-19-О тех, кто держался за руки, о боли, что разливается в тишине,о тех, кто делит постель,но не покой.

"Omnia mutantur, nihil interit." — ("Все изменяется, ничто не исчезает.") — Овидий (Метаморфозы, XV.165).​

На каменных ступенях лежал раб — безжизненный, с лицом, перекошенным в неясном выражении боли, будто его последняя минута была отмечена не столько страхом, сколько мучительной телесной конвульсией. Ни капли сочувствия не вспыхнуло в груди младшего императора — впрочем, необходимость переступать через остывающее тело вызывала раздражение.Одна лишь мысль случайно коснуться его — мерзко холодила кожу. Он раздраженно сжал губы, недоволен тем, что путь оказался таким... осквернённым. Поднявшись в верхний сад, Гета остановился. В полутьме ночи две фигуры казались почти статуями. Каракалла стоял, прижавшись щекой к груди Лукреции, словно пытаясь спрятаться в ней. Его глаза — широко раскрытые, затуманенные — были обращены в сторону брата, но взгляд скользил мимо, не фокусируясь. Ни ярости, ни тревоги — только пустота. Пальцы крепко сцеплены в замке за её спиной, и казалось, он вовсе не осознаёт происходящее, будто растворился в зыбкой дымке своих иллюзий. Гета невольно напрягся. Ему не нравилось то, что он видел. Поза казалась чересчур близкой, жесты — слишком личными. Внутри всё кипело от раздражения и странного, не до конца осознанного негодования. Он не понимал, зачем та его гладила, зачем шептала что-то — негромко, губами, пересохшими от волнения. И что, чёрт побери, происходило между ними? Это выглядело неправильно. Лукреция внезапно подняла голову, и их взгляды пересеклись — ровно в тот миг, когда время, казалось, задержало дыхание. Даже на расстоянии Гета уловил мерцание влаги в её глазах — не слёзы, но предвестие их. В отличие от следов на щеках его брата, ещё не высохших, эти капли не осмелились сорваться. Девушка едва заметно покачала головой, как будто стремилась предостеречь, остановить его шаг. Ветер ворвался на террасу, нарушив плотную тишину. Его порыв растрепал волосы всем троим, как будто природа сама вмешалась в их молчаливую сцену. Каракалла резко вздрогнул, зажмурился — так, будто в нём внезапно отозвалась давняя, глубинная боль. Он склонил голову, уткнувшись в грудь Лукреции, и зашептал неразборчиво, глухо, словно слова сами теряли форму, прежде чем достигали воздуха. По его телу пробежала дрожь — кожа покрылась мурашками, поддавшись прикосновению ночного холода. Руки на талии девушки сжались сильнее, его объятие стало тисками — невыносимыми в своей силе. — Брат, — подал голос младший, заметив, как дрожь усиливается. Он сделал шаг вперёд, сокращая между ними расстояние. Но Каракалла, казалось, не слышал — его дыхание становилось всё более прерывистым, плечи вздрагивали. Лукреция смотрела на него растерянно, безуспешно пытаясь освободиться. — Каракалла, ты причиняешь боль, — сказала она сдержанно, но достаточно громко, чтобы он мог услышать. Ответом стало лишь ещё более жёсткое сжатие. — Каракалла! — повторила она уже резче, сжав его волосы у корней. И в тот же миг он резко отпрянул, словно проснулся. Отпустил. Почти оттолкнул её — так стремительно, что между ними сразу образовалась пустота. Между ним, девушкой, и его братом, который теперь стоял рядом, выпрямившись, как будто собирался встать между ними, если потребуется. — Его нужно отвести в покои, — прошептала Лукреция, не поворачивая головы. Её взгляд оставался прикован к Каракалле — к его напряжённому, искажённому лицу, будто вырезанному из мрамора, но живому, дрожащему от внутренней бури. — Я сам разберусь. Можешь идти, — так же тихо, но с холодной сдержанностью, ответил ей Гета. — О чём вы шепчетесь?! — резко, почти выкрикнул Каракалла, нарушая их осторожные переговоры. Голос его разнёсся по террасе, резкий, как треск поленьев в костре. Он чуть покачнулся, будто ветер толкнул его, как ломкую ветвь оливы. — Уходи, Лукреция, — голос Геты стал резче, чуть громче, его раздражение нарастало. Он даже сильнее упёрся ногами в холодный мраморный пол, будто готовился выдержать удар. Но глаз от брата не отводил. — Я хочу помочь! — вскрикнула она, не сдержавшись. — Ты уже сделала достаточно. Ступай в свои покои. Считай, что я приказываю. — Милостивые боги... ну почему ты такой... такой невыносимый! — вспыхнула Лукреция. Они едва не начали спорить, уже шипели друг на друга, словно две разгневанные змеи, сплетённые в один клубок. И вдруг — Каракалла зашелся смехом. Неожиданным, чужим, неуместным. Он вскинул голову к небу, и хриплый хохот сорвался с его губ, напоминая скорее всхлип. В его ушах звучали чужие, пугающие голоса — будто со всех сторон. Они шептали, звенели, искажались. И на фоне этого шума Лукреция с Гетой показались ему почти смешными, нелепыми в своей ссоре. Но всё равно… приятно. Приятно, что спорили из-за него. Как отец и мать, когда-то давно. Девушка злилась по вполне осязаемой причине — именно она первой нашла старшего, именно ей удалось, как ей казалось, успокоить его, хотя бы ненадолго. Их зыбкий покой рухнул, как только появился второй император. Гета же кипел по-своему: он чувствовал, что нестабильность брата может вновь разгореться в любую секунду. И он был к этому готов — привык, научен. Он мог удержать Каракаллу, если потребуется. Но защитить Лукрецию, находясь в её покоях — не смог. Это осознание задевало. Его мужская гордость, и без того надломленная этим вечером, болезненно откликалась на любую новую трещину. Он не хотел больше чувствовать растерянность. Не позволял себе. — Опять стоите вдвоём, будто заговорщики. Как будто собираетесь напасть, — проговорил Каракалла, усмехаясь, заканчивая свой странный, нервный смех. — Никто не нападает на тебя, брат, — спокойно, но твёрдо ответил Гета. Он и вправду не понимал, откуда такая трактовка. — Ты ведь сам сбежал, — вставила Лукреция, не глядя на него, словно бросила фразу в воздух. В тот же миг стоящий рядом император обернулся к ней, метнув взгляд с явным неудовольствием. Каракалла замер, едва приоткрыв рот. Её слова эхом отразились у него внутри, оседая неровно. Ведь правда — это он первый отшатнулся, отступил, оставил их. В висках отозвалась тупая пульсация, боль заколыхалась в голове, будто молоток бил по внутренней стенке головы. Прохладный ночной ветер снова скользнул по коже, напоминая о приближении дождя: небо хмурилось, тяжело дышало. Лукреция медленно двинулась к нему — шаг за шагом, уверенно, с открытыми ладонями, как если бы подходила к раненому зверю, показывая, что не несёт угрозы. Она не отвела взгляда. Её шаг был твёрд, исполнен намерения. Гета задержался на мгновение. Его шаги последовали не сразу — словно он колебался между необходимостью и внутренним сомнением. Раздражение всё ещё не оставило его, но теперь оно смешалось с настороженностью, вниманием к каждому движению брата. — Нам нужно уходить, — сказала Лукреция тише, чем прежде. В её голосе не было больше гнева — только усталость. — Посмотри, как здесь холодно. Каракалла молчал. Его взгляд скользнул по лицу молодой вдовы, освещённому лунным светом — оно казалось почти призрачным. Бледные, как мрамор, щёки, резкие скулы, выдающиеся под тонкой кожей — она и сама выглядела как человек, давно не знающий сна. Тёмные волосы подрагивали от ночного бриза, обнажая шею, на которой чётко виднелись темно-синие следы — недавние, грубые, как память о чьих-то руках. И в этот момент он вспомнил. — Пчёлка?.. — спросил он неожиданно мягко, почти по-детски. Лукреция остановилась.Она поняла: только сейчас он узнал её по-настоящему, осознал до конца. Это было неприятное, щемящее чувство, но она не позволила себе замереть надолго — просто продолжила идти. — Пойдём, — повторила она настойчиво. — Слышишь меня, Каракалла? Он шагнул вперёд, как будто выныривая из тягучего, мутного сна. Его рука резко сомкнулась на её запястье — с той самой живостью, которую бывает трудно ожидать от человека, только что пребывавшего в полубезумном состоянии. Затем он поднял глаза и встретился взглядом с Гетой. Протянул ему руку. Тот ответил сразу, без промедления, обхватывая ладонь брата. Их пальцы сомкнулись крепко, и они смотрели друг на друга молча. Порыв воздуха занёс на террасу первые капли — дождь начинал моросить, тонкой пеленой касаясь ног и лиц. Влажная струя прохлады проникала под туники, предвещая скорую перемену в небе. — Пойдём, — вновь позвала Лукреция, не отпуская.Она взяла и младшего за руку — без лишних слов, как будто по наитию, и повела их к лестнице.

***

Все трое добрались до покоев Каракаллы, всё ещё не разжимая рук — не по причине близости, но потому что он держал их слишком крепко, почти с усилием, словно цеплялся за реальность. Однако с каждым шагом черты его лица мрачнели, веки подёргивались, и пульсирующая боль в голове, казалось, разрасталась, набирая силу. Когда они пересекли порог спальни, император едва не застонал, длинно выдохнул, отпустил руки спутников и вцепился в виски обеими ладонями, будто пытаясь сжать череп изнутри. Он не дошёл до ложа — почти осел на пол, согнувшись, как старик. Гета тотчас опустился рядом, обхватил его руки, пытаясь оторвать их от головы. Но Каракалла зашипел от боли — тупой, давящей, безжалостной. Он завалился на брата, скрипя зубами, почти всхлипывая. Его тело вздрагивало, извивалось, как будто внутри что-то боролось, не давая покоя. Гета крепко прижал его к себе, удерживая, как удерживают одержимого, и прислушался к бормотанию — бессвязному, рваному, но с каждой секундой всё громче. — Уходи, — бросил он, резко взглянув на Лукрецию. Она замерла на месте, осматривая обоих. Лишь на краткий миг их взгляды пересеклись — её, и Геты. В этом взгляде было предостережение, и что-то ещё — суровое, неумолимое. Лукреция кивнула, движение было едва заметным, но в нём читалась внутренняя борьба. Лоб пересекла складка — тонкая, как трещина. Уже подходя к дверям, она заметила золотой браслет на низком столике. Он лежал отдельно от прочих украшений, будто ждал момента. — Гета, — позвала она негромко. — Уходи, — рявкнул он, не оборачиваясь. — Надень его. Когда разберёшься... Хорошо? — Что? — Надень ему на руку. Когда уснёт. Она не стала объяснять, не стала просить — просто ушла, не оглянувшись. В груди всё горело от усталости, в горле стоял тугой ком. Захотелось выдохнуть — тяжело, судорожно, но в коридоре уже собрались взгляды: несколько пар глаз — прислуга и преторианцы — внимательно, с изумлением смотрели на неё. И потому она прошла мимо, скрываясь в темноте, с ровным лицом, не позволяя себе ни малейшего проявления чувств.

***

Флавий не мог уснуть этой ночью — слишком многое продолжало клокотать в мыслях после изматывающих переговоров и напряжённого ожидания, предшествовавшего им. Хотя сам заговор удалось предотвратить, гнетущее ощущение надвигающейся угрозы не отпускало. Было ясно: всё ещё не закончено. Напротив — впереди лишь больше смуты. Он не был наивен. Умный и наблюдательный, с необычайно тонким чутьём, Флавий всегда ощущал, когда в воздухе сгущается нечто опасное. И именно это внутреннее ощущение приближающегося — пусть ещё неясного — бедствия не давало ему покоя. Капли дождя ритмично ударялись о каменные плиты Палатина, складываясь в настойчивый, неуютный ритм. Советник медленно приподнялся с ложа, стараясь не разбудить супругу — её дыхание оставалось ровным и безмятежным. Она спала, как и всё остальное крыло. Он — нет. Тихо, почти неслышно, он покинул покои. Первоначально Флавий и не планировал оставаться во дворце на ночь, но после событий дня — и особенно после неожиданного разоблачения заговора — решил задержаться хотя бы до момента, когда иностранные послы покинут Рим. Остались считанные дни. Императоры не возражали, разумеется. Гостевое крыло было просторным, с множеством свободных спален, а сам Флавий — не только государственный советник, но и человек, давно принятый в ближний круг правителей. Он вышел в коридор, навстречу прохладе, принесённой вечерним сквозняком и сыростью дождя. Воздух был свежим, тяжёлым от влаги и камня. От сопровождающих слуг и преторианцев он вежливо отказался — не было нужды. Дворец спал, а он знал каждый его поворот, каждый коридор, словно свой собственный дом. Свернув в очередной раз, Флавий направился в сторону садов, проходя мимо стройных колонн и расписных стен, мерцающих в тусклом свете ночных лампад. Уже собираясь выйти во внешний двор, он вдруг передумал и повернул к малому саду — уединённому уголку, где царила тишина, столь необходимая ему в эту ночь. Советник шёл неторопливо, каждый шаг отмеряя с безмолвной сосредоточенностью. Мысли вновь начали захватывать его целиком, и он даже слегка сбился с пути, не заметив этого сразу. Когда впереди появился слуга — мальчишка, семенящий вприпрыжку, с напряжённым выражением лица, — Флавий едва не столкнулся с ним. Мальчик был чем-то явно встревожен, взгляд его метался, дыхание сбивалось. Флавий задержал взгляд, но вопросов задавать не стал. Тишина, наполнявшая пространство, казалась почти осязаемой, как ткань, которую не хотелось рвать грубым словом. Возможно, слуга просто испугался — увидев в ночной тени внезапно появившегося советника. Пройдя ещё немного, Флавий остановился у небольшой архитектурной ниши — открытый балкон, выходящий на малый сад. Он подошёл к мраморным перилам, опёрся руками, всматриваясь в темноту и вдыхая влажный воздух, пропитанный ароматами фикуса, мирта и розмарина. Было свежо, и на мгновение — спокойно. Но за спиной, в глубине коридора, послышались шаги. Хлопки босых ступней по каменному полу были странно громки, будто человек шёл неуверенно или спешил, не заботясь о шуме. Флавий выглянул из балконной ниши — не слишком резко, но, как оказалось, неожиданно. Тишину пронзил короткий, испуганный женский вскрик. Флавий сразу узнал силуэт — несмотря на полумрак, несмотря на странность ситуации, он узнал её безошибочно. — Лукреция? — удивлённо произнёс советник. Сердце на миг сбилось с ритма. Девушка тоже вздрогнула — но, распознав голос, быстро успокоилась. Голос знакомый. — Ты что здесь забыл в такой час? — спросила она. — Не спится. А ты? — отозвался Флавий буднично, почти равнодушно. — Тоже не могу уснуть. Я и не знала, что ты во дворце, — голос её оставался сдержанным. Она не сделала ни шага навстречу, оставаясь в полумраке, будто нарочно не желала показываться. Флавий прищурился, вглядываясь в тень. — Этой ночью, похоже, половина резиденции не спит, — заметил мужчина, и его густые брови едва заметно дрогнули в раздумье. — Верно, — отозвалась Лукреция и, будто спохватившись, добавила: — Я, пожалуй, пойду. Не стану мешать твоему уединению. Она развернулась, явно направляясь туда, откуда пришла. Покои императоров находились как раз в той стороне. Флавий всё ещё не мог разглядеть её лица — свет не доставал, силуэт оставался расплывчатым. — Ты же шла в противоположном направлении, разве нет? — усмехнулся он негромко. — Решила выйти в сад. Свежий воздух, возможно, прояснит мысли, — ответила она после паузы. — Прекрасно, я как раз туда направлялся, — заметил советник, делая шаг в её сторону. — Флавий, буду признательна, если позволишь мне побыть там одной. — Лукреция… — он шагнул ближе, но молодая вдова уже осторожно шла прочь, туда же, откуда изначально появилась. — Всё в порядке, — бросила она, не оборачиваясь. Флавий нахмурился. — Почему ты босиком? Лукреция не сразу отреагировала. Только звук её лёгких, незащищённых шагов по мрамору давал понять, что вопрос был уместен. — Откуда у тебя такая страсть к расспросам? — с раздражением ответила она. — Простое беспокойство. Не более. К тому же… Цезеллия... — Я не настроена обсуждать что-либо, — отрезала, на этот раз жёстко, без всяких полунамёков. Но в какой-то миг любопытство, набравшее внутри силу прилива, захлестнуло Флавия с головой. Он рванулся вперёд, перехватил её за предплечье и потянул ближе. Лунный свет полоснул по лицу, осветив до деталей. То, что открылось взгляду, заставило забыть обо всём. Спутанные волосы, лицо побледневшее, следы на шее — грубые, синюшные, как от удушья. Туника — слишком лёгкая для прогулки и совсем не та, в какой выходят в ночной дворец, была испачкана кровью в районе талии и выше. — Юнона милостивая… — выдохнул советник, крепко обхватывая её за плечи. — Что с тобой? — Всё в порядке. Это не… — замялась, будто пыталась подобрать слова. — О, Флавий… ты так не вовремя. — Ты ранена? — Нет. — Императоры? Легкий кивок стал ответом. Значит, с братьями всё нормально. Взгляд Флавия вновь скользнул по шее — следы выглядели пугающе, но были уже в фазе проявления, не свежие. Такие синяки не проступают за считанные минуты — нужно время. Он это знал, и от того становилось только тяжелее. То, что увидел — лишь вершина чего-то, скрытого глубже. — Каракалла? — тихо спросил, подразумевая следы увечий. — Немного… буйствовал, как это с ним бывает. Ты ведь и сам знаешь. — произнесла без эмоций, будто речь шла о чём-то привычном. — Я имел в виду другое... — Ничего такого, ради чего мне следовало бы звать тебя на помощь, — перебила, снова.— Всё в порядке. Но всё равно… благодарю. — Братья бывают жестоки, Лукреция. Я знаю. Если я могу... — Прошу. Не обременяй себя этим. Позволь пройти — мы оба понимаем, куда я направлялась, — твёрдо сказала она. Флавий на мгновение замер, ошарашенный спокойствием в её голосе. Пальцы нехотя разжались, и путь был свободен. Лукреция пошла прочь, не ускоряя шаг и не оглядываясь. В полутьме её силуэт постепенно растворялся в коридоре.На белом мраморе её стопа оставила кровавый мазок.

***

Медлить вне покоев Флавий не стал — напротив, почти поспешно вернулся обратно. Встреча с подопечной императора оставила в нём сильное, тревожное впечатление, от которого хотелось избавиться, — проговорить, осмыслить, поделиться. Мысль будить Цезеллию вызывала внутренний протест: не хотелось лишать её покоя. И всё же, зная жену, он понимал — будь всё наоборот, она разбудила бы его без колебаний. Осторожно опустившись на край ложа, мужчина занял своё привычное место, и замер, глядя на лицо супруги. Мягкий свет масляного светильника скользил по чертам — спокойный лоб, линии губ, изгиб ресниц. В спальне царила редкая в эти дни тишина, укутывая пологами и каменные стены, и вдруг пришло сомнение: стоит ли тревожить её покой ради того, что, возможно, пока лучше оставить в себе. — Где ты был? — раздался голос, глухой от сна, но ясный. Глаза оставались закрытыми. Флавий вздрогнул: не ожидал, что супруга не спит. — Мысли не давали покоя. Вышел немного пройтись. — Ты зачастил в последнее время, — отозвалась она, почти шёпотом. — Встретил Лукрецию, — бросил вскользь, как бы между прочим. — В такую ночь? — глаза раскрылись. Цезеллия приподнялась на локтях, всматриваясь в лицо мужа. Его взгляд был смущён, волосы взъерошены, черты — напряжённые. — Что-то произошло? — Сам до конца не понимаю. — Перестань говорить полунамёками, ты не на заседании сената, милый. — Она выглядела так, будто дралась. Или как будто… сдерживала кого-то сильнее себя. — В каком смысле? — В самом буквальном, Цезеллия. — И ты оставил её одну?— укор прозвучал почти резко, но за ним сразу проскользнуло волнение. — Разве можно было иначе? Предложил помощь, она отрезала, резче обычного... — В её духе, — кивнула Цезеллия, усаживаясь выше. — Куда направлялась? — Судя по всему, в покои. — Откуда? — Можешь сама додумать. — Ты хочешь сказать, что они… — замолчала, не произнося титулов. — Что она могла пострадать от... — Не думаю, что это было нападение в привычном смысле. Скорее… будто кто-то усмирял льва. Или сам был тем львом. — Какая неуместная поэзия, Флавий, — тихо заметила супруга, но уже без иронии. — Помнишь, мы говорили о её шее? — Конечно. Вчера она скрыла её какой-то странной тканью… сказала, что раздражение, сыпь. — Она синяя. Вся. Будто чьи-то пальцы оставили следы. — О, милостивые боги... — выдохнула Цезеллия, уже полностью поднявшись на постели, тревога проступала во всём её облике. Супруги ещё некоторое время обсуждали ситуацию с молодой вдовой, перебирая в уме недавнюю встречу, поведение Лукреции, её слова и молчание. В конце концов пришли к решению: на следующий день, до начала пира, Цезеллия навестит подругу. Пусть без приглашения — но и ждать больше она не собиралась. Достаточно было намёков, обиняков и тени полуправды. В её отношении к Лукреции давно уже не осталось поверхностности. То, что когда-то начиналось как лёгкое, почти развлекательное знакомство — встречи на приёмах, обмен светскими фразами, — со временем приобрело иную глубину. Особенно после того, как положение вдовы неожиданно изменилось: столь резкая и необъяснимая смена статуса вызвала недоумение даже у таких, как Флавий и Цезеллия — людей, привыкших быть осведомлёнными о каждом повороте в верхах. Позже между ними состоялся откровенный разговор. Поддавшись какому-то внутреннему порыву, Цезеллия открылась, рассказала то, что скрывала даже от самых близких. Зачем — и сама до конца не понимала. Но Лукреция, хоть и не приблизилась в ответ, не отвернулась. Приняла доверие — но оставила между ними стену. Она держалась ровно, сдержанно, но не холодно. В ней чувствовалась мягкость. Не уязвимость, а доброта. Теперь же намерение Цезеллии было твёрдым: в этот раз она добьётся ясности. Больше никаких недомолвок. Хватит отступать. Если отношения и правда имеют ценность — пора действовать. С напором, которого раньше не позволяла себе проявить. Уснуть супругам так и не удалось. Когда разговор иссяк, оба легли, вытянувшись на прохладных простынях, и замерли — молча, каждый в своих размышлениях. Тишина не тяготила, скорее наоборот — помогала собраться с мыслями. Флавий, как часто бывало с ним в такие часы, невольно вернулся в голове к делам — привычка разматывать цепь событий, выискивая слабые звенья, была неистребима. Заговор не отпускал. Слишком многое осталось без ответа. «На личный допрос времени не нашлось — парфянская делегация уже находилась во дворце, и на плечи легло слишком многое. Вместо этого преторианцы прислали рапорт: — Пленный говорит, что Квинт подбил его на это дело. Называет его организатором. Утверждает, что тот пообещал награду и безопасность, если он подольёт яд в кубок посла. — А место встречи, если план провалится? — спросил Флавий, не поднимая взгляда. — Назвал. Всё предусмотрено. Но… — Имя связного? Кто должен был принять его, если бы всё пошло иначе? — Не знает. Говорит, Квинт назвал только условное место. И что связь держалась через доверенного слугу императора. — То есть через Квинта же? — нахмурился сенатор. — Именно. Парень настаивает, что больше ни с кем не контактировал. — Слабо прижимаете. Или разучились выбивать признания? — раздражённо бросил Флавий. — Недооцениваете меня, сенатор. — И не собираюсь переоценивать. Ступай. Принеси мне результат, а не оправдания.» Слова всё ещё звучали в ушах. Подозрения копились. История выглядела чисто на первый взгляд — и оттого вызывала наибольшее беспокойство. « Начало переговоров было напряженным, но всеми силами Флавий старался не выдать нервозности. Сначала было — молчание. Тягучее, как тень от колоннады, соскальзывающая по мозаичному полу. Четыре пергамента, перевязанные золотистой тесьмой, уже лежали на тяжёлом столе — нетронутые, как алтари до жертвоприношения. Гета первым коснулся печатей. Его пальцы — длинные, нервные — осторожно водили по краям сургуча, как будто он не искал подписи, а читал между строк. Каракалла, напротив, сидел прямо, с гордо откинутой спиной и резким, почти ленивым выражением на лице. Он не любил парфян, и весь зал это знал. Но сегодня он держался хорошо — возможно, даже слишком хорошо. Флавий уловил это. В его спокойствии чувствовалась наигранность, как в слишком хорошо выученной речи. Документы были нейтральны. Мир на пять лет, восстановление торговых путей, обмен гарантиями, допускающими свободное движение провизии, лекарств и тканей — всё, что Рим, увязший в завоевании Нумидии, не мог себе сейчас отказать. И всё же между строк чувствовалась иная тяжесть: обе стороны помнили прошлую войну, и хотя Рим был победителем, он не мог позволить себе ещё одну кампанию. Не сейчас. И всё же настоящий момент напряжения возник позже — тогда, когда парфянский наместник, старик с кожей цвета меди и голосом, будто пропущенным сквозь песчаную бурю, попросил внести формулировку: «...и подтверждает Парфия свой статус союзника, не ниже Рима по чести и достоинству». Фраза прозвучала почти буднично, но в зале мгновенно похолодало. Каракалла едва заметно склонил голову, словно не расслышал. Гета поднял бровь, но промолчал. А Флавий, наблюдая из глубины зала, поймал взгляд сенатора Гракха — и в нём была ухмылка. Ленивая, самодовольная. Словно он ждал не этого, но знал, что начинается. — Формулировка эта — не более чем жест уважения, — мягко пояснил один из переводчиков. — Мы ведь равны, как братья. Флавий чуть склонил голову, наблюдая, как Гета наклоняется к Каракалле, шепчет, затем выпрямляется: — Мы примем «друзья и партнёры, объединённые общей целью мира». Но не выше. Никогда не выше. Парфяне не настаивали. Просто переглянулись. Видимо, именно на этом и был расчёт: спровоцировать, проверить, сорвутся ли императоры. Не сорвались. Подставное письмо не появилось. А значит, заговорщики потеряли момент. Но Гракх больше не улыбался.» Флавий вновь возвращался мысленно к этой сцене, будто прокручивал древнюю запись, выгравированную на табличке. Слова, лица, интонации — всё вновь оживало в памяти с пугающей точностью. Особенно выражение Гракха — жёсткое, холодное, как сталь. Сенатор был явно недоволен. Сдержанность, проявленная молодыми правителями, вызывала у него откровенное раздражение. И неудивительно. Совсем недавно ему не оказали даже подобия такой мягкости. Ему — одному из старейших и влиятельнейших фигур Сената, признанному голосу традиции. А теперь — снисходительность, взвешенные слова, почти дипломатия. Но не к нему. К другим. Флавий не мог не чувствовать, что под видимой сдержанностью скрывался накал. Тот, кто привык управлять за кулисами, не прощал игнорирования. И если Гракх решил, что его обошли вниманием — значит, это будет иметь последствия. Неприятные. Тонкие. Ядовитые, как капля яда в вине. «Парфяне располагались полукругом напротив трона, где восседали императоры, чуть приподнятые над остальными. Слева от братьев — Флавий, в качестве советника, справа — префект преторианцев и посланник из Африки. Сенаторы рассаживались чуть ниже, в два ряда вдоль стен, строго по рангу и статусу. Флавий лично добился, чтобы Скапулла и Пизон оказались ближе к краю. Он и не скрывал этого — сначала предложил изменить порядок по формальному признаку «по текущей активности в совете». Конечно, Скапулла возмущался, требовал пересмотра, но получил сухой отказ. Даже более того — Флавий, не стесняясь, сказал вслух: — Если вы столь редко посещаете заседания, стоит привыкнуть к новым местам. Пизон был тише. Это была маленькая победа. Пока что. Флавий уже подготовил двоих: юного, но смелого Марка Цецилия и молчаливого, наблюдательного Авла Корнелия Руфа — двоих, кто не боялся Каракаллы, но симпатизировал Гете. Они ждали своего часа. Флавий не расслаблялся. Когда скользнул глазами по рядам, его взгляд случайно зацепил магистрата Марция — невысокого, с лицом, как резное древко копья. Тот, казалось, не слушал переговоры. Вместо этого он искоса переглянулся с Калвисием — одним из старейших сенаторов, сторонником Скапуллы. И хотя выражения на их лицах не изменилось ни на йоту, Флавий ощутил это кожей: момент, мгновение, тайный жест. Ничего, кроме подозрения. Но иногда — этого достаточно.» Мужчина приподнялся, почти садясь, и устало провёл ладонями по лицу, задержавшись на висках. Кожа ещё хранила прохладу ночи, но воздух уже начал меняться. Сквозь тяжёлую тень в комнату медленно проникал рассвет. Лучи света пробивались через узкое окно, оставляя золотистые полосы на каменном полу. « Речь шла о внешней торговле и восстановлении маршрутов через горные перевалы. И именно тогда один из римских представителей — молодой сенатор Авий, которого сам Скапулла когда-то продвигал в комиссию — обронил с безупречной учтивостью: — ...а каково будет мнение восточного наместника, когда, разумеется, он подтвердит нашу трактовку договорённостей лично? Фраза прозвучала ровно, почти буднично. Но в зале стало тише. Один из парфян — тот, что был известен в прежние годы своими сомнительными связями с армянскими вассалами — поднял брови. И хотя ничего не ответил, даже переводчик замешкался на секунду. Скапулла при этом не моргнул. Лишь сделал лёгкое движение рукой — будто отбрасывал крошку со стола. Невесомый, почти машинальный жест. Сигнал? Привычка? Или плохо скрытое раздражение? Он не мог утверждать наверняка. Но слишком уж вовремя прозвучала фраза, слишком уж точно она легла в ткань напряжённого разговора.» « Каракалла, поначалу насупленный, к финалу переговоров буквально расцвёл: его несло, как ветер по Форуму в первые дни весны. Он даже разговорился с одним из парфянских послов — о винах, лошадях и, к изумлению всех, стал цитировать неизвестные строки поэзии. Гета лишь молча хмыкнул, но, наблюдая за братом, не скрывал, что доволен. Соглашение было заключено. Подписи поставлены. Мир продлён на пять лет. Торговля — открыта. А Скапулла… Скапулла стоял в тени. Не аплодировал, не качал головой, не выказывал ни одобрения, ни недовольства. Он просто смотрел вверх, изучая своды зала, будто внезапно нашёл в лепнине сюжеты куда важнее мирного договора. Так ведёт себя человек, у которого план провалился.» Цезеллия вздохнула и повернулась набок, лицом к мужу. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом: — Стоит хоть ненадолго прикрыть глаза. Дай себе покой. Сон вылечит больше, чем рассуждения. — Голова раскалывается, — пробормотал Флавий. — Перестань снова возвращаться к тому, что уже случилось. Бесконечное перебирание деталей не даёт прозрения. Иногда, чтобы понять, нужно отпустить. Ты вымотан, любимый. Дай себе передышку. Ответом стало лишь кивком. Он медленно опустился на ложе, позволив телу наконец расслабиться, и обнял жену, прижимая к себе. Её ладонь легко скользнула по его плечу, будто смягчая остаточное напряжение. Покой всё же пришёл, хотя бы на время. Сон не был глубоким, не был безмятежным — но всё же это было забвение, хоть и хрупкое, как тонкий слой воды на мраморе. К сожалению, даже этот краткий отдых судьба не позволила растянуть. Утро не собиралось ждать.

***

Лукреция находилась в купели уже непозволительно долго — в древнем мраморном обрамлении, подле колонн и фресок, изображающих нимф и богинь, она казалась выброшенной в одиночество, чуждой миру, что изображал идеал. Вода, в которой привыкли расслабляться, очищаться, теперь стягивала кожу, как свинцовая масса. Прозрачная и при этом — вязкая, будто задерживала её здесь, не позволяя выйти. Всех слуг она прогнала ещё с рассветом. Не криком, нет — взглядом.Она осталась одна. И пустота вокруг напоминала, как на самом деле мало у неё власти над собственной судьбой. Сон не приходил. Да и не нужен был. Свет — золотой, плотный, как мёд — пробивался сквозь оконные проёмы, рассыпаясь по каменному полу. Но вместо уюта он причинял боль: глаза резало, веки сводило. Всё тело болело от переутомления, но ум не отпускал, не давал провалиться в забвение. Скомканная туника — испачканная в крови, смятая, отвергнутая — валялась у края купели. Ткань потемнела, засохшие пятна проступили почти чёрным. Этот кусок материи был как знак — свидетельство того, что ночь случилась не во сне. Лукреция положила голову на мраморный выступ, не заботясь о холоде — он, напротив, был единственным, что напоминало, что она жива. Тело вытянулось в воде, обнажённое, уставшее, ломкое, как фарфор. Мысли били в виски, как осиные жала. От количества воспоминаний становилось физически дурно. Как подопечная императора, она должна явиться на пир. Это долг, и от него нет отговорок. Но как предстать перед всем Римом в таком виде? Ладонь прошлась по шее — кожа была исполосована синяками, тяжёлыми, болезненными. Уродство, не поддающееся маскировке. Сознание отказывалось подбирать решения. Усталось сковывала, словно цепь. Челюсть сжалась, дыхание сбилось. Лукреция зарылась в воду, с головой.Погрузилась, словно желая исчезнуть, раствориться, забыться. Пусть римские боги закроют над ней свод. Пусть камень замолчит. Но даже в этом безмолвии её преследовали образы. Рыжие волосы — как пламя. Каракалла, прижимающийся к груди, как ребёнок. Гета встревоженный, с дрожащими пальцами. Каракалла, целующий, Гета — стоящий на коленях. Тела слуг, безжизненные. Петля из рук на шее — Гета снова. Темнота ночных покоев. Каракалла — вновь, но как будто не он. Тело вздрогнуло. Молодая госпожа вынырнула резко, будто из-под воды её выдернули. Захлебнулась. Глоток воздуха в грудь — и рваное, бессильное дыхание. Спрятаться больше было некуда.