для меня всё видится иначе. Ни один мужчина не даст мне чувствовать себя в безопасности. Это могу сделать только я сама. Сенатор какое-то время молчал, пристально разглядывая её лицо, затем медленно кивнул. — Просто пообещай поразмыслить над этим, — наконец, произнёс он. Лукреция слегка приподняла уголки губ, но ответа не дала, однако отпустила руку сенатора. — Указом императора Геты сегодня было казнено пятьдесят человек, — будничным тоном произнёс Марк Тулий, внимательно наблюдая за тем, как Лукреция невольно напряглась, едва уловимо вздрогнув. — В чём причина? — её голос был ровным, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Государственная измена. — Кто эти люди? — Несколько трибунов, двое центурионов, один из префектов, а также некоторые всадники и зажиточные господа. Несколько сенаторов, говорят, тоже находились под подозрением, но, увы, император пока не решился поднять руку на советников. — Зачем вы мне это говорите? — её брови едва заметно сошлись, но в голосе всё ещё звучала невозмутимость. — Затем, дитя моё, что я хочу, чтобы ты не питала иллюзий насчёт молодых правителей. Эти слова останутся между нами, ты ведь смышлёная девушка. Мы живём в обществе, где закон должен быть превыше всего, где каждый римлянин, будь он простым ремесленником или знатным патрицием, имеет право на защиту, на суд, на честное разбирательство. Но что мы видим? Жестокость по прихоти. Гнев, возведённый в ранг божественного предначертания. Лукреция молчала. — Сегодня также назначен праздничный ужин, — продолжил сенатор, выждав немного. — В честь "великих" побед в Нумидии и "правосудия" над заговорщиками. Лукреция хмыкнула, смахнув со скатерти крошку, хотя её пальцы чуть дрогнули. Она чувствовала, что загнана в ловушку собственных мыслей. Должна ли она, как римлянка, возмущаться несправедливостью? Должна ли ужасаться происходящему? Но почему же тогда это не тревожило её так, как должно было? В словах Тулия звучала горечь, осуждение, но её сердце отзывалось на это странной пустотой. Разве Гета и Каракалла не следуют заветам предков? Разве Квинт Сервилий Цепион не устраивал резни? Разве Цезарь не пролил кровь своих врагов? То, как о братьях говорили сенаторы, особенно приближённые к Тулию, вызывало у неё смятение. Она понимала их негодование, понимала, что римский закон был поруган, но… отчего её сердце сжималось не из-за погибших, а от чего-то другого? Великие императоры редко были мягкосердечны. — Составлю вам компанию, — спокойно произнесла Лукреция, но в её голосе сквозило намерение, которое сенатор сразу уловил. Марк Тулий чуть заметно приподнял брови, задумчиво оглядывая молодую вдову. — Я помню, что мы обсуждали твои выходы в свет. Если ты не желаешь… особенно после произошедшего… — Но ведь там будут те, о ком мне стоит задуматься, верно? — она наклонила голову, наблюдая за его реакцией. Старик тепло улыбнулся, слегка качнув головой, будто не веря в её слова до конца. — В этом ты права. — Мне не стоит засиживаться в тени, тем более после минувшей ночи. На этом ужине соберутся те, с кем мне, несомненно, стоит познакомиться… или, по крайней мере, кого стоит увидеть. Разве не так? Сенатор склонил голову. — Я буду только рад, милая, если ты решишь явиться. Лукреция слегка улыбнулась, делая вид, что её намерения искренни. На самом деле она нагло лгала. Лгала не потому, что хотела обмануть старика, чьей добротой и покровительством искренне дорожила, а потому, что не могла иначе. Она шла туда не ради приличий и не ради знакомства с политическими союзниками. Она следовала зову собственного нрава. Ей было нужно увидеть, услышать, прочувствовать атмосферу зала, взгляды, жесты, слова. Она должна была понять, насколько сильно отличались чувства, поселившиеся в её душе, от тех, что сенатор ожидал от неё. Она ещё не была уверена, разделяет ли неприязнь к императорам или же просто не может хранить нейтралитет после того, как изменила своим принципам. Она стояла на зыбкой грани между убеждённостью Тулия и собственными ощущениями, а это значило только одно — ей нужно было испытать себя.

***

Празднество было в самом разгаре, когда Лукреция вновь ступила на мраморные полы дворца. Естественно, оно не могло сравниться в размахе и пышности с её первым визитом, однако, быть может, сама девушка на этот раз не придала значения излишнему великолепию. Свет множества масляных ламп разливался по залу золотистым сиянием, отражаясь в полированных мраморных стенах и бронзовых статуях богов, которые, казалось, наблюдали за собравшимися с безмолвным превосходством. Зал был полон до отказа — аристократы, сенаторы, военачальники и их семьи заполняли пространство, образуя небольшие группы. Гул разговоров, звон кубков и лёгкий перезвон золотых браслетов сливались в единый фон. Лукреция, шагнув внутрь, на миг замерла, позволяя глазам привыкнуть к освещению. Она провела ладонью по прохладной росписи стены, которую раньше не замечала: тонкие линии изображали охоту Дианы и её нимф, застывших в вечном движении. — Милая, пойдём, хочу представить тебя кое-кому, — добродушно произнёс Марк Тулий, приблизившись и бережно касаясь её локтя. Лукреция, всё ещё немного отстранённая, посмотрела на него и, безмолвно кивнув, взяла его под руку. Этот жест был скорее символическим — он не столько требовался для поддержки, сколько для того, чтобы напомнить ей о собственной позиции. Она не одна в этом месте. Осторожно шагая по гладкому полу, Лукреция украдкой рассматривала окружающих. Группы знатных людей собирались ближе к уставленным яствами столам, в то время как приближённые правителей держались в центре зала, неподалёку от возвышения, на котором восседали императоры. Она на мгновение задержала взгляд на них. Каракалла, раскинувшись в кресле, обшитом тёмным бархатом, смеялся громким, раскатистым смехом, видимо, наслаждаясь беседой с приближёнными. Его поза была почти небрежной, но эта небрежность была намеренной, как у хищника, который чувствует себя хозяином положения. Второго брата Лукреции разглядеть не удалось: Гета склонился ближе к одной из присутствующих дам, и её фигура вместе с рабами, окружавшими правителя, скрывала его от взгляда. Марк Тулий подвёл молодую вдову к столу, где вели беседу несколько мужчин почтенного возраста. В их глазах читалась та лёгкая снисходительность, с которой римские патриции привыкли смотреть на женщин, особенно вдов, но, заметив её появление под покровительством сенатора, выражение лиц мгновенно изменилось. — Позволь представить тебе одного из достойнейших людей, — произнёс Тулий, сделав небольшой жест рукой в сторону мужчины средних лет, облачённого в богатую тогу, расшитую золотыми нитями и украшенную тонкой каймой драгоценных камней. Лукреция безошибочно определила в нём человека, не просто обладающего богатством, но умеющего правильно его демонстрировать. Украшения на его одежде не были чрезмерными, но достаточно изысканными, чтобы напоминать о его положении. Он был человеком власти, но не той, что держится на титуле — властью, которую дают связи и влияние. Мужчина с лёгкой улыбкой наклонился и бережно взял её ладонь, касаясь губами тыльной стороны её руки в учтивом, выверенном жесте. — Лукреция, честь видеть вас в столь прекрасный вечер. Его голос был низким и ровным, в нём чувствовалась привычка вести переговоры, не оставляя места случайным словам. Лукреция чуть склонила голову, вежливо, но не заискивающе,в конце концов, она пришла сюда с некоторыми намерениями. Её взгляд скользнул по лицу нового знакомого. Эта встреча могла оказаться важной. — Гай Кальпурний Пизон, — представился он, не отводя внимательного взгляда от вдовы, его голос был глубоким, размеренным. — Вы дивное украшение этого вечера. Лукреция все же позволила себе лёгкую улыбку в ответ на комплимент, произнесённый с утончённой непринуждённостью. Марк Тулий с удовлетворением наблюдал за их обменом приветствиями. Судя по всему, его подопечная не вызывала у присутствующих ни неловкости, ни излишней настороженности, что было добрым знаком. Постепенно, приветствуя остальных собравшихся, Лукреция так и не успела присесть — её внимание постоянно перетягивали новые знакомые, а лёгкая, непринуждённая беседа втягивала в себя, будто завораживая. Атмосфера в этой компании была неожиданно приятной: ни лишних взглядов, ни скованного напряжения, которое порой возникало при обсуждении политических тем. Всё происходило так, как и должно было — в лёгком смешении любезности и скрытых оценок. Гета не сразу заметил вчерашнюю гостью среди собравшихся. В самом начале, когда зал постепенно наполнялся людьми, он действительно мельком искал её взглядом, но, раздражённый этим неосознанным порывом, быстро отмахнулся от своих мыслей. Затем, заняв своё место в обитом пурпурной тканью кресле рядом с братом, он втянулся в череду разговоров, ритуальных приветствий и бесконечных выражений почтения. Однако, когда поток гостей, жаждущих засвидетельствовать уважение, на мгновение иссяк, он позволил себе небрежно скользнуть взглядом по толпе — и тут же остановился. Лукреция стояла почти в другом конце зала, немного в стороне от центра суеты, будто не желая сразу привлекать внимание. Высокая укладка волос, блестящие камнями крупные серьги — детали, несвойственные её привычному образу, как заметил император. Однако туника… Её темно-винное одеяние, мягкими складками ниспадающее вдоль стройного стана, отчётливо притягивало взгляд. Оно было искусно подхвачено на плече паллатой в тон, подчёркивая изящество её фигуры и создавая ощущение величественной, но в то же время лёгкой небрежности. Золотые браслеты обвивали тонкие запястья, сверкая при каждом движении руки — без сомнений, это был его подарок. Гета усмехнулся, едва заметно кривя губы набок. Он прищурился, пропуская мимо ушей стрекотливый голос девушки, сидящей рядом. Её слова казались ему теперь излишним шумом — назойливым, раздражающим, подобно скрежету металла о мрамор. Он смотрел, пока Лукреция не склонилась к одному из сенаторов, прежде чем изящно присесть рядом с ним. Тот, не теряя времени, взял её руку и прижал к губам, затянув поцелуй дольше, чем того требовал обычный знак уважения.Как сладостно целует,— отметил про себя Гета, чувствуя, как что-то внутри него напряглось. — Она похожа на последний глоток вина в бокале, который хочется осушить, — раздался ленивый голос Каракаллы, неожиданно вырывая младшего брата из размышлений. Гета резко повернул голову, но встретил лишь его самодовольную ухмылку. Каракалла сидел вальяжно, раскинувшись в кресле, с бокалом, который лениво покачивал в руке. — Кто? — коротко бросил он, надеясь, что ослышался. — Твоя пчёлка, — брат растянул губы в опасной усмешке, чуть подался вперёд, наслаждаясь моментом. Гета ощутимо напрягся, но не позволил себе выдать раздражения. Он слишком хорошо знал Каракаллу, знал его страсть к провокациям и игре на нервах. Если дать слабину, он не остановится. — Не понимаю, о чём ты, Каракалла, — сдержанно произнёс он, не моргнув и не отводя взгляда. Ответ прозвучал ровно, почти бесстрастно, но Каракалла только шире усмехнулся, лениво потягивая вино. Он впитывал каждое движение брата, словно изучал редкое, но крайне любопытное животное в клетке. Его забавляла эта сдержанность, эта напускная невозмутимость, за которой скрывалось напряжение. Он чувствовал его, видел, как Гета небрежно сжимает в пальцах край подлокотника. — Да ладно тебе, немного обидно лишь, что ты вдруг перестал рассказывать о своих увлечениях, — протянул он, склонив голову набок. — Тебе скучно, брат? — Гета даже не повёл бровью, выдав эту фразу с холодной вежливостью, которая только подогревала азарт Каракаллы. — С каких пор скрываешь, что во дворце были гости? — старший брат приблизился чуть ближе, голос его стал ниже, почти шипящим. — Ты не спрашивал, вот я и не говорил, — всё так же ровно ответил Гета, делая вид, что следит за беседой в другом конце зала. — Ммм… ясно, ясно, — Каракалла отмахнулся от сенатора, что-то горячо обсуждавшего по правую руку, и вновь уставился на брата. В глазах его плясал насмешливый блеск. — Ты трахал её? Гета медленно повернул голову, встретившись с этим взглядом, безумным и сверкающим, и выдержал паузу. — Нет. — Хотел бы? — Возможно. — Я бы тоже хотел, — почти мурлыкнул Каракалла, ухмыляясь шире, наблюдая, как тень раздражения пробежала по лицу младшего. Гета понимал, что это лишь способ вывести его из себя, старая привычка Каракаллы играть на нервах. Но что-то внутри болезненно ёкнуло, отравляя желудок неприятным, глухим чувством. В груди поселилось едва ощутимое жжение, от которого хотелось отмахнуться, но не выходило. В зале тем временем один из сенаторов встал, громогласно провозглашая тост в честь правителей. Слуги поспешно наполнили бокалы гостей свежим вином, возгласы одобрения пронеслись по триклинию. Гета машинально взял кубок, но так и не поднёс его ко рту. — Почему пчёлка? — бросил он, слегка повернув голову в сторону Каракаллы. — А? — Почему ты назвал её пчёлкой? Каракалла наклонил голову, словно задумался, но ухмылка с лица не сходила. — Ну как же, это её имя. — С чего ты взял? — Она сама сказала, — ответил старший, не отрывая взгляда от происходящего впереди, будто обсуждал нечто совершенно несущественное. Гета молча смотрел на Каракаллу, осмысливая его слова. Впервые за вечер его невозмутимость дала трещину, пусть и не заметную окружающим.Внутри же раздражение разливалось тяжёлой, тёмной волной. Теперь он хотел знать подробности. Когда, где, при каких обстоятельствах Лукреция пересекалась с его братом? Какой разговор у них мог состояться, и самое главное — почему он узнаёт об этом сейчас, из уст Каракаллы, а не от неё самой? Мысль о том, что его старший брат паясничает на тему, о которой ему известно больше, чем младшему, была невыносимо раздражающей. Гета ощущал, как в груди сжимается тугой узел, как кровь приливает к вискам, вынуждая размышлять быстрее. Он мысленно перебирал события последних дней, пытаясь вычислить момент их встречи. Во время ужина он не заметил бы ничего странного? Или же Каракалла появился в её покоях во дворце? Если так, то с какой целью? От одной лишь мысли, что его брат мог пересечь порог её спальни, внутри всё закипало. Что она позволила? Как далеко зашли эти "беседы"? Гета ловил себя на новой для него, неприятной эмоции — неуверенности. Он не был уверен в ней, в том, что только он один касался её, и это бесило его пуще всего. Он чуть подался вперёд, впившись взглядом в Лукрецию, прожигая её глазами, словно надеясь, что она почувствует его гнев. И словно в ответ на немую претензию, она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Это было впервые за весь вечер. Она видела его агрессию, чувствовала её — впрочем, она слишком явно читалась на лице императора. Гета в привычном жесте постукивал указательным пальцем по подлокотнику кресла, а взгляд его был тяжёлым и прицельным. Однако в причинах этой злости Лукреция разобраться не могла, и потому сохраняла внешнее спокойствие. Единственное, чего сейчас стоило избежать — это прямого диалога. Особенно в кругу сенаторов, среди которых она находилась. Одного неверного слова хватило бы, чтобы тщательно продуманная история дала трещину. Она медленно поднялась из-за стола, и движение её тут же привлекло внимание собеседников. Сенаторы отвлеклись от разговоров, взгляды их скользнули по ней, оценивающе и любопытно. Марк Тулий прищурился, наблюдая за ней внимательнее других. — Прошу простить, мне нужно удалиться на несколько минут, — вежливо склонив голову, произнесла Лукреция, давая понять, что ей требуется покинуть триклиний по естественной надобности. Сенаторы с одобрением кивнули, а Марк, проникаясь обстановкой и чувствуя на себе действие вина, слегка расслабился, даже сдвинулся, давая ей возможность пройти. — Не задерживайся, моя дорогая, — произнёс он негромко, но достаточно выразительно. Лукреция плавно развернулась, выскользнув из-за стола, скрывая за ровной осанкой и размеренными движениями бурю, что, кажется, медленно начинала зарождаться вокруг неё.

***

Скрывшись за колоннадой, Лукреция на мгновение замерла, давая глазам привыкнуть к полумраку. Она свернула в ближайший, казавшийся безлюдным коридор, прислушалась к звукам празднества, что приглушённо доносились из зала, и бегло осмотрела пространство, решая, где лучше остановиться. Ей не нравилось, что Гета сумел так выбить её из равновесия одним лишь взглядом. Это раздражало, но ещё больше — тревожило. Нужно было срочно найти точку опоры, ощущение контроля, чтобы вернуть себе комфортное состояние. Чуть впереди лунный свет мягко растекался по мраморному полу, серебряными бликами вырисовывая путь к террасе или балкону, откуда и пробивался столь яркий свет. Лукреция двинулась в ту сторону, позволив себе коротко оглянуться. Он был там. Император уже свернул за угол, идущий неспешно, но целенаправленно. Её сердце невольно дрогнуло от этого зрелища. В его походке было что-то непреклонное, почти властное, но одновременно она чувствовала — он зол. Собравшись с мыслями, Лукреция ускорила шаг, добираясь до небольшого балкона. Изящные мраморные перила, украшенные замысловатой резьбой, прохладой коснулись её ладоней, когда она перенесла на них часть веса, словно закрепляясь в пространстве. Где-то внизу слышались отдалённые звуки — то ли ночной Рим, то ли сад дворца жил своей жизнью. Однако всё это казалось неважным. Позади, в темноте коридора, всё ближе приближался Гета. — И когда ты собиралась рассказать мне? — голос Геты прозвучал резко, словно удар плетью. Ни приветствия, ни предисловий — только требование ответа. Лукреция едва заметно сжала перила, вцепившись в холодный мрамор. Она глубоко вдохнула, стараясь сохранить невозмутимость. В его тоне звучала скрытая ярость, а в воздухе повисло напряжение, которое казалось почти осязаемым. — Ты должен быть более конкретным в своём вопросе, — её голос был ровным, но внутри всё сжималось. — Я не знаю, о чём ты говоришь. Она чувствовала его присутствие слишком ясно, как жаркую волну, накатившую сзади. Быть может, в другой ситуации её даже порадовало бы уединение, но Гета был собой, и его натянутое настроение не сулило ничего приятного. — Как давно ты проводишь время с моим… дорогим братом? — каждое слово было сказано с подчёркнутым ядом. Он явно был зол. В его тоне звучало нечто такое, что напомнило Лукреции упрёк мужа застигшей жены — словно он застал её за чем-то предосудительным. — По правде говоря, я бы не назвала это "проводить время", — она наконец повернула голову, встречая его взгляд. — Так ты не отрицаешь? — Гета, прошу тебя, скажи, что именно ты имеешь в виду, потому что, увы, я не обладаю даром читать твои мысли, — её тон был слегка насмешливым, но она явно держала оборону. — И, здравствуй. Мне тоже приятно видеть тебя. Гета проигнорировал колкость. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство, и стиснул челюсти. — Как. Долго?! — он произнёс это медленно, отчётливо, с нажимом на каждое слово. — Всего один раз, вчера, в саду, — не моргнув, ответила она. — Мне не спалось, я не подозревала, что кто-то ещё бодрствует в этот час. Он слегка замер, пойманный врасплох её прямым ответом. Такой беззастенчивой искренности он явно не ожидал. — И чем вы были заняты? — Разговаривали. — О чём? — Я не обязана перед тобой отчитываться, — Лукреция скрестила руки на груди, глядя на него с явным вызовом. — Почему ты так обозлился? — Я твой император! — голос Геты прозвучал громче, чем он сам того хотел. Лукреция вскинула бровь. — И как ваша верная подданная, я предана вам, но, честно говоря, не понимаю ваших претензий, ведь я не совершила ничего предосудительного. Он сузил глаза, будто пытаясь разобрать ложь в её словах. — Тогда ответь на вопрос. Лукреция выдохнула, прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями. — Боги… Он напугал меня, — сказала она, помедлив. — Я выпала из фонтана, а потом… мы просто говорили. О всяких глупостях. О плохих снах. Это всё. Она взглянула на него внимательно, словно изучая его реакцию. Гета не двигался. Тень луны ложилась на его лицо, подчёркивая жёсткость черт. В его глазах всё ещё горел гнев, но теперь в нём было что-то ещё — что-то, чего он сам, кажется, не ожидал. Теперь ему было даже неловко, ведь он слишком явно продемонстрировал ревность и, сам того не желая, дал ей понять свои переживания. Это злило ещё больше. Хотелось сохранить хладнокровие, но в итоге он лишь выдал свои чувства. — Я не сказала тебе не потому, что скрывала. Мы просто не виделись после, — заключила она спокойно, расставляя слова намеренно чётко, чтобы пресечь любые сомнения. Она видела, что для Геты отсутствие недосказанности имело значение. Если уж ситуация сложилась так, утаивать ничего не стоило. Он терпеть не мог двусмысленности, и Лукреция слишком хорошо знала это, чтобы играть в подобные игры. На миг воцарилась тишина, но в ней не было тяжести. Она позволила им просто посмотреть друг на друга. Лукреция медленно провела взглядом по его лицу, по жёсткой линии подбородка, по чуть сжатым губам. Затем скользнула ниже — к массивному золотому медальону на его шее, украшенному рельефным изображением Марса, к тунике, расшитой тонкими золотыми нитями. Он выглядел ослепительно, впрочем, как и всегда, когда появлялся на празднествах или официальных встречах. И всё же она заметила — его руки, хоть и больше не сжаты в кулаки, оставались напряжёнными. Но теперь это было скорее остаточное раздражение, чем агрессия. — Если бы я знала, что необходимо информировать тебя о каждом вздохе, — она чуть склонила голову в лёгком, почти насмешливом жесте, — отправила бы письмо незамедлительно. Прости. Её голос прозвучал мягче, чем могла бы позволить себе в ином случае, но в словах угадывалась лёгкая ирония. Это был шаг навстречу, попытка разрядить воздух, который ещё недавно был пропитан гневом. — Возможно, я был слишком резок и, к тому же, забыл о приличиях, — парировал Гета, окончательно закрывая недавний спор. Он протянул руку, приглашая Лукрецию вложить в нее свою ладонь. Когда она подчинилась этому молчаливому жесту, император, не отводя взгляда, мягко коснулся губами её костяшек. Напряжение между ними мгновенно сменилось чем-то иным, едва ощутимым, но крайне опасным. Этот поцелуй не был простым знаком галантности — в нём читалось больше, чем следовало. Лукреция внутренне возмутилась, осознавая, как её тело откликнулось на столь невинное касание. Она хотела бы сохранять лёгкость тона, не позволять ситуации выйти за рамки, но коварное тепло уже прокралось в её пальцы, где задержалась его рука. Она знала, что уже слишком задержалась, что её ждёт сенатор, что ей стоит сохранять здравомыслие. Но Гета, словно предугадывая её мысли, не спешил разрывать прикосновение, мягко ведя большим пальцем по её костяшкам, как будто запечатывая на них свой поцелуй. — Я думал о тебе, — его голос звучал глубже обычного. — И это были приятные размышления или лишь те, что касаются наших разногласий? — поддразнила она, намеренно сохраняя лёгкость, хотя внутри всё сжималось. — Не играй со мной, — его взгляд обострился, и пальцы чуть крепче сжали её ладонь. — Всего лишь шучу, ты слишком остро реагируешь, — улыбнулась Лукреция, чувствуя, что её слова звучат неубедительно. — И как мне говорить с тобой, чтобы ты не укрывалась за шутками? — Для начала, не нападать на меня без приветствия — это было бы чудесно, — парировала она, слабо дернувшись, чтобы высвободить руку. — Ты сегодня выглядишь великолепно, — произнёс он, совсем не спеша разжимать пальцы. Лукреция выдержала его взгляд, но не ответила сразу. Она было открыла рот, чтобы вернуть комплимент, или сказать что угодно — любое слово, любую фразу, лишь бы создать между ними хотя бы мнимую дистанцию, но не успела. Гета приблизился слишком быстро, вторгаясь в её пространство с той уверенностью, которая была ему свойственна. Внезапность движения не дала ей возможности отступить. Тёплое дыхание скользнуло по её коже, а затем его нос медленно провёл по её виску, почти невесомо. Их глаза встретились, и её внутренности сжались, словно в падении, которое невозможно было остановить. Дыхание на миг сбилось. Ей хотелось противиться, отстраниться, сказать что-то колкое — просто для того, чтобы снова почувствовать почву под ногами. Но вместо этого её тело выдало предательскую дрожь от осознания его близости, от жаркого прикосновения его кожи, от аромата масел, которым его натирали после купания. Смесь древесной смолы и пряных трав пропитывала его одежду, едва уловимый оттенок ладана смешивался с естественным теплом, заставляя голову слегка кружиться. Он был слишком близко. Она чувствовала каждое его движение, каждый выдох, касающийся её кожи. Император же, напротив, не спешил. Его рука нашла её талию, пальцы легко сомкнулись, но хватка была уверенной. Ткань её туники чуть смялась под его ладонью, а затем — тепло его руки поднималось выше, по линии спины, легко, почти лениво. Другая рука нашла её шею. Большой палец медленно скользнул по чувствительной коже у основания челюсти, чуть сжимая, фиксируя её лицо. Она ощутила, как его губы приблизились к виску, горячее дыхание скользнуло по коже, а затем он чуть сильнее сжал её шею, будто направляя, подталкивая ближе. К поцелую. — Какой глупый обман, братик... — высокий вкрадчивый голос Каракаллы разорвал их единение, заставив оторваться друг от друга. Он появился на балконе бесшумно, словно тень, скользнув из темноты коридора, и теперь, лениво облокотившись о холодную мраморную колонну, наблюдал за ними. Его голубые глаза сверкали хищно, с той особенной недоброй усмешкой, что была ему свойственна. Лукреция вздрогнула от неожиданности. — Обман? — переспросила она, сбрасывая с себя остатки наваждения от их близости. — Видишь ли, пчёлка, — Каракалла улыбнулся, обнажая белые зубы с золотой коронкой на одном из них, — мой брат соврал мне, когда я спросил о тебе. Он двинулся вперёд — не спеша, но уверенно, сокращая расстояние между ними больше, чем следовало бы. Лукреция не шелохнулась, но её осанка напряглась, словно под порывом холодного ветра. — В таком случае, думаю, вам стоит это обсудить с ним, — её голос теперь звучал осторожнее, но Каракалла, конечно, это заметил. — О, нет, ты останешься, — произнёс он, наклонив голову чуть вбок, будто разглядывая её с новой, неожиданной стороны. Лукреция внутренне напряглась. — Прошу меня простить, мой император, но я вынуждена покинуть вас, — она сделала попытку уйти, но её взгляд метнулся к Гете, словно ища у него ответа — может ли она действительно просто уйти? Но младший брат не сводил взгляда с старшего. — Ты будешь делать то, что я скажу, — голос Каракаллы дрогнул, переходя на капризную, высокую ноту. Этот тон Лукреция не слышала прежде, однако он не предвещал ничего хорошего. — Каракалла, хватит. Нельзя так разговаривать с римской женщиной, — голос Геты звучал жёстко, и в его позе появилось что-то непоколебимо твёрдое. Он знал, что с братом иногда работали подобные правила. Лукреция чувствовала, как напряжение между братьями стремительно растёт. Один был раздражён и явно настроен на провокацию, другой — сдержан, но уже на грани. Она понимала, что ситуация тонка, и если она хочет выйти из неё без последствий, придётся быстро придумать способ это сделать. — Как вам мой секрет с браслетом? Помогает? Лукреция произнесла это ровно, почти небрежно, но ей не нужно было смотреть на Каракалу, чтобы почувствовать, какое действие оказали её слова. Он моргнул, на секунду потеряв свою уверенность, затем его взгляд метнулся к ней, а после — вниз, к запястью, где на коже поблёскивал золотой обруч. В воздухе повисло что-то зловеще-странное, атмосфера, окутывающая его, была пугающей, почти ненормальной, но Лукреции захотелось ощутить её яснее. Почему — она не могла бы сказать, но этот импульс был необъясним. Каракалла затаился, его реакция была приглушённой, но ощутимой. Он лишь кивнул, признавая её слова, однако в этой молчаливой уступке чувствовалось что-то напряжённое, сдерживаемое. Гета же стал ещё мрачнее. Он ждал вспышки, реакции, но её не последовало. — Я обещаю рассказать ещё один секрет, — Лукреция продолжила прежде, чем Каракалла успел заговорить, перехватывая инициативу. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась твёрдость. Она шагнула вперёд — смело, намеренно, не давая ему перебить себя. — Но не сегодня. Меня ждут, и мне нужно идти. Слова висели в воздухе, а она уже чувствовала, как взгляд обоих императоров тяжелеет. Лукреция отчётливо видела, как рыжий примеривается к её следующему шагу, будто высчитывает, куда она пойдёт дальше. Возможно, он даже захочет преградить ей путь, но она не дала ему такой возможности. Продолжая двигаться вперёд, она шла прямо к нему, не замедляя шага, пока их лица не оказались на одной линии. В отличие от Геты, его брат-соправитель был ниже ростом, примерно с неё, а может, даже на несколько сантиметров меньше. В этом было нечто необычное, учитывая его повадки, манеру вести себя так, будто он возвышался над всеми. Она выдержала его странный, болезненный взгляд. Он был пугающим, цепким, изучающим. И в этот момент она поймала себя на странной реакции. Старший из братьев вызывал в ней что-то необъяснимое, и это было неприятно. Или, напротив, слишком интригующе. Ей вдруг нестерпимо захотелось коснуться его лица. Веснушки, разбросанные по скулам, довольно мягкие черты, которые показались ей угловатыми в темноте сада. Пальцы сами скользнули вперёд, прежде чем она успела себя остановить. Кожа была тёплой. Каракалла замер. Его глаза медленно расширились, передавая всплеск эмоций, которые невозможно было прочитать. Гета тоже не двигался. Он наблюдал, не вмешиваясь, не пытаясь ничего пресечь, просто выжидая, к чему приведёт эта странная вольность. — Хорошо? — Лукреция мягко улыбнулась, её подушечка пальца легко мазнула по его щеке. — Мне показалось, что вы испачкали кожу немного. Прошу прощения. Она убрала руку так же легко, как и прикоснулась. Балкон погрузился в звенящую тишину. Она не спеша развернулась и направилась к выходу, оставляя после себя шлейф тонкого аромата масла и вина. На прощание она слегка кивнула Гете. Тот, едва заметно сжав губы, вернул жест, молча провожая взглядом её фигуру, которая постепенно растворялась в тенях колоннады. Спустя минуту или чуть более, старший из императоров вышел из оцепенения. Его плечи вздрогнули, будто он сбросил с себя чары неожиданности, и, оттолкнувшись от мраморного пола, рывком приблизился к перилам, опершись на них с ненужной резкостью. — Зачем врал? — Я не врал. Каракалла скосил на него взгляд, в котором сквозила острая насмешка, словно он заранее знал, что Гета не скажет правду. — Ты трахал её? Гета чуть замедлился с ответом. Этого было достаточно. — О, ты трахал её, и ты хочешь ещё. У тебя всё на лице написано, — усмехнулся Каракалла и, запрокинув голову, коротко расхохотался. Но смех резко оборвался, сменившись внимательной задумчивостью. Он снова уставился прямо перед собой, в ночь, где внизу, за пределами дворцового балкона, простирались тёмные силуэты садов. — Но ты не хочешь делиться, — произнёс он, как бы заключая что-то для себя. Гета сжал пальцы на мраморной поверхности. — Кара, давай оставим этот разговор. Гости ждут. Но старший, казалось, даже не услышал. — Мы всегда делим всё. Почему? Почему ты не хочешь делиться? Голос его стал напряжённым, а внутри, как раскалённое ядро вулкана, закипала ярость, готовая вырваться наружу. — Каракалла… — Мне не нравится, что ты лжёшь мне. Из-за женщины. — Я просто не посвятил тебя в подробности. — Ты так не делаешь обычно. Гета чуть наклонился вперёд, удерживая равновесие, прежде чем медленно повернуть голову к брату. — Откуда ты знаешь? Это было произнесено нарочито спокойно. Он знал, что лучший способ сменить тему — направить гнев Каракаллы на себя. — Дразнишь меня? — старший нахмурился, будто изображая лёгкую обиду. Но его лицо быстро разгладилось, а затем, почти лениво, он добавил: — Она должна мне секрет, и она расскажет его. Хочешь ты этого или нет. С этими словами он медленно повернул голову в сторону выхода, словно ожидая, что в тёмном проходе до сих пор стоит Лукреция. И, глядя туда, улыбнулся.